Ласковая

Оля не любила вспоминать весну 2013 года, пусть она и подарила ей белые тюльпаны и «Красный Октябрь». Она не часто возвращалась к тому, что тогда произошло, хоть некоторые воспоминания и хранила с теплом. Наверное, хранила потому, что март выдался дождливым и ей часто приходилось греть Глебу руки. Да, в школе они не контактировали, предпочитая хранить дистанцию, чтобы не давать пищи для сплетен, но вот дома, в её квартире, где он стал частым гостем, никто уже не мог помешать ему попросить у неё немного тепла. Она точно помнила, как это случилось в первый раз, и та ночь вошла в копилку её волшебства. Пусть и началось всё с тревоги, потому что звонок в дверь всполошил в ней воду, превратив из стоячей в бурную. Время близко было к полуночи, и Оля уже собиралась в постель, переодевшись в пижаму. В квартире горели лишь ночники, но она, на удивление, ничего не задела, успешно пройдя в коридор и открыв дверь. — Глеб, — воскликнула она, едва не задыхаясь. — Почему нельзя хотя бы позвонить перед своим приходом? Она его всего лишь дразнила своим негодованием, потому что рукой уже схватила за локоть и тянула на себя, приглашая зайти. Цветы Оля заметила не сразу, хоть белые бутоны ещё не распустившихся тюльпанов сильно выделялись на фоне его тёмной куртки. По лепесткам стекала вода, собственно, как и с самого Глеба. — Вы без зонта? На улице сильный дождь? Я сделаю вам чай, чтобы вы согрелись, — Оля начала по привычке суетиться, помогая ему снять верхнюю одежду. На полу образовалась приличная лужа. На ней не было тапочек, отчего пришлось поджимать пальцы на ногах, — вода была холодной. Носки сменит позже, а пока что… на комоде в её коридоре лежали белые тюльпаны, а он, подойдя к ней близко-близко, едва не вжимая в стену, спросил: — Можно мне погреть руки? — Что? Глеб, я не совсем понимаю, — ей вдруг сделалось дурно от напряжения. Что-то творилось между ними, и Оля не до конца осознавала, какой смысл был вложен в его вопрос. Ей хотелось спрятать лицо за волосами, ещё чуть влажными после душа. Глеб был в опасной от поцелуя близости, и это понимали они оба, отчего момент становился в разы волнительнее. Она уже едва дышала, когда он опустил руки ей на бёдра. Широкие штаны, в которых она спала, стали неожиданно тесными. Слишком много в ней копилось чувств. — Так ты разрешишь мне погреть руки? — вновь спросил он трепетно, как если бы ступал по тонкому льду. — Д-да, — Оля подхватила его трепет, отвечая ему на выдохе. Она вздрогнула, ощутив его холодные пальцы на горячей коже спины. Сперва осторожно, а после всё с большей и большей уверенностью Глеб принялся водить ладонями по её спине. Всякий раз, как он гладил ей поясницу, от накала Оля непроизвольно вставала на носки. Ей хотелось стать чуть ближе к нему, и кончик её носа касался его подбородка так дразняще, сладко… — Вы принесли мне цветы? — ей нужно было говорить хотя бы такую вот очевидную глупость, потому что внутри всё было на пределе. — Принёс, — подтвердил Глеб, чуть смещая руки к груди, едва ощутимо очерчивая полушария под кофтой. — Там ещё твой «Октябрь» в сумке. — Похоже на взятку, — пытаясь разрядить вязкость момента, Оля улыбнулась. Глеб не стал ничего отвечать, не хотелось врать ей. Потому что ему, правда, хотелось её немного задобрить перед тем, как попросить помощи с репетицией. На носу был концерт, а он не до конца понимал, как себя вести. В итоге его «просьба» вылилась в то, что после школы Оля стала принимать участие в подготовке к концерту. Выступление должно было пройти в небольшом клубе, где они и собирались в подсобке и обсуждали все щекотливые моменты. Оля довольно быстро настраивалась на работу, оставляя личное на потом. Да, на потом, когда Глеб вновь вызовется проводить её до дома и останется ночевать в её постели. Именно эти моменты он и обожал больше всего, потому что после нервного и проблемного дня хотелось утопиться в её ладности и ласке. Она позволяла ему брать очень многое безвозмездно, любила гладить его по волосам, а он после целовал её чуть ниже ключицы над сердцем. Репетиции проходили с его друзьями: с Сашей и Колей. Кажется, Оля им понравилась, хоть поначалу они и угорали с её манеры обращения на «вы». Когда они осознали её профессионализм, то отпали многие шуточки и вопросы. Наоборот, ребята старались прислушаться к её советам и исправиться, подтянуться к тому уровню, который она им задавала. Саша, набравшись смелости, попытался даже выяснить с кем же она состоит в отношениях, учитывая, что он её видел тогда на вечеринке с Женей, но впустую. Подобные вопросы пресекались Глебом сразу на корню. Зато Оля вот часто говорила, кто в каких отношениях с музыкой. Тут у неё было некое чутьё, и такие орешки она колола искусно и точно. Про Сашу она говорила, что у него с музыкой танец плавного характера. По своей натуре он действительно был мягким и довольно влюбчивым юношей, у которого уже на пару лет были расписаны его отношения с девушкой. С Глебом дела обстояли совсем иначе, потому что его резкость и напористость не давали другим свободы. Ему даже в музыке удавалось подавлять остальных, чему Оля сильно удивлялась. — Вы похожи на коршуна, Глеб. Знали об этом? Они как раз возвращались домой, и Оля сильнее кутала лицо в шарф, чтобы спастись от порывов ветра. Её руку он держал в своём кармане, накрыв её кулак своим. Оля обожала такие прогулки, хоть часто и озиралась вокруг, боясь, что их могут заметить вместе. — Вы сразу набрасываетесь на всё, даже не давая секунды как-то собраться, подумать, защититься или убежать, — продолжила рассуждать Оля. — С музыкой вы поступаете точно так же: подчиняете её себе. У вас это, кстати, хорошо получается. Вы умеете пользоваться своими сильными сторонами, отчего музыка работает на вас, принося вам результат. Ей не очень нравилось, когда ребята покупали что-нибудь поесть. Ей до сих пор было стыдно за момент, когда Коля принёс шаурму, и у неё протёк соус. — Держи вот так ручками, — Глеб протянул ей салфетки. — Ручками? — переспросил Саша, едва сдерживая смех. — Завали. Оля старалась есть аккуратнее, чтобы не испачкаться, но это не всегда получалось. От этого она чувствовала себя неловко, а забота Глеба привлекала внимание ребят. И всё это скапливалось в её неловкость, выражавшуюся тем, что ела она дольше всех. Но ей приятно было вспомнить его концерт. Людей тогда собралось не так и много, но это было только начало, самый старт, в чём она убедилась лишний раз после окончания выступления. Оля наблюдала за всем из-за кулис. Глеб сильно волновался перед выходом, и она, чтобы немного отвлечь его, поцеловала его в щёку. Это охуительно отвлекло его, не спорю, но после желание ощутить её губы вновь стало уже совсем невыносимым. Выступали ребята на сцене недолго, но все те минуты Оля смотрела на него с обожанием, улыбаясь и громко хлопая. Внутри неё плескалась радость, и ей не терпелось продемонстрировать, насколько же она счастлива за него. И восторг в её глазах был для него, наверное, ценнее самих слушателей, которые на повторе припева кричали слова уже вместе с ним. Глеб умел зажечь толпу, будучи активным и взрывным, но позже, когда в одиночестве он обдумал всю эту ситуацию, то понял, что силы на это он взял у Оли. Потому что она в тот момент, когда их взгляды пересекались, выглядела она охуительно чудесной. Стояла в своём кашемировом свитере с улыбкой на лице и едва не плакала, списывая это на яркий свет. Она любила его взгляд, когда он смотрел на неё чуть с вызовом, задрав немного подбородок вверх. Такое часто случалось, когда он забирался к ней на колени, отрезая ей пути к отступлению. Они часто так проводили время вместе, сидя в кресле у её фортепиано. О чём-то говорили, она, наверное, делилась с ним своими мечтами, и ела купленные им конфеты. Оле было хорошо, и пока что весну она любила, не подозревая, чем обернётся для неё май. Цветение деревьев в парке ей тоже было приятно. Она с особой любовью вспоминала то, как Глеб вытащил её погулять в парк ночью. Сказал, что ночью дышится по-другому, и она непременно придёт в восторг. И да, восторг был, а после долгие и крепкие объятия, от которых у неё кружилась голова. Глеб медленно сходил с ума, потому что отдалённо начинал принимать мысль, что влюбился в неё. Конечно, оставалось ещё много незакрытых вопросов, и, будучи окрылённым успехом первого концерта, мелкие проблемы, которые позже собрались в снежный ком, он оставлял без должного внимания. Саша давно намекал ему, что «продавал» нечисто, отстёгивая крошечную часть для третьих лиц. Наверное, Глебу стоило обратить на это внимание, чтобы одним апрельским вечером Оле не поступил звонок. После он часто мечтал, чтобы она так и не взяла трубку, чтобы ничего этого не было, потому что рушится начало всё именно с этого гребаного звонка с телефона Саши. Сам Глеб тогда лежал мордой в пол на заброшке почти на окраине города и с колотящемся в груди сердцем молился, чтобы она не ответила. Потому что слишком хорошо знал её, знал её готовность спасти его. Оля ни о чём не раздумывала, сразу соглашаясь приехать и привезти деньги. Блять, деньги! Она лихорадочно соображала, где достать ту крупную сумму, которую у неё потребовали за освобождение, и широкими шагами расхаживала по классу. Мысли её работали вовсю, и она уже подсчитывала, сколько именно у неё было дома в заначке, как вспомнила, что у неё по-прежнему оставались деньги самого Глеба. Тот самый конверт, который он ей бросил тогда на учительский стол, так и остался у неё неприкосновенным, хранился в учительском столе под стопкой бумаг. К нему Оля мчалась, как угорелая. Конечно, о Саше она тоже сильно волновалась, да и голос по телефону у него был надломленным и жалким, но стоило ему упомянуть о Глебе, как внутри у неё всё похолодело. И будто всю жизнь отняли в тот момент, оставив её наедине с пустотой. Внутри у неё всё горело, было страшно-страшно, но Оля продолжала идти вперёд, потому что её ждали, потому что она могла ему помочь, могла спасти. Ей хотелось сразу же кинуться к нему, в той комнате с выбитыми стёклами, где завывал ветер, она хотела обнять его и найти утешение в его объятиях, но вместо этого ощутила холод ножа, приставленного к шее. — Главное тихо, — над ухом раздался чуть хриплый голос, и Оля послушно кивнула. — Без всяких глупостей отдаёшь нам деньги, а мы отпускаем сопляков. — Согласна, — всхлипывая, ответила она и для пущей убедительности кивнула головой. Глеба с Сашей держали два незнакомых ей парня, от которых дождаться милости было последним делом. В поисках поддержки, Оля перевела взгляд на Глеба и, отметив его кивок, потянулась дрожащими руками в сумку. Кажется, он совсем поехал головой, потому что думал о том, что она вновь нелепа. Потому что была в белом, прямо как в их первую встречу, и от этого вдруг стало жутко тревожно на душе, как если бы её белый был предвестником чего-то зловещего, печального и приносящего боль. В её глазах он видел столько всего за это время, но никогда прежде она еще не была столь решительно настроена отдать за него свою жизнь. Деньги из её рук чуть ли не вырвали, но Оля не возмутилась. Это было пустяком по сравнению с кровью на лице Глеба, которая была расплатой за отказ звонить Оле. Когда от её кожи убрали нож, и она ощутила свободу, то тут же бросилась к Глебу, прямо в его объятия ворвалась ураганом, чуть не сбив с ног. Плача у него на груди, внутри у неё совсем не осталось сил, наверное, выпотрошила её эта ситуация адски небрежно и мучительно. Оля стала проситься к нему на руки, поднимая вверх по бедру согнутую в колене ногу. Получив своё, «плохие мальчики» ушли, и Саше хотелось уйти вместе с ними, потому что стал лишним, потому что лишился друга, подставив его любовь под угрозу. Он слышал, как Глеб успокаивал Олю, шептал ей что-то согревающее на ухо, гладя по волосам, и внутри его грызли сожаления. — Прости меня, Глеб, — он попытался подойти ближе, но убийственный взгляд теперь уже бывшего друга остановил его. — Я не хотел, чтобы так получилось. — Пидар ты ёбанный, а не друг, — злобно прошипел Глеб в ответ. — Чем ты, мразь, вообще думал, когда звонил моей Ольке? — Больше не было вариантов. Я знал, что ради тебя она достанет деньги, — обречённо обронил Саша, стирая кровь с разбитой губы. Если бы рядом не было Оли, он бы размазал Сашу по стенке. За предательство. Когда их вместе повязали и потребовали денег, он и не предполагал, что всё окончится именно так, что всё окончится её страхом. Потому что Оля до сих пор дрожала вся, разбитым стеклом прижималась к нему сильнее, ногами плотно обхватывая его за торс. Глеб старался поддерживать её под ягодицами одной рукой, подставив локоть, а второй в утешение гладил то по спине, то по волосам. Шея намокла от её слёз, и она ещё, сука, что-то тихо-тихо шептала, неразборчиво совсем, и её влажные губы касались его кожи. — Мне жаль, Оль. Я очень сильно испугался и совершил ошибку, — теперь он уже пытался достучаться до неё. С другом, он понимал, что все концы оборваны. Солнце катилось за горизонт, и ветер стихал. Она в тонкой куртке казалась совсем прозрачной и слабой, продолжающая дрожать и пальцами впиваться в его плечи, только бы он не думал её отпускать. С Сашей больше не хотелось иметь ничего общего, поэтому, выйдя в коридор, он пошёл в противоположную сторону. — Мы скоро будем дома? — тихо спросила она, разрезав ему небо своей грустью, но всё той же верой в него. — Ещё чуть-чуть осталось потерпеть, — утешал он её, целуя в линию челюсти. Глеб прислонился к откосу окна, подставляя её свежему воздуху. Несмотря на довольно тёплую погоду, в самой заброшке было ещё сыро, как будто построена она была из осенних листьев. — Пиздец! Ещё этого не хватало. — Что такое? — Глеб поспешно отошёл от окна, но Оля успела мазнуть взглядом по машине полиции внизу. Она послушно слезла с его рук, хоть ноги и не совсем твёрдо держали её. По сосредоточенному лицу Глеба она видела, что он пытался найти выход, укрыться, не попасться, потому что… эти чёртовы наркотики! — Ты сможешь идти? — обратился к ней Глеб, как можно осторожнее беря её лицо в свои руки. Глаза его блестели от возбуждения. — Нам, наверное, придётся бежать. — Я смогу, смогу, — как можно убедительнее заверила его Оля. У неё ещё никогда так сильно не кололо в боку, как теперь, когда они бежали по пустынным коридорам. Она внимательно смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть в мусор. Похоже, сюда часто наведывались, потому что по углам полно было бутылок и использованных шприцов. Глеб крепко держал её за руку, и она из последних сил старалась поспеть за ним. Когда они остановились у окна, и он сказал ей, что нужно будет прыгать, она чуть не расплакалась. — Так страшно, — оправдывалась Оля, нервно закусывая губу. Её взгляд, которым она смотрела на него, на тот момент был невыносим. Желая выразить всю преданность, ей невольно удалось продемонстрировать ещё и то, в какую пучину ей пришлось броситься ради него. Глаза лихорадочно блестели, но Оля пересиливала себя, чтобы не показаться совсем размазнёй. Ну и что, что внутри творилась полная хуйня? От этого ведь никто не застрахован, а ей уж тем более давно пора было привыкнуть к скверне. — Я знаю, ласковая, но так надо, — с болью в сердце, говорил ей Глеб и снова целовал куда-то в челюсть. — Вот видишь, я буду держать тебя за руку. Оля знала, что он не отпустит, и потому и было страшно, ведь ей придётся прыгнуть. Когда она лежала в больнице, то часто прокручивала этот прыжок у себя в голове, пытаясь понять, кто виноват. Может, ему стоило дать ей чуть больше времени, чтобы подготовиться? Потому что когда они забрались на подоконник, то сердце её едва не выпрыгивало из груди. Наверное, ей не стоило подворачивать руку, но это вышло совсем случайно, Оля вовсе не контролировала свои действия. Приходя в себя после наркоза, она видела камни, те самые камни, на которые и упала. Глеб сразу понял, что что-то не так. Оля вдруг стала настолько тихой, что он испугался, что она умерла. Лежала, успев скрутиться в калачик, и беззвучно плакала. И голос её, когда она заговорила, был очень странен, будто из другого измерения, глухой: — Вам пора уходить, Глеб. Прошу вас, идите. — Олька, что случилось? — с неприсущей ему заботой, спросил он. Коснувшись её плеча и пытаясь развернуть её лицом к себе, Глеб задержал дыхание. — Сильно ударилась? Ласковая моя, пожалуйста, только не молчи. — Рука, — выдавила Оля из себя, ещё сильнее закусывая губу, чтобы не застонать от боли. Только теперь он посмотрел на её руку, которую она в прыжке подобрала под себя. Ему бы очень хотелось верить, что это всего лишь игра света, и что под её кожей ничего пугающего не выпирало. Вымученно прикрыв глаза на пару секунд, Глебу казалось, что этот кошмар уже никогда не закончится. В горле стоял комок, и ему самому не хватало твёрдости дожить этот вечер. — Всё будет хорошо. Давай я помогу тебе встать и мы… — у него дрожали руки, в глазах стояли слёзы, и он чувствовал себя полным ничтожеством, не знающим, как ей помочь. Какая-то часть внутри него уже знала, что она останется здесь, что он оставит её здесь и уйдёт. Глеб был противен сам себе, потому что сильно привязался к ней и думал, что у них могло бы что-то получится. Он, блять, даже купил ей кольцо, которое носил с собой в кармане, всё ожидая подходящего момента. А теперь она лежала среди камней и молодой травы, одинокая и грязная, потому что нужно быть полной дурой, чтобы ходить в белом. Было бы проще, чтобы его увели отсюда силой, чтобы у него было хоть какое-то оправдание перед самим собой за ту подлость, которую он собирался сделать. И слёзы на её лице вряд ли бы заставили его передумать, потому что на другой чаше весов была музыка, был он сам. Глеб надеялся, что после ему помогут выжить воспоминания о ней, потому что после себя Оля оставила только свет, свой красивый и нежный свет. — Уходите без меня. Я не в силах терпеть, очень больно, — всхлипнув, Оля отвела взгляд в сторону. — Полиция доставит меня в больницу, и всё будет хорошо. Не теряйте время, уходите прямо сейчас. Я прошу вас от всего сердца, Глеб, уходите и не ломайте себе жизнь. У вас ещё всё впереди. — Оленька, — взяв её за здоровую руку, он что-то сильно вдавил ей в ладонь, — я обязательно вернусь за тобой. Оля так и осталась одна, с зажатым в ладони кольцом. «Прости, оленёнок, что соврал тебе».