Ласковая

Его аплодисменты внушили ей торжество. Ставили пьесу начинающего, но подающего надежды драматурга, и Оле отвели роль ответственного за музыкальное сопровождение. Произведение ей понравилось, несмотря на его смуту, но ещё больше ей понравилось его лицо, когда они встретились взглядом. Глеба она заметила первой, ещё стоя за кулисами и мысленно настраиваясь на выступление. Оля через тонкую щель, что походила больше на щель между зубами, поглядывала в зал, пытаясь угадать, сколько же там собралось народу, и увидела его. Она тотчас оторопела, невольно выпрямив спину, но через секунду уже взяла себя в руки и ощутила покой. Да, всё верно, она справится. Ей ничего не будет стоить сесть за фортепиано и исполнить свою роль, пока он будет сидеть во втором ряду и мучиться от мысли, какой она стала. И Глеб аплодировал ей, как и все остальные, но она знала, слишком хорошо и, наверное, немного с болью понимала, что свои аплодисменты он посвящал лишь ей одной. Потому что она по-прежнему была красивой, и он, как и прежде, хотел ей счастья, хоть последнее имело для него свою дефиницию. Оля притворилась, что с головой ушла в музыку, что ум её занят одним лишь выступлением, но украдкой всё же поглядывала в зал, и когда делала это, то непременно сталкивалась с ним взглядом. Ну что, любуешься ею? Она заставила его ум рьяно забегать, как крыс, прожжённых и голодных, что учуяли запах крови, и, казалось, ещё немного, и свершилось бы нападение. Потому что Глеб невольно поддавался вперёд, как если бы хотел стать к ней ближе, на что Оля поднимала уголки губ, усмехаясь. Подавись! Замурованное тяжёлыми тучами небо, казалось, просело настолько основательно, что вот-вот грозило упасть. Тёмно-синие волны набегали на золотистую каёмку, что из последних сил защищало солнце, и неудержимо рвались вперёд. Может, играли они с ветром, или, наоборот, за ним бежали, как будто за любимым — постичь это никто так и не решился. Да и какое дело людям до небесных развлечений, когда у них было своё, родное и земное, что думалось, только вытяни руку, как всё само придёт и ляжет в ладонь так, как и мечталось испокон веков. Декорации были волшебными, с этим согласны были все в зале, но он всё смотрел на неё, и руки его дрожали. Оля близко-близко, почти что рядом, а у него для неё нет ничего, кроме кровоточащего сердца. И если Глеб — человечество, то отчего оно такое жалкое? Разве можно потерять всё своё достоинство от одного лишь её вида, присутствия? Как-то это неправильно, и ему стало страшно, тошно. Он вновь не знал, как дышать, благодаря её за громкие звуки, что под её пальцами выхаркивал инструмент: это глушило гул в его груди. Приближение грозы звенело. Ожидание первой упавшей капли дождя столь тяжело отбивалось под кожей, что кто-то хмурился довольно неприлично, в любой момент готовясь разразиться благими проклятиями. Заворожённая всё равно что танцем, публика помалкивала. В декабрьский день Оля нарядилась в шоколадные ленты, которые вызвали в нём всплеск всякой дряни и только после тихое и мирное, нечто любовное. Вчера вечером она долго стояла у окна и прогоняла в голове мельчайшие детали своего выступления. Ей не впервой уже выступать в театре, но этот раз казался ей особенным. Внутри что-то подсказывало ей, что случится непоправимое, как если бы её кукловоду наскучило и он решил хорошенько повеселиться. Поэтому она довела до блеска своё кремовое платье. Под жар утюга попала не только кружевная вставка на подоле, но и сами ленты, на которые она смотрела долго- долго, а после улыбнулась и закусила губу. Глаза её сверкнули совсем не по-доброму, предвещая грозу не только природную, но и душевную, благо, Оля была готова ко всему. У Глеба крыша воспламенилась от её вида, и он долго смотрел в неё, смотрел на ленты, завязанные в бант на рукавах её платья, а она, сука, усмехалась. После выступления была зима, и она, одинокая и слегка потерянная, вышла на улицу. Кроме Глеба её там никто не ждал, никто не хотел её встретить, всем было плевать. Жёлтый цвет здания угнетал Олю, и она мечтала, чтобы кто-нибудь занялся реконструкцией театра и перекрасил его в серое месиво. Пальто грело хорошо, защищая от мороза, и она прошла к лестнице, что вела к подземному переходу, смела голыми пальцами снег с плиты парапета и уселась сверху. Никуда идти не хотелось, знаете, как будто у неё колени были разбиты, а стопы стёрты в кровь. Горели фонари, за спиной проезжали машины. Она слышала, как кто-то громко обсуждал выступление, и из двухстворчатых дверей высыпала труппа актёров. Кое-кто из них держал в руках цветы, но ей не было завидно, в ней вообще ничего не было, потому и цветы эти не могли ей ничем помочь. Может, ей выпить? Налей ей, Глеб. Она умоляет тебя об этом взглядом, потому что знает, что ты ждёшь её, смотришь и пока что не решаешься подойти. Выжидаешь. Поднимался холодный ветер. Оля натянула шапку ниже, едва не на самые глаза, но движение её было продиктовано больше механикой. Она провалилась, провалилась глубоко под бетон, под самые кости, под землю и в самую черноту космоса, превратившись в Город, тот самый Город, в котором булгаковеды угадывали Киев. На её пальце его прощальный подарок, кольцо, в котором она читала проституцию и кокаин, предательство. Всё смешалось, близилась метель, и Оля мучительно поднялась на ноги и направилась к Глебу: ей хотелось немного для себя, совсем капельку… для себя! «Ему ведь понравится? Мне кажется, ему может понравиться». Он всё прикидывал, как взглянуть на неё, стоит ли поджать при этом губы, или лучше облизнуть, но главным бился вопрос, что же ему делать с руками. Ведь точно пальцы потянутся к ней, попытаются сжать хотя бы край её одежды, мимолётно коснуться мизинца, чтобы обязательно прошибло током как будто в первый раз. Всю ночь он собирал в себе нежность и ласку, лишь бы при встрече отдаться ей до последней крупицы, одними лишь глазами показать, как сильно он скучал по ней эти годы, а после пасть на колени и вымаливать прощение за совершённую ошибку. Да, Глеб знал, что встретит её в этом театре. Он готовился и… Отдай он всю свою любовь, смягчится ли она хоть на долю минутки? Ему многого не надо, только бы она взглянула на него как на человека, не прошла мимо, оставив и без тени своего внимания, а если уж совсем прыгать выше головы, то Глеб мечтал… О боже мой! Как же он мечтал о ней! Чтобы была всегда лишь она одна, чтобы отдать ей все слова, вскрыть себе грудную клетку, разворотить сердце, растерзать душу, вынуть изнутри чувства и умолять её взять, взять всё без остатка, измазаться взглядом, полным обожания, и просто обнимать крепко-крепко. Раньше она часто обнимала его, а он млел как сумасшедший, готовый отдаться, склониться и пасть. А она бы взглянула на него ещё раз, и он тут же улыбаться стал бы, чтобы радовать её сильнее и сильнее. Собственный смех ему как-то позабылся, как будто в прошлом смеялся другой, но не он. Больше не было причин радоваться, но вот она… В такие моменты Оля блестела и походила на готовую взорваться планету. Бешеная энергетика, что исходила от неё, захлёстывала его с головы до пят, а он и рад был, подставляясь под её тяжёлые, неотступные и жаждущие лучи. Солнцем звать её язык не повернулся бы, но всё же она светила. Было что-то непонятное его мысли в том, как Оля поднимала в нём чувства, копошилась в них, а после играла на фортепьяно. Ей смутно помнилось, сказал ли он ей хоть раз, что она сыграла хотя бы хорошо, ей не нужно было чудесной похвалы, но то, как Глеб смотрел на неё, давало ей куда больше. И вот она вновь была в силах зажечь себя, привести мир в движение и, взглянув на него, осмелев, почти отчаявшись, молча просить о широком и долгом взгляде. Она бы хотела сказать ему, что у него очень странный взгляд. Бывало, Оля вздрагивала, ощутив, как пристально он смотрел на неё, а после краснела до корней волос. Сама она точно не понимала, почему Глеб вызывал в ней столь бурную реакцию, и ей хотелось бы врать всем подряд, что краснота на щеках — это всего лишь вся та накипь, что солнце скинуло по ошибке на неё, но никак не его взгляд. В такие моменты он вынимал из неё всё, забирая себе даже музыку, отчего она знатно терялась. Её потряхивало, в груди поднималось желание скрыться, и только внизу живота становилось как-то непривычно, тяжело, что ли. Возможно, её тянуло к земле, всем нечистым силам хотелось её прибить, пришибить и забить гвоздями прочно, чтобы не смела никуда умыкнуть, как мышь в нору, а потом и сама Оля понимала, что в действительности никуда ей бежать и не хотелось. Только бы он смотрел на неё, лишь на неё одну таким вот взглядом и весь мир посылал куда подальше, забываясь. Взгляд его был очень чутким, по крайней мере, так для себя решила Оля. Ей нравилось, как сперва Глеб нежно оглаживал ей руки, пока она играла на фортепьяно, потом захватывал всё больше территории и переходил на локти, а дальше были плечи, после чего она уже полностью переставала соображать. Растечься бы перед ним в лужу красноты, чтобы он впитал её в себя, вобрал и насытился, как ребенок, что сосёт материнское молоко. Оле очень хотелось накормить его собой. Пусть и дальше смотрит робко сперва, а после, как если бы в горах снежных закричали, на неё катили лавины на всех парах. Она бы не укрылась, честно, поборола бы в себе ребяческий страх, осталась на месте и медленно подняла бы взгляд на него. Ей не всегда удавалось читать Глеба по лицу, и она делала ставку на то, что была плохим читателем, но ни разу не позволила себе думать, что он попросту хорошо скрывал себя. Оля верила, что должна была разгадать его сама, нужно было только подобрать нужный ключ, понять, почему он вновь разворошил её и собрал в один миг, как будто гений невиданный ранее миру. Ох, и этот взгляд!.. Такой гениальный, в самом деле потрясающий и далёкий. Теперь он был для неё за сотни километров, но это, наверное, было вчера, и завтра будет, но не сегодня. Впереди метель, но она же неслась к его взгляду, точно уверенная, что получит своё долгожданное, необходимое и страстное. Может, ему стоило как-то предупредить её, что сегодня среди зрителей окажется и он? Нет, глупости. Вдруг Олька бы тогда сбежала, а? Она ведь могла, ей ничего не стоило оставить его с носом, наплевав на его старания отыскать её, переполошив всех знакомых, а кое-кого и подкупив. Просто Глеб смертельно устал, захотел к ней и решил действовать. Оля, подойдя к нему, принялась потирать бледно-синие руки, как та самая муха. Да-да, и пальто у неё было под стать молоку — волнистое, свежее и мягкое. Резинки рукавов на запястьях приятно сжимали кожу, даря ощущение земного. Всего лишь лёгкое пережатие капилляров не сравнится с тем, как Глеб когда-то пережимал ей сердце. Больше не пережимает, теперь только рвал и рвал нещадно. Ладони болели, боже, как некстати. И эти нервы тоже решили вдруг устроить цирковое представление, прохаживаясь по канату туда-сюда. Голова готова была взорваться, но Оля уговаривала себя потерпеть, дожить, чтобы блеснуть перед ним в платье. Зазорно ли было думать о таком, но она всё же позволяла себе представить, как Глеб забрался бы ей под подол платья. Нет, нет и ещё раз нет! Там не было ничего даже близко к слову «эротично», ей хотелось этого по другой причине. В отличие от неё Глеб никогда не терялся, когда говорил о том, что ему нравится. Мысли его были разложены по полкам, а потому и слова были ясными, порой двусмысленными, но точно копья разили они Олю наповал. Она редко носила короткие юбки, но в тот день, когда надела, Глеб молчаливо признал своё восхищение перед её ногами. Под кожей зудело что-то надоедливо, билось будто под крышкой, рвалось наружу, и когда Оля присмотрелась, прислушалась к своему телу, то ясно поняла, что да, ей хотелось его под подолом своего платья. Чтобы он хотя бы взглядом мазнул по её ногам, но щиколотки рассмотрел бы пристально, не упуская ни крупицы. Она ведь так старалась, чёрт возьми! «Заберись, ну же, заберись мне под подол платья. Докажи, что наша слабость ещё жива!» Они стояли на набережной перед театром, немного вдали от остальных, далёкие для других и едва живые. Перевести дух было решено у кованой решётки, что отделяла от небольшого спуска к воде. Цепко ухватившись за тонкую верхнюю трубу в чёрном цвете, костяшки её побелели. Принявшись настраивать дыхание на лад, Оля чуть наклонилась вперёд, сделала глубокий вдох и не выдохнула. Замерла, когда ей показалось, что из тёмной воды на неё поползли тени. Пришлось тряхнуть головой, сбрасывая с себя дурь, выдохнуть наконец, чтобы после развернуться, увидеть его и заплакать. Не робей, ну же, не робей! Пусть мир вокруг мнётся и сомневается, а ты возьми и подойди. Слеза покатилась вниз по щеке, повиснув на кости нижней челюсти, и шаг навстречу сделал Глеб. У неё застыли глаза, можете себе это представить? Нет, вы только подумайте, а когда поймёте, что это нереально, то представьте, как остекленели её большие глаза, тёплые такие и израненные. И всё же губы её не дрогнули, лишь на краткую секунду задрожали мелко, а после Оля накинула на себя кору и побоялась пошевелиться. Может, деревья потому и не путешествуют по белому свету, что дрожат от страха совсем как она. Ветер вновь бросил в лицо надоедливую прядь волос, грудь её высоко поднялась, как если бы она готовилась к удушью. Глеб решил, что шаг ей навстречу был сделан лишь потому, что взгляд её был так пронзителен, а всё выражение лица умоляло о близости столь нещадно, что в очередной раз он не смог перед ней устоять. Будто провалившись под лёд, он отдался инстинктам, полагая, что они выведут его хоть на какую-нибудь дорогу. Её передёрнуло оттого, как Глеб жестоко вперился в неё глазами. Запретите ему так смотреть на неё, неужели не видно, что у неё уже трясутся поджилки? Нет, не видно, потому что внешне она смирна, как солдат по приказу офицера. Но если взять ланцет, чтобы вскрыть её внутренний нарыв, то всю террасу затопит гноем. В груди похолодело, сердце болезненно сжалось, отказалось стучать, нос стало воротить, и только через пару секунд в лёгкие поступил воздух. «Я уже и забыла, что ты далеко не нежный. Да почему ты такой опасный, Глеб?» В горле не сухо, но там и не влажно, а как-то странно тихо. А всхлипни она, то он смягчился бы? Это всё чудовище в нём, оно взяло верх вновь и обещалось растерзать всех на своём пути. Оле бы скрыться, но она не могла, была не в силах, слишком хорошо осознавая, что она и была его путём. Ей должно было вынести эти бешенство и глыбу, что навалились на неё. Выходит, больше ей не взглянуть на него мило и любяще, ведь Глеб задавил её, растоптал и удушил. Будь она хоть чуточку храбрее в своё время, то обязательно познала бы, что ему нравится держать за горло тех, кто слабее. Оля никогда и не отрицала, что никудышна и слаба, отчего ей не стыдно было подчиниться. Он так долго лелеял в себе мысль о встречи, что теперь его внутренне шатало от любого вмешательства в его идеально продуманный план. Прихоть заманить её в «ловушку» появилась давно, позже она превратилась в желание, но теперь то была нездоровая и уютно разместившаяся в его голове мысль-паразит. Глеб был уже почти у цели, как его вдруг дёрнуло опустить глаза. Она отметила взмах его ресниц, запихала в память то, как он прикусил нижнюю губу, хоть там уже и места не было таким вот деталям, а после ещё и пожелала отметить, что на нём тёмные джинсы. Сними он капюшон, Оля бы непременно выдала: «А помнишь, как я играла пальцами в твоих волосах?» Она смолчала, всё же он был слишком отстранённым, чтобы она первой заговорила с ним сейчас. Казалось, ей даже руки вытягивать не надо, как пальцы и так смогут коснуться его ладони, но нет, Глеб был для неё запредельно далёким. Потому что он смотрел на её и не мог понять, была ли она реальностью или его больной выдумкой. По правде, в ней всё реально до последнего волоска, до ногтевых пластин и колыхания подола пальто. Ещё никогда прежде она не была столь настоящей, как сейчас, когда ждала его. Ну подойди же, обними! Разрешаю заглянуть в мои мысли. Ищи что угодно, всё равно найдёшь любовь. Но Глеб отрёкся от наваждения, сделал последний шаг, как она вдруг ослепла. Другой причины не было, ведь будь Оля зрячей, то непременно отыскала бы себя в его глазах. На нём капюшон, и Оля слишком поздно осознала, что это значило, как в лицо ей броско вкинули: — Ненавижу! Родной! Любимый! Слышишь? Был он, кажется, ничьим тогда. Разобранный на детали и непредсказуемый, Глеб схватил её за ворот кофты и встряхнул легко и безбрежно как мусор. Оля широко распахнула глаза и, кажется, потёрлась, как со временем потираются обои на кухне. Ей не впервой казаться себе никем и полной разрухой, но ко всему этому примешалось ещё и чувство досады. Губы дрожали подобно крыльям пчелы, а брови нахмурились, молча спрашивая у него: «За что?» Она искренне не понимала, что же именно могло вызвать в нём всплеск такой агрессии. Умоляя его глазами прекратить и не делать ей больно, Оля злилась на природу за то, что человек обязан был дышать. «Как мне дышать? Глеб, скажи мне, как дышать! Я ничего не знаю, но во всём доверяю тебе». У неё вновь слёзы по щекам и забитое чуть ли не вусмерть сердце от того, как гневно он смотрел на неё. И вправду ненавидел, готовый рвать её на части, лишь бы она цепенела и дальше от ужаса и собственной никчёмности. Красные глаза, не голубые, её красные от слёз глаза и дрожащие руки, неподдающиеся контролю вызвали в нём еле сдерживаемый приступ рвоты. — Дешёвка, — прорычал он ей чуть ли не в самые губы, искусанные и влажные, что вновь задрожали. Ему бы слово сказать, хоть как-то оправдаться за эту долгую разлуку, да промычать в конце концов хотя бы её имя. Оля бы обязательно решилась, нужна была лишь секунда, чтобы он промямлил, но всё пошло против неё, а земля оказалась жёсткой и холодной. Память отказалась вносить в свои хранилища момент, как Глеб толкнул её через ограду — слишком уж это было дико и холодно. И пепел на губах оказался бы сладок, только бы он не смотрел на неё с неистощимым желанием прикончить раз и навсегда. Ноги в воде, а после и руки, спину она почти не чувствовала, больно приложившись ею о землю на склоне. И рядом будто никого нет, весь мир опустел, затаив дыхание в преддверии грандиозного убийства. «Вопросительная», испуганная, Оля тут же попыталась прийти в себя и оценить ситуацию. У самого берега, принявшись шарить по воде руками, она всё кружилась на месте, прямо как мир в её глазах секундами ранее. Глеба она отыскала быстро, учитывая, что он вновь направился к ней, а вот своё дыхание ей почему-то было не найти. Оля решила, что жила уж точно как-то неправильно, потому что Глеб вдруг стал размытым. Боль в спине давала о себе знать, расползаясь по всему телу. Сфокусировать взгляд на его фигуре было трудно, отчего она видела перед собой лишь злые вспышки. Вот опять он сверкнул яростно, сжимая руки в кулаки, кажись, прыжком перемахнув через ограду. «И твои ноги больше не покоряют меня». Очень жаль, ведь она так хотела, чтобы… Он буквально упал перед ней на колени, хватая за ворот пальто. Ткань затрещала от такого непристойного натиска, а Оля всхлипнула, как если бы ей жаль было одежду. Мокрое от слёз лицо превратилось в выражение непреклонной просьбы сжалиться. Руками она ухватилась за его запястья, после чего её холодные губы выдали никому ненужное и животное: — Ты сводишь меня с ума. Её голос звучал хрипло, далеко не так мелодично, как он запомнил. — Всего лишь плачу тебе той же монетой. После тебя я поверил в собственную нищету, — глухо пролаял он ей в лицо. — Но ведь я для тебя всё-всё на свете… — резко вдохнув воздух, она осеклась. Высоко вздымавшаяся грудь слишком настойчиво требовала к себе внимания, вынуждая прерываться. — Я отдам всё. — Не хочу всё, — криво оскалившись, Глеб собрал пальцами ворот платья ей чуть ли не под самую шею. Склониться к её щеке было приятно и грешно, и, не удержавшись, он коснулся дрожащим кончиком языка её скулы. — Оленька, я хочу лишь тебя. От дерзкого и вольного контакта языка к коже по её телу высыпали мурашки. Сердце разогналось как ракета, сгорело, а после окунулось в боль. Задушить её почему-то оказалось чуть сложнее, чем он себе это представлял, но не потому, что Глебу не хватило решимости и духу, просто… Оля где-то распорола ящичек с силами и принялась так отчаянно бороться за свою жизнь, что он в ответ на её потуги рычал подобно медведю. Не разбирая, за что именно хватались пальцы, ей лишь один раз удалось добраться до его лица. Указательный палец чуть не вскрыл ему губы, жёстко прижав верхнюю к клыкам. В разы сложнее дышать стало в момент, когда он грубо схватил её за горло. Может она нежная, а может и капризная, только Глеб этого не разобрал, но хорошо запомнил, что она хрипела как резанная. Впившись пальцами в его запястья, Оля всё силилась оторвать его руки от своей шеи. Ноги не слушались, отказываясь найти опору. «А я тебя живой закопаю. Можно?» Он бы рад кричать ей в самое лицо, надрывая связки, что она противна ему до самого нутра. Да кто она вообще такая? Очередное ничтожество, что он размажет по стенке за долю секунды. Ну же, не плачь, всё равно твои слёзы не действуют на него. Оля бы и остановилась, но не могла, что-то, что было выше её сил, мешало ей взять себя в руки и дать ему достойный отпор. Зато она мычала! «Я промычать тебе силюсь, что люблю, но ты только рычишь и рычишь». Громко так, хрипло, не обращая едкого внимания на слюну на подбородке, что грозилась столкнуться с его тонкими пальцами. И его руки, руки, руки, ну что же вы с ней делаете? Совершенно не жаль терять такую, как она. Ведь это всего лишь Оля, та самая никчёмная Оля, которая вызывала в нём жгучую кипучесть злости и тайны, разгадать которую не было никаких шансов. Ну хоть убей её, ну убей её хоть немного, ненадолго, всего лишь на час, чтобы подарить себе освобождение призрачное. От возни в воде подол пальто промок совершенно, плотно облепляя бёдра. Прикончить её хотелось не на раз-два, но предварительно измучив и истязав. Когда Оля уже думала, что ей почти удалось оторвать от горла его пальцы, Глеб вновь начинал действовать со всей силы, сдавливая до треска. Обманувшись, что ей удалось победить, она повалила его на отлогий берег. Даже в ответ расцарапать лицо прекратила, лишь хотела быстрее отнять его руки, со всей дури дёргая за запястья вниз. — Ублюдская у нас с тобой любовь получилась, оленёнок, — сказано было им хрипло и без ненависти. Оля так и зависла сверху на нём, едва удержавшись, чтобы колени не разъехались окончательно, и она не плюхнулась к нему на живот. Точно в другой мир попала, стоило ему назвать её так, как в том классе, где он обижал её и… Эти объятия довели её до смерти. Холодная вода сковала, и даже жар лёгких не помогал согреться. Начала метели Оля так и не дождалась, а ему всё нравилось и нравилось смотреть, как жизнь медленно, без яркого и кровавого сопротивления уходила из неё, почти что бежала прямо к нему внутрь, разгоняя кровь. Да почему ж так сладко, а? Ведь сладко, сладко! Глеб задушил её как-то скрытно, мистически, что она и не поняла, в какой момент всё прекратилось. Её тело он скинул с себя, как ненужный балласт, а после поднялся и отряхнул влажные джинсы. Всё потому, что ему нравится, нравится, нравится. От крика запершило в горле, только легче не стало ни на сотую долю. Ощущение пустоты по-прежнему съедало изнутри, вынуждая судорожно ухватиться руками за подушку. Больше душить себя Глеб не пытался, лишь прижал её к лицу и повернулся на бок. Ему повезло всего лишь один единственный раз лишиться чувств на пару минут, а потом всё началось по кругу. Тот момент помнился ему смутно, пусть раньше он никогда и не жаловался на провалы в памяти по вине алкоголя. Наверное, вино было совсем уж плохим, раз он столь быстро добился своего, а наутро помнил только отчаянно сжатые по краям подушки кулаки и не разборчивые хрипы. Поджав колени к груди, Глеб лежал в позе эмбриона. Насильно сжимал и так закрытые веки и всё давил зубами на нижнюю губу, прикусив её до крови. В спальне тихо-тихо рассветало, а у него, наоборот, темнело перед глазами, и сгущалось внутри что-то вязкое, как если бы он взбивал молоко в масло. Как-то жирно и неприятно, и прикоснуться к самому себе никакого желания — одна лишь ненависть. «Сколько можно кричать? Ну сколько? Кто-нибудь знает?» Уверенный, что одна Оля точно знала ответ на этот вопрос, Глеб никому и никогда не задавал его, пусть и язык чесался спросить даже у прохожего. Раньше крики отрезвляли и помогали ненадолго прийти в себя, но теперь они перестали помогать. Глеб догадывался, что причина крылась в записи её выступления в театре. В тот вечер, когда ему только скинули запись, до дома он добрался с дрожью в руках и с непонятными пятнами перед глазами, хотя весь день оставался чистым. Одно лишь упоминание об Оле делало его неуравновешенным и пьяным. Запись была прослушана, наверное, уже сотый раз, но вот само видео он старался избегать по мере возможностей. Куда легче было включить видео и свернуть окошко, только бы не видеть её. Но если уж быть совсем честным, то Глеб с первого просмотра запомнил всё до таких мелочей, что уже знал, в какой позе она сидела за фортепьяно на двадцатой секунде, что на тридцать седьмой у Оли на лбу появилась складка оттого, как сильно она напряглась, а вот за одиннадцать секунд до завершения губы её сжались в настолько тонкую линию, что между ними не просунуть даже тончайшего лезвия — всё равно что блоки пирамиды. От её выступления Глеб остался в полном восторге. Её талант он признал ещё в школе, а после только закреплял это знание, когда вспоминал её бегущие по клавишам пальцы, напряжение кистей рук, а теперь ещё и просматривая хотя бы кусочек, мельком так. В итоге тихое и по-влажному надрывное исполнение Оли пробудило в нём достать давно забытую гитару и попытаться подыграть ей. В первый раз у него ничего не вышло, во второй раз стало чуть лучше, ну а третья попытка окончилась тем, что он достал блокнот, взял в руки ручку и принялся писать. Оля научила его маленькому фокусу описывать музыку словами, а только потом пытаться сыграть её. В тот вечер, когда он сидел на полу, скрестив ноги и оперевшись спиной о спинку дивана, и корпел над «сочинением», её присутствие казалось таким реальным, что Глеб не единожды осматривался вокруг, как если бы Оля могла появиться в любой момент. Кое-какие строчки, записанные в тот вечер неровным и неразборчивым почерком на желтоватом листе блокнота, до сих пор всплывали в голове. Весь день Глеб держался молодцом, ни разу не прослушав её исполнение, а вот ближе к утру сдался. Оттого и кричал среди приглушённых теней, желая избавиться от брезгливости к самому себе. Таким слабым он себя ещё ни разу не чувствовал, совсем как на том исписанном листе, где «по всему телу растеклось что-то тупое и непреодолённое, как расстояние до солнца». Быть хорошим не получалось, и самым приятным во всём этом было его оправдание — Оля всему виной. От неё всегда были одни лишь проблемы. Всё ради неё и для неё, как если бы убежать от неё не было и никогда не будет шанса, а значит, надо искать пути сближения. Глеб и нашёл путь, придумав дурацкий план, как заманить её в сети. «Мне бы кинуть тебе в лицо, что ты противна мне, что я устал от боли, от твоей музыки, но… Кажется, если увижу тебя, оленёнок, то захочу», — писал он тогда в блокноте, дивясь тому, как умело переходил от рези в груди до бабочек в животе от предвкушения встречи. Убирая подушку от лица, Глеб прижался лбом к коленям. После неудачной попытки вытравить её образ из головы черепно-мозговой травмой в надежде хотя бы на временную амнезию, он окончательно сдался. Если Оля приходила к нему в мыслях, прогонять её он не спешил, а только рассматривал, рассматривал и рассматривал. Потому что нравилось до ужаса, хоть это было то ещё самоистязание. Особенно картинка её рук и короткие ногти, накрашенные бежевым лаком. Первые годы он с превеликим удовольствием дробил ей пальцы, чтобы отнять у неё самое дорогое — музыку, но понимание, что всё это было лишь у него в голове, оседало на плечи грузом, и потому вскоре Глеб бросил эту затею. «А вот если я сделаю тебе больно, то что же мы оба почувствуем?» А ему бы надорвать её, сломать ей челюсть, чтобы засунуть руку по самый локоть в глотку и коснуться голыми и дикими пальцами её голосовых связок. Тогда ей будет больно? Вряд ли… И в белом платье Глебу ни за что её не увидеть, ведь она не девственница, чтобы хоронили её по его прихоти. Может, есть шанс отплатить ей той же монетой? Ему уже не принципиально убивать её, но хотя бы просто навредить, покалечить, сломать и разобрать. Можно? Ну можно ему хотя бы коснуться её? Тихо-тихо он подкрался к самому себе, нашёл силы подняться с кровати, а после уговорил себя взять в руки гитару и попытаться сыграть вновь. За одну лишь жалкую искру музыки, что Оля разжигала в нём, весь он наполнялся противоречиями и готов был целовать её. Неважно что именно, неважно куда, но хотелось бы всё же в губы, а она чтобы дышала и дышала, просто дышала вместе с ним, чтобы жила и любила его хотя бы капельку. Устроившись на краю постели с гитарой, Глеб провёл пальцами по струнам, а внутри всё откликнулось столь резво и неистово, что у него сложилось впечатление, будто его прошило разрядом молнии. Забылась боль в горле, осталось лишь грустное послевкусие, что вновь всё пошло не по его желанию. «Оленька, я о тебе мечтаю, как ребёнок мечтает о матери, понимаешь? Я тебя желаю». А она же по законам спала в то время и не ведала, каких ночных мучений ему стоила их встреча. И вот стояла она перед ним в кремовом пальто, как будто по его веленью, а у него дух перехватило, представляете? Его вдруг затошнило, а сама она предстала как сквозь немытое стекло. Самое время позвать врачей, ему совершенно точно необходимо вмешательство электричества, потому что проводить такие вот шоковые терапии без предписания пытка не самая смешная. Ему бы хотелось, чтобы она пригласила его к себе. Нет, не домой, туда ему не надо, а вот к ней жажда прикоснуться стала нестерпимой. Ну же, Оленька, пригласи его к себе, ведь недалеко совсем, всего пару шагов. Пару шагов, что Глебу показались свинцовыми, но ведь рядом с ней ему всенепременно будет тепло и светло как раньше. Пусть только потянется к нему рукой, как тогда, когда касалась ладонью его щеки и смотрела столь открыто, что казалась ему самой храброй. Она не шевелилась. Ну что же ты так подводишь его? Зачем вынуждаешь хоронить себя на каждом шагу? Разве не видишь, что он идёт, чтобы убить, а не любить тебя? Глеб захлебнулся в собственной ненависти по её вине, потому что она, чёрт бы побрал весь этот мир, плакала. К нему будто подкрался индеец, снёс мощным ударом томагавка макушку и вынул мозг, побуждая действовать на одних инстинктах, как одичалого зверя. Давай же! Забудь обо всём на свете! Давай же, Глеб, прибей её на месте за эти слёзы! В горле опять запершило, хоть перед этим он съел пару мятных конфет. Внутри безжалостно и до такого безумного скрежета зубов сократилось сердце, что Глеб чуть не споткнулся о самого себя. Как если бы перед ним материализовалась его же копия, живая и настоящая, но только не любящая, а с противным оскалом на лице и бешеными от ярости глазами. Ленты, ленты, ленты! Удержаться бы и не сойти с ума. «Я захлебнусь собой, захлебнусь. Захлебнусь! А всё потому, что ты, Оленька, рядом, и мне хочется неба. Можно мне прикоснуться к твоему пальто? Оно напоминает мне облака». Пушистая, ну же, ты такая сладкая, шоколадная. Боишься-боишься-боишься, но по-прежнему дышишь, да, Оля? Её ленты затянулись у него на шее, Глеб почувствовал это совершенно точно. Он говорил, что ненавидит, и она зарезала это в себя, приняв без споров, и не было сил даже поинтересоваться, кого именно он ненавидел столь сильно, что готов был на убийство. Капюшон, Оля, на нём капюшон. Очнись же ты наконец! Пересыплю гайки тебе в горло заместо воды, но… Оля мокрая, почему-то невероятно неуклюжая и слабая, отчего сжать пальцы на её шее было просто настолько, что желаемой радости это так и не принесло. Если бы только она не впечаталась пальцем ему в губы, он бы… или?.. Нет, Глеб бы всё равно придушил её хотя бы ради собственного спокойствия. Он смял её как бумагу, скомкал и изранил, глядя на неё насмешливо приторно, пока пальцы хрустели. По его глазам она поняла, что с ним творилось что-то необъяснимое. Её уже не волновало, что Глеб был в капюшоне, хоть попахивало это как и в прошлом неприятностями. Руку, что он опустил ей на шею, стоило ему подойти к ней чуть ли не вплотную, Оля отнять тоже не спешила. Она стояла и едва дышала, боясь нажать спусковой крючок. Лишь когда уловила его взгляд, который он никак не мог сфокусировать на её лице, поняла, что Глеба нужно спасать от самого себя. Как маленький ребёнок Оля верила в силу слова, будто оно и в самом деле могло быть живым и мёртвым как в той книжке. — Глеб? — тихо. Пусть звала она тихо его по имени, но то, сколь много мольбы было вложено в её голос, как тревожна была её интонация и волнительно выражение лица, проняло Глеба до глубины души. С него будто в тот же миг сняли плёнку, и видеть стал он лучше, чётче и… Руку он отдёрнул сразу же, как взгляд скользнул вниз. Повернув ладонь внутренней стороной к себе, он пару мгновений рассматривал её с таким изумлением, будто руку эту ему взяли и пришили всего каких-то полторы минуты назад. Понимая, что с Глебом творилось что-то неладное, она мягко коснулась пальцами его запястий. — Боже, Оля, — на выдохе произнёс он чуть ли не в губы. Она улыбнулась так смущённо и неуверенно, что Глеб ясно ощутил слабость в ногах. Пришлось вцепиться в её пальто, чтобы не свалиться к её ногам. Ох, упасть бы, а там!.. Громко втянув носом воздух, Оля чуть осмелела и полностью накрыла ладонями его руки. Она всегда так делала: обступала его со всех сторон, а потом накрывала волной. — Привет, — чуть дрожащий голос и всё та же неуверенная улыбка вперемешку с новой порцией слёз. — Какая же ты стала, — раньше она не наблюдала за ним привычки хмыкать, но бить в колокола не спешила. Глеб мазнул взглядом по её шее, где остался едва приметный красный след. — Ты та самая, оленёнок. Знаешь ведь это, правда? От его прямого взгляда Оля разнервничалась совсем немножко, но спину продолжила держать прямо. На этот раз слёзы она сдержала, прикрыла веки и втянула в себя всю боль, что они разделили на двоих. Она прекрасно поняла, кто она, ему и говорить не стоило. Чтобы понять, что она всё так же любима им, хватило одного лишь его изломанного, чуткого и просящего взгляда. — Знаю, — едва слышно ответила она, ногтями впиваясь ему в руки. — Я бы хотела прикоснуться к тебе. Можно? Глеб, можно мне прикоснуться к тебе? И больше не осталось никаких «вы», видимо, Оля переросла это. — Ты непоследовательна, — слова, объятые нежностью, всё равно прозвучали сухо из-за хрипотцы в голосе. — Оленька, ты ведь уже касаешься меня, разве нет? Она недовольно сморщила свой хорошенький носик, но рук так и не убрала. Точнее убрала только одну, а вот левой, наоборот, ухватилась ещё сильнее в его запястье. Глеб был уверен, что после останется красный след, учитывая, что пальцами она пробралась прямо под рукав кофты, намеренно касаясь бледной кожи. — А ты знаешь, а я, — вдруг заговорила она пылко. Грудь её стала вздыматься чаще и выше, взгляд наполнился волнением. — А я… я тебя, — обрывая саму себя, Оля никак не могла собраться с силами. — Я тебя так сильно… ждала! И вот ему вновь так нравится, нравится, нравится. Он точно был уверен, что она хотела сказать что-то другое, или что-то ещё, но как обычно струсила. Глеб с грустью улыбнулся ей, приподняв уголки губ, на что она виновато поджала губы. Взгляд её чуть остыл, и она медленно стала растворяться в собственной нерешительности. — Но всё же, быть может, я могу прикоснуться к тебе? — Прикоснись, — далеко не разрешение, походило больше на просьбу. Она прикоснулась к нему робко и медленно, но с таким живым и ярким интересом на лице, что у Глеба сложилось странное впечатление, будто она впервые в своей жизни касалась другого человека. Если и так, то ему крупно повезло быть первым, кого она познала через касание. Пальцы скользнули вниз до самой челюсти, а потом она выпрямила ладонь и почти невесомо приложила её к его щеке. Вновь поморщилась, а в глаза заползла тень недовольства. Что такое? — Ты холодный, — вкинула она обвинение. Её взгляд обрисовали детскостью, там такой восторг, неверие происходящего и чистота. Смотреть на неё и любоваться ею, наслаждаться и упиваться. На душе стало спокойнее, да и мысли потихоньку стали приходить в себя, замедлив бег. Внутреннее состояние стало сносным, и Глеб уже спокойнее мог оценить всю прелесть её присутствия. Мысли об удушении отошли на задний план, и перед глазами замаячили пусть навязчиво и ярко черты её лица. «На твоих губах блеск». — Ты выглядишь очень уставшим. Что-то случилось? — проникновенно спросила Оля, принявшись гладить его по щеке. «Я так ласкать тебя желаю. Ты бы знала!..» А ещё она ощутила волну такого нестерпимого волнения, что с ним могло случиться плохое, что готова была заныть. Как можно нежнее она старалась прикоснуться к нему, одарить лаской и залечить раны. Бледность на лице ещё можно было списать на непогоду, но вот впалым щекам и сухим губам Оля не находила объяснения. И вдруг её пробило мыслью, что внутри у него всё обстояло в разы хуже. Если она сама порой готова была от одиночества шататься по ночному городу, то до чего же доводил себя он? Его отчаянность и впечатлительность всегда волновали её и чаще всего со знаком «минус». — Было много дел. Он улыбнулся, заметив, как она встрепенулась и резко втянула в себя воздух. Дышать, что ли, разучилась, Оленька? Если бы только она сказала ему «да», он совершенно точно кинулся бы целовать её. Захотелось ощутить вкус её губ на своих губах. — А ты ждал нашей встречи? Я на самом деле так боялась, что думала, будто умру на месте. Вот стоит мне тебя увидеть, как всё, тут же лишусь жизни. Понимаешь? — насилу улыбнувшись, Оля убрала руку и завела её себе за спину, только бы он не видел, как от волнения она принялась скрещивать пальцы. — Так ты ждал меня? — Ждал, — так уверенно и просто ответил он, глядя ей в глаза. От переизбытка эмоций, она прикрыла глаза, как если бы в лицо ей светили фонариком. Скрыться бы на минутку от его проникновенного взгляда, лишь чувствовать, как он касается, касается и касается. Ветер чуть притих, затаился, а тучи решили подглядеть, что же устроило на земле непутёвое человечество. «Я встретила тебя, но на большее рассчитывать не могу. У тебя теперь своя жизнь». — Мне уже пора, — едва не запнувшись, начала Оля. — Мне, правда, жаль, что так получилось. Но я не смогу, понимаешь? Не смогу!.. Это слишком, — закончила она приглушённым тоном. И что же теперь делать? Оля принялась бежать, не разбирая дороги. «Прекрати, прекрати, прекрати! Ну что тебе стоило снять хотя бы капюшон? У меня от этого мороз по коже». Сперва мурашки, потом мороз, а потом такая канитель, ссора с самой собой и жгучее терзание. Голос внутри шептал ей, что она поступила правильно, потому что очередной подобной близости сердце бы не выдержало, но… Пламенное желание внутри неумолимо твердило, что хочет близости, что хочет вернуться обратно к Глебу. Она всегда ругала Глеба за жёсткость и грубость, но, когда его пальцы перехватили её руку выше локтя и резко дёрнули, вынуждая развернуться, Оля почему-то обрадовалась. Внутри тут же всё вскипело, грозясь разлиться огнём и воспламенить ближайшие деревья. Слёзы, собравшиеся в уголках её глаз, не тронули его, впрочем, его редко трогало подобное. Глеб сжал её двумя руками, не давая никакой возможности вырваться, и встряхнул. Всхлипнув как побитый щенок, Оля с молчаливой мольбой взглянула на него и постаралась сфокусировать свой взгляд на его лице. «Не поддаваться панике! Не поддаваться, нет, ни в коем случае не поддаваться!» И пока она твердила это себе, тело решило действовать, и, сделав шаг ближе, колено её правой ноги коснулось его колена сбоку. Стоило ей осознать это прикосновение, как Оля тут же одёрнула себя и отшатнулась от него, как от порочного. Они не в тех отношениях, чтобы он брал её на руки. Себе Оля показалась до невероятности жалкой и никчёмной, совсем такой, какой он описывал её, — слабой. На душе стало тошно, да ещё и Глеб молчал, вбивая тем самым гвоздь в крышку её гроба. — Я не могу! Не могу, не могу, — заговорила она взвинченно. Попытка высвободиться из его рук окончилась провалом. Дышать стало значительно труднее, ещё и слёзы вновь покатились по щекам. Глеб смотрел на неё и, кажется, не понимал, через какую пытку она сейчас проходила. — Твоё присутствие сводит меня с ума. Я не выдержу, не смогу… понимаешь, я не смогу быть рядом с тобой и скрывать свою боль. Я обязательно исчезну. Поэтому отпусти, Глеб. Довольно, что мне… больно! — Эгоистка, блять, хренова, — прошипел он злобно, но пальцев так и не разжал. И тоска его радостно заурчала с облегчением, когда Глеб притянул к себе Олю и крепко обнял. Прижатая к его груди, она первые мгновения растерялась настолько, что стояла столбом. Лишь после пары громких и пугающих стуков сердца обняла его в ответ. Руками ухватившись за его шею, первым делом Оля стянула с него капюшон, а после зарылась пальцами в волосы и немного оттянула вниз. Как и прежде мягкие! Лихорадочно вжимаясь в его тело, она понемногу приходила в себя, восстанавливая дыхание. Вдохи её теперь не казались такими пугающими. Если бы только рука его тогда не дрогнула, то ей бы осталось недолго терпеть. — Останься, Олька. Просто останься со мной, — требовательно начал Глеб, щекой прижавшись к её щеке. Ей пришлось встать на носки, чтобы дотянуться до него, чтобы вдохнуть горьковатый запах от сигарет и позволить ему зарыться носом в её волосы. — Ты должна, понимаешь, должна простить меня и остаться. Если больно, мне плевать, слышишь? Скинь боль на меня, но только не говори, что вновь уйдёшь. Только не говори, что уходишь. Пожалуйста, Оленька, только не уходи, — уже жалобно шептал он. — Я чувствую, что больше не выдержу, — честно призналась она. Пальцы сильнее впились в его волосы, а внутри всё так же рвалось и рвалось, причиняя боль и заставляя обливаться криками. — Глеб, я окончательно без сил. — А если я пообещаю, что больше не причиню тебе боли, ты согласишься? Прошу, скажи, что будешь вновь играть для меня. Ну же, Оленька, скажи, — настойчиво говорил он ей на ухо. Упорно храня молчание, Оля сжала до боли губы. Она разрывалась от желания сказать ему «да» и страхом перед новой порцией боли. Ведь точно знала, что эта затея не приведёт ни к чему хорошему, что им вновь будет больно и на этот раз она не уверена, что они смогут пережить нависшую над ними катастрофу. Быть может, ещё можно что-то исправить теперь, когда есть шанс вновь расстаться? Нет, это всё так глупо. Схватив её одной рукой за подбородок, Глеб заставил её посмотреть ему в глаза. Пальцы до боли сжали нижнюю челюсть, отчего она с недоумением уставилась на него с ожиданием объяснений. «Ты красива. Ты так красива!.. что я вновь чувствую, что могу дышать. Веришь?» Он смотрел на неё слишком требовательно, вынуждая потеряться. Оля даже готова была поклясться, что под таким взглядом едва не забыла своё имя. Она и раньше знала, каково это оказаться спрессованной под этим безжалостным взглядом, но теперь к его жёсткости прибавилось что-то новое, что она ещё не успела познать. Если раньше она с лёгкостью распознавала его дерзость, то теперь в его глазах таился необоснованный риск, который вводил её в ступор: она не могла угадать, чем же именно Глеб готов был рискнуть и ради чего. — Поздно, — глухо и обречённо произнёс Глеб. В его глазах она не нашла и капли тепла, а вторая рука, которой он продолжал поддерживать её за спину, вдруг показалась ей железной. — Твоё молчание, оленёнок, я расценил как свою полную распущенность. В машине простор и тупость, оттого как ей вдруг стало холодно и неуютно. Кутаясь сильнее в пальто, Оля натянула рукава до самых кончиков пальцев. Внутри неустанно ворочалось нечто живое и противное, что никак не желало угомониться под ливнем её просьб. На слуху его «распущенность», которую она безуспешно пыталась вовлечь в определение из словаря. Прекрасно понимая всё же, что это грозило ей опасностью, выбраться из машины Оля не торопилась и оставалась сидеть в той же позе, в какой её оставил Глеб. Сил сопротивляться не было, а может, не было и самого желания, учитывая, что разум заранее знал исход, и в очередной раз доказывать себе самой же свой проигрыш было незачем. Она дышала полной грудью, будто в попытке насытить лёгкие его запахом максимально полно, как если бы они весили до двух килограмм как от фосгена и могли вместить в себя куда больше. То нечто, что Оля определила в себе как токсичное, вновь зашевелилось и, разбуженный в ней страх перед опасностью оказался ослеплённым, как если бы на него накинули чёрный мешок. Дальше, наверное, этот самый страх поведут на виселицу и приведут казнь в исполнение перед самой Олей, чтобы она надолго запомнила свою беспомощность. И вот опять она остро почувствовала, как внутри сжалось опасение, сжалось и забилось в истерике, как Феджин в свою последнюю ночь в Ньюгетской тюрьме. Что сделать, чтобы избавиться от чувства своей беспомощности? Мысли, как вороньё, стали кружиться вокруг идеи завернуться в кокон и остаться там до скончания жизни. Она забилась чуть ли не в самый угол пассажирского кресла и, подтянув согнутые в коленях ноги к груди, принялась успокаивать себя. Руки невольно потянулись ко рту, и зубы принялись кусать пальцы. «На его месте я бы поторопилась, потому что ещё немного и сойти с ума будет проще простого». И ожидая его, она кинулась в воспоминания о запахе Глеба, только бы всё плохое отошло от неё хотя бы на шаг, чтобы глоток воздуха не казался таким тяжёлым. Откинуть бы всё ненужное, как одеяло поутру, когда встаёшь с кровати, остаться б голой и насадить себя на стрелу его тепла… ох, если бы только это было возможно! Кожа ещё хранила вкус его холодных прикосновений, и вдруг нахлынувший страх, что Глеб теперь мог остаться таким навсегда, заставил Олю поёжиться. Интересно, сигарета могла бы ей помочь сейчас? Готовая попробовать даже такой вот «плохой» способ успокоиться, она наконец заметила приближающегося к машине Глеба. «А я дышу теперь стабильно. Вижу тебя и понимаю, что могу дотянуться до тебя, коснуться». Он усадил её в машине, а сам остался курить. Где же сигареты? С её уходом на него вновь навалилась прежняя грязь и безобразие. Жизнь вмиг протухла и завоняла. Нервно выкуривая сигарету, Глеб поспешил опереться локтями о крышу машины. Опора была так себе, но всё же лучше, чем ничего, одним словом, до её ног было далеко. Он точно не знал, какая магия скрывалась в прикосновении к её рукам, но было в этом спасение. Стоило коснуться, как вся картинка с удушением растворилась и спряталась. Наружу выползло счастье, пусть серое и замызганное, но всё же счастье, которое так быстро покинуло его. И вроде бы она близко, ему хоть сейчас коснуться её, да просто взглянуть и успокоиться, но… «Кажется, эта грязь мне больше не нравится». Превратившись в оболочку, внутри которой зашевелился едкий туман, Глеб дрожащей рукой поднёс к губам сигарету. Чуть больше дыма, чтобы казаться самому себе реальным и уйти от гадких мыслей об убийстве. Он много раз слышал, что страх способен парализовать, но на собственном опыте убедился, что это не так. Вот он боялся, страшился до чёртиков, что мог убить её, но тело его потряхивало, а ещё этот туман внутри разливался столь непрошенным гостем, шевелился и что-то шептал неустанно. Прочь гоня мысль, что его рука всё же сжимала её горло, Глеб судорожно глотал. И снова сглотнул. А после прижался лбом к крыше машины, обессиленно вцепившись в неё пальцами. Недокуренная сигарета упала к ногам, веки опустились, на лоб полезла чёлка, и он почувствовал бешенное раздражение, что всё в нём способно было только падать. Его трусило уже не столь приметно, и по всему тело разлилась слабость. Температуры нет, от дыма саднило в горле, но это не вирус. Глеб давно ничем не болел, если не считать, конечно, Оли. Глаза увлажнились и замерцали, чуть подрагивая и сомневаясь в реальности. О боже мой, над ними уже темнота, а она как призрак прозрачна и бела. Протереть бы лобовое стекло до блеска, чтобы ей лучше видно было выражение его лица, но даже то, что она видела, радовало. Сладко сделав вдох, чувствуя как вниз по горлу стекло… нет, другое «стекло», как вниз по горлу стекло предвкушение близости, Оля ущипнула своё задремавшее счастье, желая поскорее обратить его внимание на деталь, что чуть не пришибла её. Глеб так и не накинул обратно капюшон на голову, за что мысленно она послала ему благодарность. Ей показалось, что его не было горазд дольше, чем пару минут. С тех пор как он усадил её в машину, оставив наедине с собой, Оля была уверена, прошла целая жизнь, но доказательство обратного было прямо перед глазами в его руках. Глеб сел в машину, и Оля принялась всматриваться в него с восторгом такой жестокой силы, что он мог показаться даже нездоровым, но прежнее мерцание глаз делали её родной и живой. Ну вот, она вновь почти нормальный человек, настолько нормальный, насколько может быть влюблённый и… А у неё перед глазами будто неземное, фантастическое и невероятное. Глеб показался ей скоплением магического и всесильного, ну точно чего-то могущественного, раз сердце приятно заныло, проводя линию по его подбородку. Ей бы убрать спутавшиеся волосы с его лба, чтобы лучше рассмотреть и запомнить, как взгляд нырнул вниз к рукам. Оле нравились его руки уже очень и очень давно, особенно когда Глеб прижимал пальцы к её губам, прося молчать. — Можешь отвезти меня домой? Адрес остался прежним, — глухо и бесцветно добавила Оля. Да, Оля хотела к себе домой, в ту самую квартирку, что познала их ночные встречи. Думать о муже, ей не хотелось, да и обручальное кольцо она не носила. Жене так и не удалось её убедить в этом, ведь у неё уже было кольцо, кольцо от другого мужчины. Копаться в прошлом не было сил, да и в целом оно казалось ему неким грязным и постыдным пятном жизни, которое он пытался скрыть. Было там и приятное, их встреча, например, но то, чем всё закончилось, пересиливало и душило как петля, плохая петля и ошибочно рассчитанная длина верёвки из-за чего у него никак не желали ломаться позвонки, когда под ногами исчезал люк. Он болтался и покачивался из стороны в сторону как протухшее мясо, которое и не жило, и не умирало. О вине было принято решение подумать позже, когда за спиной закроется дверь в её квартиру, а пока она здесь, в его машине, то можно и позволить себе жить. Оля верно уловила его настроение и всю дорогу молчала. За стеклом пролетала зима и город, сухой и сине-зелёный от рекламных огней. Глеб спокойно вёл машину, позволяя ей расслабиться и забыть мысли об аварии. Её не смутила даже тлеющая в его пальцах сигарета, дым приятно и ненавязчиво щекотал ноздри, а она продолжала дышать ровно и размеренно, будто бы выучилась спокойствию. Оставалось только представлять, как они могли бы бросить весь мир и скрыться между низкими трёхэтажными зданиями красного и жёлтого цветов с отделкой белой у окон и дверей. Она бы сжимала до боли ему руку, чтобы не потерять, и всё вела бы вглубь подольше от чужих взглядов, чтобы там, где гуляет один лишь ветер и где склонилось над ними одно лишь небо, целовать его и целовать вдоволь. За спиной шелестел бы август, свежесть и прохлада с каналов заставляла бы их прижиматься друг к другу ближе, плотнее и теснее. И целовать, целовать, целовать, потому что нравится. Но сейчас декабрь, холод и приближение метели. И пока Оля пребывала в своих мечтаниях, развязно думая о его губах, мысли Глеба мрачнели сильнее и сильнее. Он всё возвращался к моменту, когда его реальность спуталась со злобой и ненавистью настолько тесно, что он едва успел вовремя остановить себя. По правде сказать, ему страшно было представить, что он бы стал делать, если бы руки сдавили ей шею взаправду. Была бы вообще у него жизнь после такого? Он знал, что некоторые убийцы настолько сильно ощущают вину, что убивают себя следом, но он… Глеб казался себе слишком слабым для этого, а волочить до самой смерти сожаления и угрызения совести предложением было мало приятным. Тогда, выходит, убивать и вовсе не стоит? «Но как же мне быть, если я не могу это контролировать?» Кажется, пора завязывать с таблетками и алкоголем. Теперь рядом будет Оля, значит, настало время взять себя в руки и взяться за ум, вспомнив, что теперь он за неё в ответе. Не то чтобы он был против взять на себя ответственность за её жизнь, но маленький червь сомнения всё же успел основательно обжиться в груди, чтобы нашёптывать мысли удручающего характера. А если не справится? Что же он станет делать, если вновь спутает реальность и в момент своего разлома, по неосторожности и под влиянием эмоционального хаоса убьёт её? «Если тебя не станет, то кем же буду тогда я?» Прочитанный некогда момент из «Приключений Оливера Твиста» стал настолько реальным, что Глеб упустил, когда остановил машину перед её домом. Он не услышал, как она, снимая ремень безопасности, попрощалась с ним, не увидел, как несколько раз её пальцы дёрнули за ручку двери. — Не могу открыть. Слышишь меня? Я открыть не могу… — развернувшись к нему лицом, Оля споткнулась о собственные слова. Глеб настолько глубоко погрузился в свои мысли, что показался ей прозрачным. По насупленным бровям и сжатым губам она поняла, что мысли были его не самыми радостными. Удобнее устроившись в кресле, Оля решила воспользоваться возможностью и наконец получше рассмотреть каждую чёрточку его лица, запомнить линии его пальцев и… «Я просто любоваться тобой буду, можно? Домой всё равно не хочется идти, там холодно и темно». И у него тоже холод, бегущий по спине и вбивающий боль между позвонками. Перед глазами материализовалась неприветливая, отталкивающая и унылая лавка гробовщика. Глеб хоть и не был Оливером, но видел тот же недоделанный гроб на чёрных козлах, откуда непременно должна была подняться Оля, если бы он осмелился глядеть слишком долго. Развивая мысль о её смерти, рисуя в голове её охладевший труп, Глеб заставил себя думать о жизни после. Вот он наконец освободился от жгучих оков, стал свободным и теперь волен делать всё, что угодно душе. Может, завести нормальные и здоровые отношения? Можно было бы даже уехать путешествовать, вновь побывать в Америке. Возможно, музыка бы сменила тон, перестав быть мрачной и безнадёжной. Он бы завоевал себе новые позиции на сцене, накормил бы свою амбициозность славой и популярностью, а по ночам засыпал бы в мире и покое. Но… Ну же, светлость, не пора ли тебе уводить его от этих тёмных мыслей? Разве не видишь, как они засасывают его всё глубже и глубже, как зыбучие пески? Гляди как бы он не задохнулся и не оставил тебя совсем одну в этом мире. Тогда будет кромешная темнота и блуждания по свету в поисках утешения, которого не достигнуть даже за платиновые монеты. Лучше подойди к нему близко-близко, накрой его своим запахом как подолом платья, и прошепчи на ухо что-то обнадёживающее и ласковое, напомни ему, как сильно тебе нравятся его руки. И продолжая любоваться им, Оля глядела на него как на диковинку. Ну что за прелесть человек! Ведь похожи все друг на друга, созданы по одному подобию, а она же смотрела на него, будто видя впервые. «Разве можно быть таким… таким!.. ну вот таким, каким он есть?» — задавалась мысленно она вопросом, пока Глеб от нервного напряжения барабанил пальцами по рулю. И будто огнём охватывало её с головы до пят от возможной близости, и пьянящее оживление неслось по просторам души, напоминая, что настала пора жить. А если бы его поймали? Труп вызовет вопросы, начнётся расследование, и полиция обязательно выйдет на него, как на человека, которому было известно о ней слишком многое. Ох, Оля, Оля, даже после смерти от тебя столько проблем. Конечно, сейчас не прошлый век, да и он ещё не в Америке, но признай его суд виновным в её смерти, то что, быть ему казнённым на электрическом стуле? Нет, сперва было бы расследование, потом жаркие дебаты в суде и умопомрачительные речи со стороны обвинения и защиты, потом оглашение приговора, камера смертников, где безжалостный свет калечил бы глаза белым цветом, а после мрак и ток по телу. Если уж убивать, то чисто и без сожалений. Не нужны ему никакие расследования и медэкспертизы, а значит, убить её надо только лишь тогда, когда будет продуман план до последней мельчайшей детали. Может, подстроить несчастный случай? Тогда даже если и начнётся расследование, то в свою защиту он мог бы выдвинуть тактику адвокатов Клайда Гриффитса. И пусть его признали тогда виновным, всё это случилось лишь потому, что сам он был «эмоциональным трусом» и плохо продумал сценарий убийства, в решающий момент позволив душевному перевороту взять над собой верх. Глеб ведь не такой слабый, верно? Он ведь сможет убить без сожалений, хладнокровно и безжалостно? Сможет? «Я могу только любить тебя, любить и любить тебя, Оля. Вот увидишь, обязательно будет так, как я и говорю». Пусть внутри продолжают копошиться грязные и низкие мысли об убийстве, он сможет их удержать в узде. Это неправильно, ненормально и больно, но он приложит все свои усилия, чтобы удержаться от соблазна смешать вымысел и реальность, лишь бы её живую и счастливую, тёплую и родную любить сильнее. Он бы с радостью любил её чистой и яркой любовью, но раз уж сложилось так, что к чувству примешались боль и гадость, то все свои силы стоит бросить на то, чтобы любовь эту очистить. Глеб не отрицал, что сам загнал себя в угол, решившись отыскать её, но назад времени не отмотать, а потому остаётся предотвратить беду, то есть не дать петле затянуться. Ему ни за что не сбреют волосы на макушке и не обработают специальным раствором, чтобы электричество… нет, нет, нет! Это никогда не случится, потому что его любовь останется в живых. Из своих размышлений он вернулся окончательно без сил. Наблюдавшей за ним всё это время Оле оставалось только удивляться, как часто сменялось выражение его лица: она видела его напряжённым и недовольным, почти разочарованным, а позже уголки его губ приподнимались и от него веяло лёгкой теплотой, и вдруг глаза его сужались как у хищника, тело напрягалось, и она ждала броска, но после Глеб шумно выдыхал и вновь становился прежним, тем, кто был ей знаком. — Дверь закрыта. Я говорила тебе, но ты, кажется, не слышал меня, — оправдывалась Оля, стараясь удержаться, чтобы не опустить глаза вниз. Стоило Глебу вернуться к жизни, как она обратилась в неуверенную и жалкую Олю, которой трудно было выдержать его взгляд. Она не раз признавалась, что ей нравятся его глаза, но вот выдержать его тяжёлый и пронизывающий взгляд могла не всегда, потому и отворачивалась или притворялась шибко занятой чем- то другим. — Прости. Я немного потерялся в мыслях и во времени, — потянувшись к её руке, Глеб сжал её ладонь в своей. От этого жеста и искренности в его тоне Оля окончательно оказалась обезоруженной. — Мы давно приехали? — Минут тридцать или сорок, может быть. Но всё хорошо, мне даже понравилось, — поспешно заверила она его, решившись всё же взглянуть ему в глаза. — Правда? И что же тебе так понравилось? — иронично приподняв бровь, с усмешкой поинтересовался Глеб, готовый услышать бредовый ответ. — Мне понравилось, потому что я смогла любоваться тобой. Была так близко, смотрела на тебя, а ты даже не замечал меня, будто и вовсе рядом меня не было, — в эту минуту Оля смотрела на него с таким бесстрашием и почти что полным своего личного превосходства взглядом, что Глеб оробел. Она редко прибегала к своему могуществу над ним, но делала это всегда неожиданно, и ему никогда не удавалось предугадать её «нападения». — Понравилось, потому что я могла смотреть на тебя. К её уверенному взгляду примешалась вопросительная нота: «Ну как, смогла я уложить тебя на лопатки своим ответом?» — спрашивали её глаза молча. В такие моменты Глебу казалось, что они непременно менялись местами, за что он был ей благодарен. Это был хоть какой-то шанс ощутить себя на её месте, понять, как неуютно Оля ощущает себя и что именно эта слабость в характере и толкает её на трусливые поступки. Случалось это редко, но хотя бы так, хотя бы что-то, иначе были бы полный мрак и непонимание. Оля не любила демонстрировать ему свою силу, наоборот, будто скрывала её или не осознавала, какой властью над ним обладала, только напоминала порой, что тоже играть способна достойно, а то и лучше. Прощаться было неловко и грустно. Привыкнув к их маленькому миру в машине, Оле уже не хотелось так быстро расставаться с ним. Она продолжила сидеть с ровной спиной, сложив руки. Поглядывала на Глеба украдкой и тихо радовалась, что её не прогоняли прочь, значит, он тоже ни к кому не торопился. Его вновь тянуло закурить, чтобы сбросить напряжение и задурманить свои мысли. Он держался до последнего, но вот одна рука потянулась за пачкой в кармане, а вторая нажала на кнопку у двери. — После. Когда я уйду, — мягко взяв его лицо в свои руки и разворачивая обратно от уже открытого окна к себе, просила Оля. — А если бы я решил курить тебе прямо в лицо, ты бы сразу ушла? Найти в его тоне шутку ей так и не удалось, значит, вопрос волновал его всерьёз. Призадумавшись, Оля попыталась представить свои действия в такой ситуации, нахмурилась, а потом её озарило. — Мы не узнаем, ушла бы я или нет, потому что ты никогда не решился бы курить мне прямо в лицо. — Ты права. Курить тебе в лицо я бы не посмел, — согласился он с ней, пряча сигареты обратно в карман. Убрать руки от его лица Оля не спешила. Лишь где-то минуту спустя их молчания она всполошилась, отняла руки и смущённо поджала губы. Глеб глядел на неё и всё больше дивился её действиям. В его глазах она всегда была крошкой, на которую он, похабный и развратный, посмел позариться. Она, как пятно доброго, с отголосками детства и наивности, по справедливости, не должна была достаться ему. Ей бы найти себе уважаемого и уравновешенного мужчину, который окружит её теплом и уютным домом, возведёт стены из камня, чтобы опасность не подкралась и не принялась терзать её тело. И да, был у неё мужчина, которого Глеб невзлюбил. Так чего же ради представлять его с другим, если всё равно она теперь с ним? Может, ему просто, как и в прошлый раз, не хватает всплеска амбиции, пробуждения животного и первобытного, когда жаждешь получить женщину, тебе не принадлежащую? «Никого другого не надо. Всплеск есть и так, потому что оленёнок всё ещё не моя». — Вот скажи мне, Оленька, как мне тебя покорить? — прямо в лоб спросил он её. — Как тебе покорить меня? — тупо переспросила она, сжав от волнения пальцы. — Зачем мужчине вообще покорять женщину? Разве нельзя просто любить друг друга? Глеб накрыл её ладони своими пальцами, наклонился ниже и, прислонившись лбом, тяжело выдохнул. По вымученному выражению его лица, она поняла, что сморозила глупость, за что отругала себя острой мыслью. А потом напряглась от предвкушения, навострила слух, принявшись внимать каждому его слову, как лекции в консерватории. — «Просто» не бывает. У нас в природе заложено то, что никакими учениями, цивилизациями и этикетом не сдержать. Из-за моего блядского тщеславия я хочу тебя взять приступом и силой, а ты же… — он настолько горько усмехнулся, когда поднял на неё глаза, что ей стало неуютно в собственном теле. Взгляд Оля выдержала с трудом, заставив себя смотреть в ответ, пусть для этого и приходилось пробираться через гущу. — Оленёнок, может ты и не заметила, но ты играешь со мной. Петляешь, загоняешь то себя, то меня в угол, манишь меня, а после отталкиваешь, и всё это из-за твоей блядской игривости. В нас заложена такая хуета, что и через миллионы лет от неё не избавиться. Глеб притянул её за руки ближе к себе. От неё повеяло теплом и природным запахом тела, едва разбавленным парфюмом. В салон машины проникал свет от уличных фонарей, и она, покрытая дымкой, казалась таинственной и притягательной. Он поцеловал её в грудь, повыше сердца, но не по центру. «А я даже через одежду ощутила твои губы ярко и мучительно». — Это… ты ведь делал так раньше, и… неужели и сейчас будешь целовать… тоже? — лепетала она несвязно, придя в ступор, как и в тот самый первый раз. — Я и сейчас всё так же буду тебя целовать. Пойдём, я провожу тебя, — снимая блокировку дверей, Глеб лукаво подмигнул ей. — Хорошие девочки не гуляют так поздно. — У тебя ведь дома никого нет? — спросил Глеб, когда они поднимались наверх по старым ступенькам подъезда её дома. — Нет, там только я, — Оля прикусила губу и поспешила достать из сумки ключи, которые сразу же протянула ему. Она желала, чтобы он открыл не просто дверь, но и её саму, чтобы разрушил те льды, в которые она заковала себя, и, наконец, подарил ей долгожданную свободу, согревая своим теплом. Может, кто-то и считал её снегирём, но оставаться и дальше в зиме сил уже не было — слишком измучилась, устала. И пока в ней ещё теплилось что-то светлое и доброе, Оля хотела непременно поделиться этим с Глебом, отдаться ему без остатка в последний закат их прогнившего прошлого. Как только Глеб закрыл за собой дверь, она бросилась к нему на шею, обнимая как умалишённая. Весь свой пыл и всю свою радость она вложила в красоту дыхания, которым грела ему шею прямо под челюстью, зарывшись носом. На глазах выступили слёзы, но на них было плевать. Сейчас самым главным было прижиматься к ней всем телом и обещать себе столь простые, но сложные слова. — Я больше тебя не отпущу, — стал горячо шептать Глеб, губами чуть ли не касаясь её шеи, пока Оля снимала с них обоих одежду. — Честно-честно. Хочу быть только рядом с тобой, хочу быть твоим. Я больше не буду бояться, — лепетал он, пальцами сильнее сжимая ворот её пальто. Принявшись целовать ей щёки, взяв её лицо в свои ладони, Глеб хотел было сказать что-то ещё важное, но в горле стоял ком. Не только тело, но и душа, наконец, получили желаемое. Оля была в его руках, близкая и любимая, полностью подчинённая его воле. Он прерывисто выдохнул ей в губы, отчего она застыла с приоткрытым ртом, а между губами показался розовый кончик языка. — Ты сломала мне жизнь, Оленька. Ты в курсе? — вдруг спросил Глеб, беря её под бёдрами и усаживая на комод в прихожей. — Твоей логике можно только охуеть. Я серьёзно сейчас это говорю. Ты хотела защитить меня, отпустив, а в итоге всё пошло по пизде. Я сходил с ума по тебе, видел тебя перед глазами, даже не закинувшись таблами. Ты, блять, была повсюду, и я никак не мог от тебя отвязаться, — последнее он буквально шипел, прислонившись лбом к её лбу и пальцами до боли сжимая ей бёдра. — Мне очень жаль, — слёзно начала она, глотая обиду и вину, которые старались заглушить в ней всё хорошее. — Я хотела как лучше, но всё испортила. Прости меня… И её испуганный вид, просящие, широко распахнутые глаза доказали ему, что она всё тот же оленёнок, по которому обливалось кровью сердце. Ведя носом вниз по её щеке, Глеб остановился у тонкой кожи шеи и ощутимо прикусил ей ключицу. Оля запрокинула голову назад, больно ударившись затылком о стену. Она потянулась к нему руками, желая вновь обнять, даже ноги расставила чуть шире, будто намекала, как именно хотела ощутить его, только Глеб не торопился отвечать ей. Он потянул её вниз, заставляя встать на колени. В его глазах она увидела блеск злых огней, то был не её Глеб, а некое злобное существо, которое жаждало мести. Оля понимала это, а главное принимала, почему он так резко расстегнул пуговицу и молнию на джинсах. Облизывая губы, она едва заметно кивнула и опустила взгляд с его лица вниз. Приспуская джинсы прямо с бельём, Глеб освободил пульсирующий член и провёл пальцами по основанию, обнажая розовую головку. Он не сказал ей ни слова, она сама послушно открыла рот и вытянула язык, осторожно касаясь его плоти. Глеб издал тихий рык, и Оля испугалась, что сделала что-то не так и быстро отстранилась. Он даже представить себе не мог, что подобное откровение, такая вот ласка перевернёт весь его мир. Тело сгорело дотла, осталась лишь одна душа, которая чувствовала слишком остро. Он превратился в тело электрическое, желающее скорее закончить с обидой, которая была его верной спутницей ушедшие без возврата годы. Схватив Олю за затылок, Глеб резко наклонил её к своему паху. Её нежные губы прижались к головке, но открывать рот Оля не спешила. Вместо этого она перевела на него взгляд и с петлёй на шее отметила, что он отвернулся. Тяжело сглатывая, она убедила себя, что в этом нет ничего плохого, что всё хорошо. Она приоткрыла рот и вновь вытянула язык, желая прикоснуться к члену. Не упуская момента, Глеб сделал выпад бёдрами и засунул ей член чуть ли не до самой середины. Оля стала противиться, делая попытки отстраниться. К горлу подступала тошнота, и руками она упёрлась ему в бёдра. Глебу пришлось сильнее надавить рукой ей на затылок, удерживая на месте. Он делал ей больно, хоть желание это принадлежало не ему. Оно было продиктовано той злобой и ненавистью, что плескались в его теле, будто в собственном доме. Подобная жестокость была лишь необходимостью, пусть больной и красной, но они оба принимали её. В минете она была крайне плоха, а потому постоянно напрягалась и языком пыталась вытолкнуть его член из своего рта. Как бы там не было, Оле всё же было мерзко принимать его в свой рот. Это отличалось от того, как она представляла себе это в голове. Глеб был слишком резким и грубым, не обращая на неё никакого внимания. Его заботило лишь собственное удовлетворение, потому он и перешёл на не щадящие толчки, от которых ей болело горло. Толкаясь ей в глотку слишком глубоко, он старался заглушить в себе всю ту чёрную боль, что Оля причинила ему, когда попросила оставить её. Оля была прекрасна в своём платье, с бегущими вниз по щекам слезами и глазами, заклинающими прекратить это. Она думала, что справится с ним, надеялась где-то в глубине души, что он её пощадит, но вместо этого поняла, что сама превратила его в такое вот чудовище. Глеб весь кипел, тяжело дыша, но желаемой разрядки не было даже и в дали. Всё походило на механическое и бесчувственное действо, что он делал с другими девчонками. Сжирающие изнутри чувства остались неудовлетворёнными, а он всё раз за разом глубоко проникал ей в рот. По её подбородку текла вязкая смесь его выделений и её слюны. Жёсткий толчок, и вот Оля была вынуждена принять его наполовину. Грубо держа ей волосы, Глеб оттянул руку чуть назад, а затем резко насадил её себе на член. Её протестующее мычание осталось неуслышанным. Его жестокость пугала Олю. Она остро чувствовала, что умрёт, если и дальше позволит Глебу так обходиться с ней. Всё это было слишком унизительным и таким неправдоподобным, что они оба чувствовали себя предателями своих собственных чувств. Ногтями царапая ему бёдра, Оля из последних сил старалась отстраниться. То ли ей самой удалось это сделать, то ли Глеб понял, что его зверь может остаться голодным, но ей наконец удалось прокашляться. Сплёвывая на пол, она тяжело дышала, чуть ли не захлёбывалась глотками воздуха, пока он продолжал держать её за волосы. Ему нравилось, когда она крутила волосы, но куда больше ей шли прямые локоны прямо как сейчас. Толком не придя в себя, она потянулась вверх, пальцами цепляясь за его одежду и помогая себе тем самым встать. Глеб по-прежнему держал её за волосы, будто боялся, что она может в любой момент убежать, но ведь дверь закрыта, свет включён, и ей больше не спрятаться в темноте. — Можно мне, — стала просить Оля хриплым голосом, руками поглаживая кожу на его шее, — сделать так, как это хочется мне? Я буду медленной, буду нежной и неумелой, но искренней. Буду любить тебя так, как никто на свете и не ведает, — она потянулась к его уху и первые пару мгновений просто тяжело дышала, оглушая его. Глеб невольно сжал челюсть, чувствуя, как всё его тело охватывала блаженная радость от её слов. — Я буду любить тебя сильнее, чем бог любит людей. Хватка его руки ослабла, и она, будто тряпичная кукла, рухнула прямо в него, головой прижимаясь к его плечу. Губы тронула лёгкая улыбка, и Оля поняла, что теперь всё в её руках. Они не шевелились около минуты. Молчали, наперёд зная всё то, что хотели бы сказать друг другу. Пусто это было сотрясать воздух нелепостью, когда язык тела говорил за них куда красноречивее. Оля вслушивалась в его сердцебиение и с удивлением понимала, что её собственное сердце билось точно с таким же ритмом. Мир вокруг взывал к ним, но они упорно молчали, не желая покидать царство, которое построили из своей крови и плоти. Она стала нежно водить руками по его торсу, вырывая из его глотки глухие стоны. Прикосновение её пальцев к обнажённой коже, когда она приподняла конец рубашки, было схоже с прыжком со скалы. Это было чистое освобождение, новое дыхание, и вся та любовь, что ещё осталась в них, вынырнула наружу. Вставая ему за спину, Оля обвила руками его торс и прислонилась щекой где-то в районе между лопатками. — Я не жила без тебя. Слушала твои песни и плакала, что твой голос стал для меня только записью. Это было ужасно, — призналась она глухо, крепче прижимаясь к нему всем телом. — Прости меня за мою жестокость, что оставил тебя тогда. Прости, что пришёл к тебе только сейчас, — в его голосе была неприятная горечь. Медленно обходя его по кругу, Оля наконец взглянула ему в глаза. Ей не с первого раза, да и с не пятого удалось понять, что же она там увидела, но совершенно точно был там отклик на её любовь. — И мы оба поплатились за это сполна. Опускаясь на колени, она знала, что на этот раз всё будет иначе, пусть его рука вновь опустилась ей на затылок. Сперва она коснулась его члена пальцами, пробегая одними лишь подушечками по всей длине. Действуя осторожно, Оля внимательно следила, как менялось выражение его лица при этом. Глебу определённо нравилось её неторопливое изучение, жаркое и одновременно остужающее, наконец, то злобное, что вырывалось наружу. Оля полностью опустила ладонь на его горячую, подрагивающую плоть и принялась водить ею вверх-вниз. У него окончательно сбилось дыхание от таких чарующих ласк. Глеб ни в одном её жесте не читал пошлость, была там одна лишь сексуальность и желание сделать ему приятно. Она пробовала его на вкус немного боязно, хоть уже знала, какого это взять его член в свой ротик. Губы едва касались головки, скорее, порхали по нежной, тонкой коже. Внутри у обоих вспыхнул пожар, да такой неистовый, что захотелось большего. Оля желала целовать его всю вечность, проводить вот так вот губами по коже и чувствовать, как он бурно реагирует на каждый её жест. Стать бы его телом хоть на пару мгновений! Так приятно, хорошо. Незабываемые чувства. — Оленька, — прохрипел Глеб, не сдержавшись, когда она стала вбирать его плоть губами. Она чувствовала его горячую пульсацию внутри, которая отдавала по стенкам ротовой полости, и ей было неописуемо хорошо. Свободной рукой Глеб принялся гладить её по щеке, поощряя её инициативу действовать медленно, но так охренительно сладко. Она стала втягивать щёки, немного осмелев и поняв, что ему это нравится. Его полностью сбившееся дыхание и вырывающиеся изо рта хриплые стоны Оля принимала за высшую похвалу. Глеб глядел на неё сквозь пелену удовольствия, находя усладу в том, как самозабвенно она старалась сосать ему. Воздух раскалился до предела, и будто стены квартиры перестали сдерживать их. Глебу казалось, что они оказались во тьме, красивой такой темноте, где над ними раскинулось полотно, забитое падающими звёздами. Все они целились прямо в Олю, даря ей свой свет и наполняя энергией. В тот момент она истинно стала самым могущественным и красивым созданием во всей Вселенной, и никто не мог изменить это. Она была его неверием. И пусть Оля старалась взять его член глубже и причмокивала при это губами, Глеб до последнего не верил, что она была реальной. Всё это казалось чем-то сказочным, наполненным волшебством. И вопросы о вечном наконец обрели для его ясность. — Ты — моя вечная, оленёнок, — прошептал Глеб, с упоением прикрывая веки. И покой… Оля стала для него чем-то тяжёлым. Вот бывает музыка порой грузом оседает на сердце, не просачивается сквозь, а сразу берёт и выпадает в осадок, образуясь в винный камень — пьянящий и приковывающий к себе все бордовые цветы Франции. Она просто вошла в него, грациозная и желанная, воплощение всего, о чём Глеб только смел мечтать, и осталась внутри. Её ласки стали настойчивее, жарче. Оля уже без всякого стеснения плотно обхватывала его член губами и сосала головку с таким усердием, будто от этого зависел восход солнца. Он кончил ей прямо в рот, выстреливая тугой струёй спермы в нёбо, а она постаралась проглотить всё до последней капли. Позже потянулась к нему, и Глеб сразу же подхватил её на руки и понёс в гостиную, что, как и раньше, служила ей спальней. Диван приняла её в свои объятия. Встав на колени, Оля принялась расстёгивать молнию на платье и, исподтишка поглядывая на свою любовь, прикусила в предвкушении губу. Она внимательно следила, как он снимал с себя одежду, и ждала, когда же подойдёт к ней ближе. Колготки она скинула сама, а дальше пусть уж действует Глеб, ведь её тело полностью под его контролем. Она бы очень хотела, чтобы он изучал её подобно тому, как ювелирных дел мастер изучает драгоценный камень. Конечно, камнем Оля не была, скорее, так, простая стекляшка, но пусть только она будет его стекляшкой, которую он никогда не посмеет обидеть. Подойдя к ней полностью обнажённым, Глеб сразу же подцепил пальцами подол её платья и потянул ткань вверх. Ей осталось только послушно поднять руки в нужный момент, удивляясь тому, как завораживающе это было, когда любимый тобой мужчина раздевает тебя. Пусть на диване, пусть она и стояла на коленях и выпрямила спину, будто вместо позвонка там был кусок арматуры, Оля всё равно лишь макушкой доставала ему до подбородка. — Ты всегда был таким высоким, или я просто не замечала? — немного нахмурившись, она попыталась вспомнить его в школьные годы, но те дни, будто туман, утекали у неё сквозь пальцы. — Но зато я всегда замечала, что ты очень красив. — Я, блять, польщён, — Глеб расстегнул ей лифчик, после чего потянул бретельки вниз по рукам. Его взору предстала мягкая, округлая грудь с торчащими сосками, которые до этого просвечивали через тонкую ткань белья. У неё были медово-розового цвета соски, и, наклонившись немного вниз, Глеб опустил руки ей на грудь. Из её рта тут же послышался тонкий стон удовольствия, смешанного с болью. От высокого уровня напряжения любое движение отзывалось в ней с двойной чувствительностью, но всё же Оля бы соврала, если бы сказала, что не желала продолжения — Кем же я стала в твоих глазах? — на лице у неё промелькнул интерес, но вопрос больше исходил от самого сердца. Оля всегда хотела быть для него чем-то светлым. — Я всё ещё привлекательна? — она мимоходом намекнула на свой возраст, который по-прежнему смущал её, да и как от него избавиться, когда время ей было неподвластно. Вставая на самый край дивана, она потянулась к нему ладонями и мягко коснулась пальцами щёк. Трогала его, потирала, будто впервые посмела прикоснуться к другому человеку. Всё казалось ей в новинку, а может, дело было в том, что это был Глеб, человек, который перевернул её устои. — Когда ты смотришь на меня и молчишь, мне кажется, что ты пытаешься меня выжечь. Не самое приятное чувство. Глеб коротко поцеловал её в лоб, отчего она прикрыла глаза. Ей нравились подобные знаки внимания. Именно в них Оля прослеживала заботу и доверие, которого ей очень хотелось. Она мечтала, чтобы он открыл ей свою душу, показал раны и позволил залечить их, потому как ходить решетом Глебом устал уже очень и очень давно. — Ты всегда была моей ласковой, помнишь? — она кивнула и слабо улыбнулась ему, вымученно так, пока в сердце проворачивали острие ножа от его прошедшей формы глагола «быть». Оля подняла на него глаза, наполненные надеждой, и сама не заметила, как задержала дыхание, когда он едва приоткрыл губы. — Так было, есть и будет, — Глеб прижал её голову к груди и руками скользнул с её плеч вниз по спине до самой поясницы. От пьянящей ласки Оля выгнулась подобно кошке, а он довольно отметил выступившие мурашки у неё на коже. — Я смотрю на тебя так, потому что пытаюсь привлечь твоё внимание. Мне всегда будет его мало. Оля судорожно выдохнула, выпуская ему в рёбра горячий воздух. Может, солнцу и было всё равно, была она или нет, луне тоже, скорее всего, плевать было, жила она когда-то на этой планете или нет, ведь человеческая жизнь для этих светил была короче вспышки, но ей тоже не было до них никакого дела. Всё, что волновало её, чем она готова была питаться, было прямо перед ней, заключённое в Глебе, чьи руки творили что-то потрясающе необъяснимое с её спиной, выводя узоры. — Приласкай меня, — вдруг попросила она едва различимо. — Что? — Глеб переспросил не потому, что не расслышал, просто такие слова хотелось слышать от такой женщины куда чётче и яснее, чтобы потом не мучиться сомнениями, была то галлюцинация или нет. В последнее время у него часто случались игры разума. Давно нужно было прекратить баловаться таблетками, но без них невозможно было прожить и дня. Его руки застыли у неё на пояснице. Каштановые волосы приятно щекотали ему кожу, посылая по всему телу импульсы. Оля подняла голову и откинула её немного назад, чтобы можно было встретиться с ним взглядом. От этого у неё яснее стал виден прогиб в спине, и было видно, как вибрировало горло, когда она проглотила скопившуюся во рту слюну. — Пожалуйста. Приласкай меня, — молящим тоном повторила она. Ей хотелось до утра познать все тонкости близости, пока у них ещё было время. Оля боялась, как бы утром всё это не развеял ветер.Может, то, что казалось ей теперь важным, при свете дня лишилось бы своего первостепенного приоритета, но теперь на дворе была ночь, в комнате мягкий светом горела лампа, а потому в сумерках ценности были отличны. Теперь не было мудрости, её они оставили на утро. Помогая ей встать окончательно, Глеб придержал её за бёдра. Ему всегда нравились её ноги, и, медленно проводя пальцами вдоль линии её хлопковых трусов, Глеб принялся дразнить её. У неё была нежная кожа, схожая с лепестками белой розы. Глеб вёл пальцами вниз до самых щиколоток, придерживая бельё, чтобы оно не скатилось вниз одним махом. Поочерёдно приподнимая ей стопы, он откинул трусы в сторону своей одежды, что валялась на исцарапанной мебелью паркете. Волосы рассыпались по плечам, точно перья птицы. Глеб крепко прижимал её к себе, неторопливо ведя руками вниз по талии до самых бёдер. Ею приятно было дышать, будто летнее утро вдруг ворвалось в их маленькую обитель и пообещало им новый светлый день. С лица у Оли не сходила улыбка, и она всё ждала, когда он прикоснётся к её сердцу. — Скажи, что оставишь его, — потребовал от неё Глеб. — Но даже если не скажешь, я всё равно отберу тебя у него. Если позволишь, я подарю тебе нормальную весну, не ту, что была у нас в прошлом, а настоящую весну. — Забери, — согласилась Оля. Она не верила в свою семейную жизнь. То был лишь фарс, от которого она устала до ужаса. Атмосфера, что воцарилась в комнате, откусывала от них кусочек за кусочком. Они перестали быть собой, перестали быть тем отвратительным прошлым, где совершили кучу ошибок. Глеб неотрывно смотрел ей в лицо и молча благодарил её лишь за то, что она была. — Спасибо тебе, — и всё же такие слова должны быть произнесены вслух. — За что именно? — не сообразила она, чуть надув губы. — За то, что выжила. Спасибо тебе за то, что моя. Как ненормальная, Оля ластилась к нему: лицом прижималась к груди, руками обнимала за плечи и если бы могла, то обязательно замурлыкала бы от кайфа. И вот теперь, найдя свой причал, Глеб очень многое понял. Видимо, так должно было случится, что они расстались. Время и расстояние сделало их любовь только сильнее, укрепило влечение, сделав его паранормальным явлением. Оля стала его домом, и, целуя её в щеку, он понимал, что нашёл своё место в этом мире. Оля горела синим пламенем, вытесняя из своего сердца пустоту. Ей хотелось, чтобы Глеб заполнил её полностью, поцеловал каждую клеточку её кожи и сказал, как сильно любит её. Ветер усилился, срывая с ветвей листья. Время перевалило за полночь, и на небе запрыгали блохи, точно на шерсти собаки. Люди расползлись по своим норкам, уставшие после тяжёлого рабочего дня, и только они вдвоём нашли себе приют, крепко обнимаясь. Глеб вскоре уложил её на диван, и она, такая тёплая и нежная, сразу развернулась к нему спиной и опустила его руку себе на живот. — Мне не хватало тебя, поэтому сейчас я очень жадна до твоего внимания. Хочу тебя всецело! — от вибрации её голоса затаила дыхание сама ночь, ожидая его ответа. — Ты трахнуться хочешь, что ли, Оленька? — с невозмутимым видом спросил Глеб. Она тут же покраснела до кончиков ушей. Всё же ей никогда не стать такой прямолинейной в своих желаниях, как он. Только вот внизу живота скопилось столь много напряжения, что она не знала, что делать. Оно давно стало болезненным, причиняя уже не просто дискомфорт. Оля хотела ощутить его у себя внутри, почувствовать себя живой, перерождаясь в его руках и вызывая губами экстаз в его глазах. — Почему ты пришёл в театр? Просто хочу знать, случайна наша встреча или нет, — Оля стала водить пальцами по его руке и, прикусив нижнюю губу клыком, затаила дыхание. — Я вот хотела к тебе с той самой минуты, как мы расстались. Мечтала о тебе все эти годы, думала, как ты и чем занят. А ещё боялась! Безумно сильно, просто невыносимо сильно боялась, что больше не нужна тебе, — оказалось, признаваться не так уж и легко, как она сперва думала, да ещё и голос чуть дрожал, выдавая степень её волнения. Глеб плотнее прижал её тело к себе и зарылся носом ей в волосы. Пару мгновений он молчал, будто собирал себя по осколкам после услышанного. Может, кому-то и польстили бы подобные слова, но своего оленёнка он знал слишком хорошо, а потому мог с лёгкостью заверить всех, что только что она открыла ему свои сокровенные тайны. Или он слишком долго был от неё вдали и успел позабыть её тело, или Оля действительно похудела, отчего теперь без труда выпирали рёбра. Зарываясь пальцами между костями грудной клетки, Глеб растирал ей кожу и раздумывал над тем, что же ответить. — Без тебя было хуёво, и пришлось немного «напрячься», чтобы отыскать тебя, — его губы едва ощутимо касались кожи на её шее. Оля тут же застеснялась, чувствуя, как стали гореть щёки. И странным было, как порой нагота принимается за норму, в то время как восхищение, излитое в комплимент, заставляет душу робеть. — Я тоже очень сильно хотел к тебе, очень-очень. Этим вечером наконец решил попытать свою удачу, и вот чем всё это закончилось. Глеб стал медленно опускать руку к её лобку, пальцами выводя узоры на животе. Он у неё ходил волной, такой возбуждённой она была, и это сводило с ума обоих. Приятное осознание, что одно лишь касание творило с ней подобное, распаляло в нём жгучую смесь гордости и самолюбия. — И чем же всё закончилось? — на этот раз её голос покрасили игривостью, распылив ту аэрозольным баллончиком. — Я тебя потом всю зацелую, — пообещал ей Глеб, прикусывая плечо и пальцами надавливая на самый низ живота в опасной близости с лобком. — А сейчас мне, сука, нужна одна лишь ты. Поэтому не зажимайся, Оленька. Наверное, о страсти было написано уже так много строк, что тратить лишний раз на это бумагу будет так же глупо, как верить в Деда Мороза в возрасте тридцати двух лет. Только вот Оля верила, и потому для неё каждое его движение было наполнено живительной силой, что творила с ней самоё настоящее волшебство. Вот она! Та самая жизнь, о которой трепались философы древности, тот самый сакральный смысл, к которому стремились самые дерзкие и вольные умы планеты, то, что делало человека человеком. Пока не встретишь любимого, близость даже самого откровенного характера будет неполной. Потому что без чувств, потому что на каких-то условных рефлексах, как грязные животные. Каждое его движение отдавалось дрожью в её теле. Стоило Глебу лишь намекнуть пальцами по влажным, розовым складкам на поддразнивание, как вся она напряглась и прикусила губу до крови. Ожидание было слишком долгим, и потому ей не терпелось получить сполна то, что, казалось, заслуживали они оба. Его длинные пальцы умело будоражили бугорок её клитора, походивший на крошку-цветок, испить нектар которого удостоился лишь он один. Оля как можно шире развела бёдра в сторону, предоставляя ему доступ к телу. — Для меня ты самый настоящий завет, Глеб, — у неё изменился голос, окрасившись приятной хрипотцой. — Моё торжественное соглашение между телом и душой. Знаешь, будто… — Будто и тело, и душа, наконец, получили то, что хотели? — подсказал он ей, пальцами сильнее надавливая на чувствительную точку её тела. Оля тяжело выдохнула, подтверждая его слова. По её телу разливалось необъяснимое блаженство, которое никак не поддавалось описанию. Было безумно хорошо, будто она познала тайну мирозданья, и теперь её разум пребывал в покое. Задевая пальцами преддверие её влагалища, Глеб почувствовал на подушечках и под ногтями её склизкие выделения. Приятно, чёрт возьми, осознавать, что её тело оказалось таким отзывчивым на его ласки. — Ты течёшь, оленёнок. Красиво так и сексуально, — его горячий шепот прямо на ухо заставил Олю вздрогнуть. Раньше она находила подобные слова невероятно пошлыми и лишними, но теперь же поняла, что именно в этой эротичной грязи и крылся свет любви. Когда говоришь очевидные проявления чувств, когда не стесняешься языка своего тела. — Все эти годы я мечтал, чтобы ты кончала от моих ласк. От моего языка, моих пальцев и члена. — У нас впереди вся ночь, — многообещающе произнесла Оля, после чего развернула голову назад и чмокнула его под челюстью. — Хочу остановить время, чтобы сполна насладиться твоей близостью. Ритм его ласк изменился. Пальцы нещадно натирали побагровевшую головку клитора, даря ей умопомрачительные ощущения. Оле казалось, что она превратилась в вулкан, только если до этого момента она спала, то теперь же проснулась и грозилась извергнуть из себя всю лаву. Даже кончики пальцев на ногах стали непроизвольно поджиматься, а соски на груди изнывали по его прикосновениям. Глеб распрямил ладонь и двинул ею вниз, полностью накрываю ей вульву, сильно надавливая пятернёй на складки. Послышался жаркий стон, больше походивший на просьбу не останавливаться. — Тебе хорошо? — неожиданно спросил он. Оля растерялась, забегав глазами по подушке. Пришлось знатно прогнуться в спине и повернуть голову назад, наплевав, что неприятно заныла шея. Она просила у него объяснений одними лишь глазами, глядя на него настолько пугливо, что истощала в нём все запасы энергии. — Ты будто сдерживаешь себя, моя ласковая. Стесняешься, блять, что ли? Оля потупила взгляд, упрямо глядя на его подбородок. Ей не хотелось бы сейчас говорить о том, что тревожило её внутри, тем более вечер был таким приятным, и даже дышать хотелось по-особенному, лишь бы не спугнуть волшебство. Стискивая сильнее его ладонь между бёдрами, будто в любой момент Глеб мог убрать её, она лишь хотела доказать себе, что всё это было настоящим, что его прикосновения ей не причудились. Ему пришлось свободной рукой взять её за подбородок и поднять голову чуть выше, чтобы она смотрела прямо в глаза. — У меня просто мало опыта, — краснея, призналась Оля. Язык быстро облизал сухие губы, и она постаралась набраться храбрости продолжить. — Я хочу сделать тебе приятно, но не знаю как именно. А ещё ты так смотришь на меня!.. — за этим последовал вздох отчаяния, который отозвался в Глебе тяжёлой волной. — Я чувствую себя неумелой дурочкой. Последнее рассмешило его: губы сами растянулись в улыбке, а в глазах зажглись озорные огоньки. Возобновляя ласку, Глеб раздвинул пальцами её складки и размазал смазку от нижней спайки губ до самого лобка. Мышцы её вагины судорожно сократились, и пульсация передалась ему прямо в центр ладони, обволакивая подтверждением, что она желала именно его. — Если будет надо, я раскрепощу тебя, — при этом Глеб сверкнул на неё не совсем добрым взглядом, обещая страстное времяпровождение. Отпуская её подбородок, он напоследок провёл костяшками по её скуле, а после и вовсе зарылся носом в её волосы. — Не думай о плохом, Оленька. Лучше думай о нас и о том, что мои пальцы скоро окажутся в тебе. В такой тесной и горячей тебе, что… У него самого перехватило дыхание, когда она шумно выдохнула. Воздух едва слышно засвистел, но ощущение сложилось такое, будто комнату подожгли, только на удивление душились они обоюдной страстью. Его пальцы ускорились, двигаясь сладко и мучительно одновременно, словно именно для этого и было создано её тело, и так сильно хотелось уже получить разрядку, что… — Что? — Оля намекала на продолжение его слов, напрягшись всем телом и навострив слух. — Уверен, ты всосёшь меня очень глубоко как самая послушная девочка, какая только может быть, — Глеб прикусил мочку её уха, вновь вырывая из её груди стон. Внутри Оля оказалась невообразимо тугой и узкой, и плевать что мокрой. Это едва ли помогало ему протиснуть в неё палец. Громко цыкнув, Глеб решил сделать ей больно и с размаху всадил ей во влагалище два пальца. От неожиданности она скривила лицо и максимально сильно стиснула бёдра. Её напряжение передалось и ему, мышцы слишком плотно сокращались на его пальцах, и Глебу уже скорее хотелось заменить их на свой член, чтобы ощутить наконец этот спазм, который Оля едва могла контролировать. — Глеб, — взволнованно позвала она его по имени, да ещё и пальцами ухватилась за кисть его руки. — Слишком… я не готова. — Я знаю, Оленька, — он как можно осторожнее поцеловал её в щёку. — Задержи дыхание, и на счёт три я вытащу пальцы. Просто выдохни в нужный момент, хорошо? Ты пиздецки тугая, поэтому потерпи немного. Она лишь кивнула и послушно задержала дыхания, ожидая счёта. Только его не последовало, и Глеб без предупреждения вытащил пальцы и, не успела она выдохнуть, как он всадил их обратно с характерным хлюпающим звуком. Оле показалось, что из неё выбили весь воздух. Открыв рот, она стала судорожно хватать его, боясь, что вот-вот умрёт. В голове образовалась каша, и на ум не приходила ни одна здравая мысль. Потерявшись, Оля лишилась власти над своим телом, которым так умело пользовались. Хотя, стоит признать, ей было приятно, что подобное с ней вытворял именно Глеб. Только ему ей хотелось довериться настолько сильно, что можно было без всякой задней мысли поставить жизнь под угрозу. Потому что знала, что он обязательно защитит. Глеб несколько раз вгонял в неё резко пальцы, после чего спешно вытаскивал, чувствуя, как вслед тянулись тонкие ниточки её выделений. Запахло сексом, зимним сексом, который вторгся в самые лёгкие. Оля вскоре немного расслабилась и перестала сжимать ноги. Свободной рукой Глеб принялся ласкать ей грудь, растирая нежно-розовые соски и сжимая их. Они оба тяжело дышали, окончательно позабыв об окружающем мире. Характер его ласки сменился, и порой Оля сама насаживалась на его пальцы. Внутри всё пылало, её укачивало на волнах удовольствиях столь сильно, что глаза заволокли туманы кайфа. Глеб массировал пальцами переднюю стенку её влагалища, ловя её довольные стоны и всхлипы. Достаточно растянув её, он уже свободнее проникал в чарующую мокроту её вагины, растворяясь в предвкушение, когда она вберёт в себя его член. — Даааа, — простонала она, макушкой упираясь ему в самую ключицу. — Так хорошо, что, — Глеб сменил угол проникновения, повернув кисть руки, отчего подушечки пальцев надавили на само преддверие влагалища, — мне страшно. — Что? — хрипло переспросил он, не совсем уверенный, что правильно расслышал её слова. — Я боюсь, что всё это может закончиться. Я ведь умру, если это окажется лишь сном, — жалобно произнесла она, спешно закусывая губу. От её слов у него разгорелся нешуточный костёр, готовый поглотить всё вокруг себя. Оля удивительным образом всегда могла задеть в нём самое сокровенное, казалось, такими вот простыми словами. Из-за неё Глебу приходилось размышлять над далеко не приятными вещами, которые только отягощали разум. Ему часто казалось, что без неё он полное ничтожество, и нигде ему не было места, и не тут, и ни здесь, только рядом с ней был покой, а тут она выдала что-то совсем уж страшное, так что стыла кровь. Он и сам испугался, что всё это было ложью. Он ведь мог просто закинуться таблетками и… Нет, только не так, и даже если это сон, то пусть его хозяйкой будет его любимая и светлая Оленька, лишь бы она перестала бояться. — Только не бойся. Я всегда буду рядом с тобой. Никому тебя не отдам, — стал лихорадочно шептать Глеб ей на ухо, то целуя горячо, то просто легко прижимаясь губами к её ушной раковине. Оля всхлипнула, и на глаза у неё навернулись слёзы. — Оленька, слушай только меня, хорошо? Я защищу тебя от всего, обещаю. Веришь? — Да, — тут же призналась она, чувствуя, как по щеке покатилась слеза. — Я бы доверила тебе всё, что у меня есть. А у меня есть только любовь, поэтому… Глеб стал судорожно целовать её лицо, мажа губами по скуле и линии челюсти. Внутри всё перевернулось, и он почувствовал, что рядом с ней случилось перерождение. Старая версия «Глеба» умерла, осталась новая, лучшая и любящая. Её тяжёлое, горячее дыхание оседало прямо на кожу, выжигая её имя. Тело распалилось до предела, и Оля стала ёрзать бёдрами, то глубже насаживаясь на его пальцы, то совсем лишая себя этого удовольствия. Облизывая сухие губы, она мечтала получить желаемое, мечтала получить Глеба целиком, а потому всё просила и просила его осипшим голосом. — Хочу тебя, очень-очень! Я умоляю, только тебя. Прошу, заклинаю! Надолго его выдержки не хватило. Член и так болезненно пульсировал, упираясь ей между ягодицами, а когда она совсем уж стала метаться по постели, стало невыносимо. Всякий раз, как её ягодицы задевали головку его эрегированного члена, Глебу приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться и не оттрахать её грубо и жёстко. Это ведь была его Оленька, поэтому с ней надо быть нежнее. И всё же он развернул её на себя далеко не нежно. От резкой смены положения она выдохнула из себя весь воздух и даже прикусила щеку изнутри, неудачно ударившись подбородком о его плечо. Новая поза её, мягко говоря, смущала до чёртиков. Лёжа сверху на его груди, Оля теперь без труда могла видеть его лицо, наблюдать за реакцией и наслаждаться каждой сменой эмоции. Это была самая настоящая провокация для неё — читать его вот так вот как открытую книгу. А вдруг она увидит там, что ему неприятно с ней? Именно этого она и боялась, смущённо уводя взгляд в сторону. Коленями Оле пришлось упереться по обе стороны от его бёдер. Его пальцы поглаживали ей спину, отчего она окончательно опустилась ему на грудь и спрятала лицо у него на плече. Глеб всё водил руками между её лопаток, чувствуя, как стекающая с её складок смазка приятно холодила кожу внизу живота. Он мало что знал о зиме, но в одном был уверен — в это время года Оля стала полностью его. — Мы начнём медленно, да? — спросил он у неё ласково, убирая пальцами волосы назад. Она ощутила терпкий запах своих соков на его пальцах и лишь сильнее уткнулась носом ему в плечо. — Что такое? — Пахнет, — призналась она. — Твои пальцы пахнут мной, понимаешь? — Понимаю, — согласился Глеб, после чего принялся демонстративно облизывать их. — У тебя и запах, и вкус — сплошное охуение. Сочное такое и убийственное. Оля залилась краской ещё больше, но всё же нашла в себе смелость взглянуть на его лицо. Она и подумать не могла, что найдёт в его глазах столь много любви и обожания. На коже невольно выступили мурашки. Наверное, всякая мечтает, чтобы её мужчина смотрел на неё с таким вот безмерным теплом и лаской. Решив, что нужно и самой сделать ему шаг навстречу, Оля выпрямила руки, упираясь ладонями Глебу под ключицами, и немного приподняла таз. — Я начну медленно, — она сделала акцент на первом слове, показывая, что хочет взять ситуацию в свои руки. Направляя его член в себя одной рукой, второй Оля ухватилась за его плечо чуть ли не до боли. Пальцев всё же было недостаточно, чтобы хорошенько растянуть её. Она уже поняла, по какому принципу следует действовать, потому сквозь сжатые зубы вобрала его член до самого основания, после чего приподняла бёдра и снова опустилась. Внутри всё растягивалось, доставляя дискомфорт, но, вспоминая, как приятно было от его пальцев, Оля упорно продолжала двигать бёдрами вверх-вниз. Чувство наполненности сводило с ума. Наконец, он ощутил, что значит быть внутри неё, чувствовать, как она неистово сжимается и вбирает до самого основания. Глеб смотрел на неё с очарованием, широко распахнутыми глазами даря всего себя. Она видела в отражении его глаз себя и понимала, что всё делает правильно. Выгибаясь в спине, Оля глубоко насадилась на его член, ощущая, как он пульсировал в ней, и замерла. — Это победа над смертью, — её голос звучал тихо, но столь проникновенно, что вмиг заполнил собой всё его существование. Глеб отлично понял её слова и, опустив руки ей на таз, принялся двигаться сам. Оля была обворожительна, когда так сильно сжималась на его члене. Это был больше, чем просто секс. Некое единение двух душ, что истосковались друг по другу до жгучего безумия. Кровь кипела по венам, и с каждым толчком дышать становилось всё труднее. В горле пересохло. Грудь Оли покачивалась в такт каждому проникновению, и, недолго думая, Глеб заставил её одной рукой наклониться вниз. Она шумно выдохнула, когда он прикусил горошину её соска, и сжала бёдра. Возбуждение между ними раскалилось до бела. Поджимая пальцы ног, она подмахивала ему бёдрами и вырисовывала незатейливые восьмёрки, непременно желая задеть в себе ту самую чувствительную точку. Глеб проникал в неё до предела, задевая мышечный слой головкой. Пенетрация сопровождалась громким хлюпаньем обоюдной смазки, отчего у неё покраснели даже кончики ушей. Но только стонала Оля без всякого стеснения, прекрасно зная, что ему это приятно. Ей хотелось показать ему, что за невероятные вещи Глеб творил с её самообладанием, доказать, что она разделяет безумство его желания быть максимально откровенным. — Ты очень сладенько стонешь, — сказал он ей шёпотом. Глеб чувствовал себя на вершине. С ним никогда ещё такого не было. Чувства захлестнули его с головой, и он окончательно осознал, что значили её слова — ему тоже захотелось, чтобы время остановилось. Оля оказалась голодной, и всё время тянулась к нему с поцелуями. Постанывая ему прямо в рот, она вдруг поспешила сплести свой язык с его в безудержном танце страсти. Их тела покрылись потом, и мышцы сводило усталостью, только была та усталостьприятной и желанной. Её длинные волосы липли к разгорячённому телу, отчего она спешила убрать их на одну сторону. Она всегда боялась щекотки, и теперь приходилось делать всё возможное, чтобы кончики волос не задевали поясницу. Глеб знал о её слабости и даже сам пару раз убирал ей волосы. Пышной волной они ниспадали ей на левую грудь, и, когда она наклонялась ниже, совершая чувственный прогиб в спине, его грудную клетку и татуировки засыпало каштановой листвой. Это было неким богохульством, наверное, но он, правда, готов был молиться ей в тот момент, прося о милосердии. Потому что чувства буквально кололи его изнутри, и каждое её прикосновение, будь оно трепетным и едва уловимым, или же тяжело ощутимым, так что сводило мышцы, разносило по телу сердечную боль, ведь без неё любви никогда не стать настоящей. Оля облюбовала его так грозно и непреклонно, что у него не осталось другого выбора, кроме как подчиниться. Видимо, это была та самая высшая сила нежности, перед которой никто не мог устоять. Её пальцы всё время касались его кожи, сжимали до покраснения, ногти царапали ключицы или же просто пробегали вниз по торсу, вызывая мурашки. Она всеми способами старалась ластиться к нему, не только принимая ласку, но и даря её взамен. От подобного можно было взорваться, и секс наконец переставал быть наполненным ложью. Всё было реальным, и оттого им обоим кружило голову. Он брал её долго и неустанно всю ночь, наслаждаясь пронизанными до последнего атома удовольствием стонами. Оля была покорной, и стоило Глебу только шепнуть ей на ушко согнуть руки в локтях или шире распахнуть бёдра, как она тут же повиновалась. Глеб не требовал от неё ничего сверхъестественного и стоило ему увидеть в её глазах каплю сомнения, как он тут же принимался целовать её и говорить, как она прекрасна. Он отлично чувствовал её тело, знал, когда нужно надавить сильнее, проникая до самого основания в жёстком темпе, а когда сладко дразнить половые губы и клитор одной лишь головкой члена. В постели Оля была довольно гибкой и могла бы с лёгкостью закинуть ему сразу обе ноги на плечи, но ему хватило и одной. Вид при этом оказался потрясающим: она, лежащая под ним и трепещущая, изнывающая от секса, готова была принять его член в свою киску так глубоко, как только могла. И ведь принимала, всё время хватаясь пальцами за его пальцы и переплетая их вместе. С Олей не хотелось делать ничего из ряда вон выходящее, хватило самых простых поз, чтобы блаженство заткнуло рот всем ненужным мыслям. Его поцелуи будоражили самые дальние закоулки её души. Вдыхая запах его кожи, Оля чувствовала, как её мир начинал плакать от того прекрасного и одновременно тёмного, что копилось в ней. Глеб кусал ей губы чуть ли не в кровь, вкладывая всю свою боль и всё сильнее надавливая ей на поясницу ладонью, лишь бы ощущать жар её тела ещё ближе. Оля и сама не отставала в ласке, прижимаясь губами к его губам, то всасывая его язык, то просто позволяя ему делать всё, что только вздумается, а потом оттягивала зубами мягкую ткань нижней губы и переводила взгляд на его глаза. Столкновение Вселенных в этот момент было плёвым делом, и, как только они, будто по команде, оба прикрывали глаза, их миры становились едиными. Ей до дрожи сердечной нравилось, как Глеб смотрел на неё. Его взгляд выжигал из её груди все сомнения, которые накопились за эти годы и отравляли ей жизнь. Может, он и смотрел на неё слишком требующей зелёной радужной оболочкой, но Оле же была приятна эта его напористость. Она сразу же чувствовала, как он приковывал её к себе, обещая ни за что не отпускать и всегда быть рядом, чтобы, знаете, она в любой момент обернулась и увидела его лицо. Это не поддавалось никаким объяснениям, но внутри у неё всё просыпалось, оживало, подобно реке по весне, когда ломается лёд, и она наконец чувствовала себя полноценным человеком. На лбу у Глеба выступила испарина, и он всё облизывал сухие губы, то жарко рыча от удовольствия, то просто зовя её по имени. В такие моменты, когда его голос проникал ей под кожу, Оля прикрывала глаза, будучи больше не в силах справиться с тем смерчем, что закрутил её в водоворот чувств. Воистину, это было самое лучшее неземное наслаждение, какое только можно было пропустить через себя. Искушение захватило их в плен, обдав с головы до пят шумным и горячим потоком. Это невозможно было подделать, да и ни Оля, ни Глеб даже помыслить не могли о притворстве. Они так долго были вдали друг от друга, что теперь настал тот самый момент, когда время обязано было им подчиниться. Ближе притягивая его руками за шею к себе, Оля обхватывала его торс ногами, скрещивая лодыжки на пояснице, и щекой прижималась к его щеке. Её горячее дыхание сводило с ума, даря чувство невесомости. Она судорожно всхлипывала и просила быть только с ней, и Глеб вдруг почувствовал её слёзы. — Ты плачешь, — тяжело дыша и переходя на медленные толчки, отметил он. — Я не в силах, — призналась она, прикрыв глаза. Воздуха катастрофически не хватало, да ещё и в горле встал ком, так что пришлось сделать короткую паузу. Переведя дыхание, Оля чмокнула его в висок. — Я не в силах справиться со своими чувствами, они сильнее меня. Я люблю тебя и мне совсем не хочется это отрицать. Оля кончала, протяжно напевая букву «е» в его имени. От этого можно было кончить следом ещё раз, что и случалось. Между ног у неё было липко и мокро, но в душ она не спешила. Вместо этого Глеб вытирал ей бёдра своей рубашкой, потянувшись за ней на пол. Не хотелось расставаться ни на секунду. Обессиленные, они наконец рухнули на диван ближе под утро, прижимаясь друг к другу телами. — Я подарю тебе целый мир, хочешь? — заговорил Глеб, устроившись головой у неё на груди. Она закинула ногу на него, повернувшись набок, чем Глеб тут же воспользовался, принявшись гладить её по бедру. — Стану всем, чем только попросишь. Буду дразниться и кусаться, но для тебя буду сплошным смирением. Я могу стать твоей любовью? — упираясь подбородком ей в самые рёбра, поинтересовался он, опасливо поглядывая при этом ей в глаза снизу вверх. Оля вдруг поняла, что хочет вернуться к своему незаконченному музыкальному произведению. — Да.