Ласковая

«На улице херачит ливень, а я здесь и… блять, откуда во мне столько усталости?» Глеб стоял за кулисами чуть ли не перед самыми ступеньками маленькой стальной лестницы, что вела на сцену. Мир для него на тот момент делился на следующее: были люди по ту сторону, орущие его имя вызывающе и пошло, и был ещё один человек, но уже совершенно по другую сторону, человек, который шёл из самой его души, вырастающий за его спиной, продолжая его самое, порой помогая двигаться дальше, а частенько и увеча самыми немыслимыми, жестокими формами. Всякий раз, как ему нужно было выйти на долбанную сцену, всё делилось на два, и он был бы рад определиться с выбором окончательно, но что-то шло не так, потому что… Толпа, а может, было человек сто всего лишь, или тысяча, — «Да похуй! Пусть их там и сотни тысяч» — сгорала от нетерпения, пока Глеб пытался настроить себя, починить в себе мысли и перестать видеть мир категориями «они» и «его Оленька». Именно она была тем, кто корёжил его невыносимо и без исхода каждый раз, как время толкало его на сцену. Он ненавидел эти моменты от всей души, потому что они напоминали ему о выборе, который приходилось делать скрепя сердце. Он стал звездой — стал ли? — казалось, назло ей, чтобы доказать ей ошибочность её веры и принципов, просто чтобы утереть ей нос и гордо вдавить лицом в произнесённые с высоко задранным подбородком и блеском в глазах слова: «Твоя любовь не стоит ровным счётом ничего». Но только она стоила ему всего, всей жизни, признания и музыки, её любовь стоила ему выбора, который он делал вновь и вновь, ломая в себе надежду всякий раз, потому как выбор Глеб делал неправильный. Снова. Он, блять, снова выбирал свои железные амбиции и с окровавленным сердцем поднимался на сцену. Стыдясь признать перед самим собой, что он здорово облажался, мозг его напрягал все свои силы, только бы заглушить вспыхивающие перед глазами картинки Оли и её слова, что вливались без спроса в уши. Она ведь готова была предложить ему не просто всю себя, но всю музыку, своё тело, любовь и жизнь, но Глеб посчитал это малым и скучным, недостойным, а посему и вынужден был страдать. «Не раскисай, сопляк!» От этого приказа самому себе должно было стать легче, так ему по крайней мере казалось. Легче не стало, ведь впереди его ждал концерт, к которому он не был готов. Все его силы куда-то испарились, язык как будто бы распух, а сам он исхудал и обнищал до такой степени, что рёбра готовы были проткнуть кожу на животе. Он всё равно что падаль, из последних сил старающаяся доказать Оле свою правоту. А она стояла позади, ведь стояла, Глеб был в этом уверен, и скалилась, ухмылялась и точила когти, чтобы впиться ими ему в спину, так подло и бесчеловечно, чтобы рвать его на части, исполосовать и обглодать, она дышала ему в самый затылок и радовалась, ведь её взяла в который раз. Глеб и сам не понимал, почему позволял этому случаться, как мог допустить её в свою жизнь, в своё нутро настолько глубоко, что она имела над ним столь большую власть, но… Оля задевала его самолюбие, отчего ему хотелось утереть ей нос — ох боже! — как он жаждал утереть ей нос и при встрече сказать: «Я счастлив». Враньё. Он глубоко несчастен, и пока это возможно скрыть, пока он в силах притворяться и брать на себя роль властителя своей судьбы, Глеб будет продолжать идти вперёд, тайно от себя самого лелея надежду на поддержку своей самой огромной, самой ненасытной… ошибки? Он задерживался, казалось, на целую вечность, а в реальности прошло не больше пары секунд. Тело — сплошное дерево, такое же неуклюжее и гадкое, ладони вспотели и его вот-вот настигнет мандраж. Глеб глубоко вдохнул и выдохнул, убеждая себя, что он всё делает правильно. Ведь не впервой выйти на сцену, отыграть свою роль и вновь вернуться в боль. Когда-то давно, юный и горячий, максимально уверенный в своей исключительности, он отказался от того, что само шло к нему в руки, отказался от Оли, будучи глубоко убеждённый, что он личность полноценная и вечная. Что ж, на собственной шкуре пришлось убедиться в заблуждении подобной мысли. Поле того как Оли не стало в его жизни, ему выпал шанс в полной мере прочувствовать, насколько гармонично она дополняла его, как искусно вплеталась в его жизнь, дышала вместе с ним, а теперь… Теперь он был совсем один, готовый выйти на сцену и доказать самому себе, что, чёрт возьми, оленёнок ошибся и он способен прожить без любви. Руки будто жили отдельно от него, они не подчинялись его воле, творили всякую хрень вроде той, что случилась секундами позже. Он поднял руки вверх совсем немного, как будто его дёрнул за нитки неумелый кукловод, а после его тонкие пальцы пару раз ударили по невидимым клавишам. Это было глупым ритуалом, который он проделывал всякий раз перед тем, как подняться на сцену. Что-то внутри Глеба орало до хрипоты, что этим он только копает себе яму, глубокую почти до недр самой земли, и умом он это понимал, но всё же… так было спокойнее, потому что так в первую их встречу сделала Оля, и ему приятно было думать, что это хоть немного сближало их. Желание, что горело в нём лет в пятнадцать, исполнилось. Он стал тем, кем велело сердце, достиг вершин и был даже несколько мгновений счастлив в своей сраной жизни, по-настоящему счастлив. Гастроли, деньги на счетах, успех — всё это далось ему ценой одной великой жертвы. Когда Оля была рядом, она виделась ему привычным, почти назойливым и лишним, а потом превратилась в мечту. Глеб никогда не думал, что можно мечтать о другом человеке так сильно и глубоко, как он мечтал об оленёнке. Эта мечта жгла его изнутри, сводила с ума и затрудняла дыхание, превращая всякую новую победу в пепел, ведь без неё, без её рук и огромных как диск солнца глаз. Руки опустились вдоль тела как балласт. Оля шепнула ему что-то на ухо, подтолкнула к сцене, сгорая от любопытства увидеть, как он будет корчиться от сожалений на этот раз, унижая себя в глазах всей толпы. Глеб сжал челюсти и, превозмогая себя, поднялся вверх по ступенькам туда, где его ждали. Как личность творческая, он заслужил одобрительные и радостные крики толпы, заслужил их внимание и уважение, их время и признание, но как человек, он находился в таком дерьме, что порой боялся собственного отражения в зеркале. Там ведь был совсем не человек, а некто падший, проклятый и забытый Олей, тот, кто потерял её. Несмотря на ощущение собственной размытости, как будто его разбавили водой в неправильной пропорции, Глеб знал своё дело. На сцене он редко позволял себе слабости, держа лицо. Он хорошо помнил слова своих песен, черпал из себя последние силы и, отрывая куски, растворялся в музыке. За спиной на огромном экране сменялась картинка, лучи света прыгали по сцене вслед за ним, а имя, которое кричала толпа, то самое имя, что горело за спиной, появлялось на просторах интернета в различных чартах, мелькало на афишах и было кому-то костью поперёк горла, — это имя готово было склонить колени перед ней. Многие снимали его на телефон, кто-то пел вместе с ним, наплевав на свою стеснительность, и Глеб смотрел в их лица и думал лишь о том, что они и близко не она. В них не было ничего похожего на Олю, они были слишком далёкими от неё, такими глупыми и радостными, что впору захлебнуться. Прошло всего пару минут, а он устал смертельно. Яркий свет сменился на тревожный фиолетовый, на сердце резь и жар по всему телу. Глеб продолжил петь, а наружу у него рвалось совсем другое, что-то о прощении, возможно, некая мольба. Встретить в толпе Оленьку было бы сущим безумием, но ведь помечтать об этом никто запретить не мог. Эта мечта порой доходила до полного абсурда, потому что Глеб убеждал себя в том, что она рядом, что она близко. Да, совсем рядом, дышит ему вновь в затылок и ждёт момента, чтобы заколоть. Наваждение спало, волоски на руках встали дыбом, и он с ещё большим усердием отдавал себя концерту в надежде, что так от него ничего не останется. Оля ведь не станет довольствоваться его костями, верно? Ведь не станет? «Чего тебе вообще от меня надо? Просто оставь меня в покое! Прекрати лезть в меня, прекрати, прекрати, прекрати…» Глеб бродил у края самой сцены, у ограждений. Внутри ни на миг не смолкали черти, вопящие о том, что он вот-вот совершит очередную ошибку. Да пусть и так, пусть очередная ошибка, но вдруг это поможет? Девушки, тянувшие руки вверх, были голодны. Их дикие пальцы хватали его за штаны, тянули ближе к себе. Кому-то удалось схватить футболку Глеба, зажать её в кулак и с такой силой дёрнуть на себя, что он был вынужден наклониться. Очередная рука, чужая и холодная, скользнула под футболку и коснулась кожи на животе. Признаться, Глеб ждал оглушения, мурашек по коже и напряжения, ждал салюта и облегчения, но то было чужое, да, чужое и мерзкое. Он мечтал совсем не об этих руках. Готовый плакать от собственного бессилия, Глеб сделал несколько шагов назад и поднялся на второй уровень сцены. В ловушке, в которую он загнал себя сам, он вновь ощутил волну жара. Футболка липла к спине, и волосы, влажные от пота, падали на лоб. Напряжение на сцене вынуждало его прибегать к курению. Небольшая пауза, которую он сделал, была вовсе не для того, чтобы перевести дыхание, но осознать своё кровотечение. Он закурил на сцене, пытаясь убедить себя, что это вовсе не его пальцы дрожат, а всего лишь свет. Да пусть лучше дрожит весь свет, чем он ещё раз осознает свою никчёмность. Отчего же так гадко на душе? Откуда вообще могла взяться эта тоска? Он откровенно не понимал, почему так долго расплачивался за одну единственную стоящую ошибку в своей жизни. Разве такое возможно, чтобы человек страдал изо дня в день по своей собственной вине? Этому должен быть конец, ведь так не бывает, чтобы даже самая маленькая мысль об Оле вонзалась в плоть холодным клинком. Глеб опустился на колени. Он что-то пел, всё закрутилось, завертелось и теперь «прощай сигарета, да здравствует песня». Осталось прогнать усталость, чтобы дышать стало легче. Может, попросить её ласково уйти? Да нет, что вы, с ума сошли, что ли, совсем уже? Попросить ласково, так, кажется, ему взбрело в голову? Ну так сожри разочарование, удавись им и запомни уже раз и навсегда, что ласка — это единственно лишь про Олю. «Боже мой, ласковая моя, как же я без тебя страдаю!..» В полном раздрае и лёжа на спине, Глебу вспомнился их мучительный разговор из декабря 2012 года. Он слишком хорошо запомнил её в момент её признания, истерзанную и готовую метать молнии глазами за то, что он вынудил её, несчастную и искалеченную, сказать. Оля появлялась перед глазами без разрешения и всегда в самый неподходящий момент. Он и сам не понимал, в какую именно минуту мысли его вернулись в прошлое к тому самому признанию в любви, которое, как он позже понял, стало для него самым сладким. Её «т-та», столь неловкое, нежное, сорвалось тогда с её губ и испугало Глеба до чёртиков. Она не Рилла, нет, не Рилла из Инглсайда, чтобы произносить «т-та» вместо «да», но одной лишь ночи было известно, как сильно Глеб жаждал услышать это «т-та» ещё хотя бы раз. Ему часто снились её руки, красивые и тонкие, играющие на фортепиано, и это сводило с ума, завязывало в узел лёгкие, заставляя рвано хватать воздух, разгоняя кровь. Сожаление о декабре того года топило его и давило сверху валуном, вынуждая прижаться к полу сцены сильнее. Глеб не понимал, что он такое. Внутри невообразимый кавардак, сосущая жизнь мгла и губы, что продолжали петь строки песен. Это не привычка, это напоминание, что если он будет и дальше заниматься музыкой, то будет ближе к Оле. Он сожалел о многом, не только о том, как плевался в неё грубостью, как насмехался над её словами и использовал, но ещё больше грудь ему леденила мысль, что он не познал её губы. Она виделась ему манящей и красивой, такой охуительно впечатляющей, что хотелось выть. И вот он вновь на коленях, под ревущие крики толпы руки потянулись снять футболку. Жара нестерпимая, а внутри что-то продолжало хлестать и бить по самому сердцу, опасно так и жестоко. Он бы хотел, чтобы Оля была его морем, бескрайним морем, в котором он плыл бы и плыл без устали, чтобы она обнимала его и целовала. Чудная мысль, шальная мысль, и он в синих водах, в её объятиях с чувством, что стал человеком. — Ненавижу тебя. Сука! — вырвалось у него из самых глубин души. Глеб не ощущал разницы между любовью и ненавистью, но с последним было проще, последнее было ближе и роднее. Он ненавидел себя за мысль, что сверлила виски, желая пробраться внутрь и свить там гнездо. «Если бы я мог выступить с тобой на одной сцене, оленёнок, я бы…»

***

Глеб сидел на широком подоконнике школьного коридора и следил за катившимися по стеклу каплями дождя. Грязное, серое небо нагоняло печаль, а двор школы пестрел зонтиками первоклашек, для которых первое сентября походило больше на праздник луж. Сперва дождь накрапывал осторожно и мягко, и первые пару минут от него можно было спрятаться под листвой деревьев. Линейка продолжалась, хотя Глебу уже тогда было понятно, что скоро все побегут внутрь, боясь промокнуть до нитки. Он не ошибся, да и сам промок немного. Белоснежная футболка неприятно липла к плечам, но теперь, будучи укрытым от непогоды, он смотрел через стекло на двор и тихо напевал себе слова песни, что гремела через наушники. Классный час был окончен, многие расходились по домам, а он сидел и размышлял о том, что это его последний год в школе, что совсем скоро всё изменится, и никакая непогода ему будет нипочём. Надо лишь потерпеть немного и… Неуклюжая и вся в белом, она оказалась сбитой старшеклассником. Глеб обратил на неё внимание лишь потому, что она была в белом, — блять, она была в белом, и её всё равно не заметили, налетели со всей силы — и на пол из папки, что она держала за пазухой, посыпались листы. Листы были самые обычное, не золотые, но Глеб ухватил взглядом, что там были ноты. — Простите, пожалуйста, я не хотела, — тут же стало лепетать это белое пятно. Она спешно наклонилась и принялась собирать листы, на которые кто-то успел наступить ногой. — Надеюсь, вы не ушиблись. Это вышло случайно, я, правда, не хотела. Глеб громко хмыкнул, потому что её бредовые слова казались дрянью, как и её коричневые туфли. Чтобы оценить её, ему хватило пары секунд: туфли на невысоком каблуке, серые носки с рюшами, белые хлопковые штаны с влажными пятнами и свободная блузка того же цвета с длинными рукавами. Ревущая до этого песня сменилась на тихую, будто сама музыка в присутствии этого недоразумения решила стихнуть. Запыхавшаяся, она кое-как сложила бумаги в папку и выпрямилась, откидывая чуть влажные волосы назад: — А вы не подскажите, где я могу найти?.. Вопроса она так и не закончила, потому как старшеклассник, сбивший её, давно испарился и, собственно, разговаривать ей было не с кем. Глеб с удивлением для себя отметил, что она виновато поджала губы. Чтобы скрыть свою неловкость, её руки поправили ремешок большой сумки, из которой торчала ручка зонта. Оглядевшись вокруг, она явно искала помощь, а в глазах её была немая просьба откликнуться на зов. «Бедствие! Трубите по всему миру! Звоните во все колокола!» — Глеб смотрел на неё и читал по её маленькой фигурке, готовой сжаться и раствориться, откровенный страх. Когда она заметила его, то улыбнулась, засияла и, не теряя ни секунды, направилась прямиком к окну. Глеб пожалел, что не ушёл домой, пусть у него и не было зонта, но лучше бы шлёпать в мокрых кроссовках там, на улице, чем сидеть теперь на подоконнике в жалком метре от… неё. Она была странной, приветливой и не просто доброй, а тёплой, как будто солнце, перед тем как скрыться за тучами, накачало её до отвала своим светом. Глебу это не понравилось, потому что незнакомо, во-первых, а потом её присутствие разыграло в нём интерес, который ему нахуй за бесплатно не сдался. — Привет! — она взглянула на него столь открыто, что он сразу провалился в голубизну её глаз. Незаметно от неё, он пробрался рукой в карман джинсов и сделал звук громче, но… Но она заметила это и смущённо улыбнулась, молча прося прощение. От волнения, будто в ней разливался океан, она запихнула папку в сумку, а руки спрятала за спиной. Нервы, натянутые до предела, выражались покусыванием губ. Глеб залип на её рот всего лишь на секунду, а после демонстративно отвернулся к стеклу. Просто свали отсюда к чёртовой матери, но вместо этого: — Вы не подскажите, где я могу найти кабинет директора? Кажется, я немного потерялась, — произнесла она и чуть поддалась вперёд, будто в следующее мгновение хотела вцепиться в его руку. — Мне сказали, что мне нужен четвёртый этаж, но я уже всё, наверное, здесь обошла, но так и не… — Первый этаж, направо от входа, — Глеб бросил ей это так сухо и резко, что она тут же прикусила губу. Да, спрашивать, где находится кабинет директора, у детей было не самой хорошей идеей: никогда не знаешь, кто решит над тобой пошутить. Её присутствие начинало выводить его из себя. Она продолжила стоять, будто её там приклеили намертво. Ну что с тобой не так? Убирайся отсюда, наконец! Исчезни! Но она смотрела на него и чего-то жаждала. Это желание буквально исходило от неё ощутимыми волнами, что накрывали Глеба. — Можно узнать, что вы слушаете? — она спросила это с такой надеждой в голосе, что у него язык не повернулся послать её. — Наверное, это что-то очень захватывающее. «Почему мне так больно тебе отказать?» Глеб протянул ей один из наушников, и она послушно подошла ещё ближе. На лице заблестела улыбка, а вся она сделалась такой ладной и чуткой, что… Его прошибло чем-то неземным, наверное, тем самым светом, что она хранила в себе, стоило её пальцам коснуться его ладони. Прикосновение длилось жалкое мгновение, за которое у него перевернулся весь мир. В наушниках уже орали Рамштайн, а Глеб открыл для себя кое-что удивительное и непонятное: ему хотелось большего. Она стояла совсем близко к нему, и он чувствовал исходивший от неё запах дождя и полевых цветов. Он зачем-то заключил, что даже на каблуках она была ниже его. Откровенно рассматривая её, Глеб всё ждал, когда она выдернет наушник и скажет, что такая грубая музыка совсем не для такой неженки, как она. Вот только она слушала с наслаждением, стояла и смущалась, рукой поправляя пряди волос за ухо: глупая, нелепая и в белом, ласковая. Она дослушала песню до самого конца, а после улыбнулась и произнесла: — Хотите послушать мою музыку? — Что? — ему показалось, что он не расслышал. Даже вытащил наушник и уставился на неё непонимающим взглядом, чуть хмуря брови. Она поставила сумку на подоконник у его ног, отчего Глеб весь подобрался. Заставила его напрячься, впасть в ожидание, а после, посмотрев коротко и так удивительно нежно, выставила руки вперёд и принялась играть на клавишах одного ей известного инструмента. Она принялась напевать мелодию таким чистым, крышесносным голосом, что у него сердце едва не пропустило удар. Внутри что-то затянулось в пружину, и Глеб ощутил себя полным глупцом, очарованным. Он смотрел на её руки и представлял, как они… у неё были тонкие запястья, длинные пальцы и светлая кожа. Она играла, так искусно перебирая пальцами, и пела для него одного, пока за окном лил дождь. После приложила к своим явно горячим от возбуждения щекам ладони, улыбнулась и с таким восхищением взглянула на Глеба, явно ожидая его вердикта, что едва не перестала дышать. Глеб сбежал от неё тогда. Бегство казалось ему тогда единственным выходом, потому что она так умела пленить, что…

***

Её плен, который с годами только усиливался, он ощущал до сих пор. Он сейчас бы многое отдал, чтобы вновь услышать, как Оля станет напевать ему, играя на невидимом фортепиано. Он поднялся на ноги с новой дырой на сердце. Боль была уже привычной, на неё Глеб едва обратил должное внимание, ведь всё равно никак не исправить и не вычерпать её. Он не мог назвать причины, почему на глазах у него навернулись слёзы, а сердце сжалось немыслимо. Просто ощутил себя вдруг потерянным, никому не нужным и одиноким, брошенным ею навечно. Внутри что-то рыдало куда сильнее и безутешнее, чем снаружи, просто внутренних слёз никто не видел. Глеб поднёс руки к лицу и прижал ладони к щекам. Случился очередной перелом, и по сознанию била чёртова мысль, что он так и не коснулся её губ. На его теле появились новые татуировки, но первая запомнилась лучше всего, врезалась в память и ушла камнем на дно. Да и запомнилась она по глупой причине, что её видела Оля, взволнованная на тот момент и удивлённая, такая смешная и… ненавижу, ненавижу, ненавижу! Окончание концерта Глеб помнил смутно. Кажется, был красный свет, очень много красного света и выкрики благодарности, которые он искренне ценил. Мысли вновь переключились на дождь, и в нём проснулось долбанное волнение, не промокла ли его Оленька. А если она в другом городе, если она не в Москве? Нет, нет, нет, только не это. Глеб обожал давать концерты в Москве по той лишь причине, что надеялся в толпе отыскать однажды Олю, но если она уехала, то… — Ненавижу, — шипел он себе под нос, спускаясь по ступенькам со сцены. — Урод, какой же я урод. На ватных ногах пройдя по узкому коридору, Глеб вошёл в гримёрку. Там его ждали его команда, организаторы концерта и ещё какой-то хлам, хотя всё, что не было связано с Олей, казалось ему мусором. Сама жизнь была свалкой. Он слишком глубоко пребывал в своих мыслях, не вникая в шум окружающих. Кто-то хвалил его выступление, организаторы набивали себе цену, хвастаясь своими стараниями, а он смотрел на них и едва различал их лица. — Всё нормально? — Коля, выступавший с ним на одной сцене каких-то пару минут назад, толкнул его в бок локтем. — Ты охуеть какой бледный. — Задумался кое о чём, — прислонившись ещё влажной спиной к стене, Глеб тяжело вздохнул. — Ты помнишь моего оленёнка? — Кого, блять? — непонимание на лице друга было таким ярким, что у Глеба невольно сжались кулаки. Ну да, конечно, как он мог помнить, ведь на ней помешался лишь он один. Это лишь ему одному Оля въелась под кожу, проникла ядом в кровь. — Мой учитель по музыке. Ты должен её помнить, — с нажимом произнёс Глеб. — Она ещё выкала всем, ходила с вот такими охеренными глазищами и… — Всё, всё, я её вспомнил. Она же таскалась тогда за тобой хвостом везде. — Я вот о чём подумал, — будто и не слыша, продолжил Глеб, — точнее, я об этом мечтаю. Я… я хочу выступить с ней на одной сцене. — Нахуй оно тебе вообще надо? Она же по классике больше, если я правильно помню, — Коля взглянул в глаза друга и всё понял. Он тут же весь выпрямился, а лицо его стало серьёзным. — Ты сейчас не шутил, — чуть ли не с испугом произнёс он шёпотом, — ты и вправду этого хочешь. Но только зачем, Глеб? Ты и так на высоте, сдалась тебе эта училка!? — Потому, блять, и хочу, что я на высоте, а её рядом нет. Понимаешь? — он сделал шаг ближе и столь пристально посмотрел другу в глаза, что тот тяжело сглотнул. — Я хочу её обратно. Отыскать бы её, пригласить выступить на одной сцене и целовать, целовать, целовать, слушать её напевы и… Глеб сожалел, что сломал ей руку.