Pater Noster

— Мало радости в неизбежном выборе из двух зол. © Элайджа Камски, «Detroit: Become Human»

Прайс поднимается из-за стола, стоит Соупу войти в его кабинет. Здесь всё располагает к открытому разговору: пара флажков в стакане для карандашей, небольшая фотка на прибитой над столом полке, приоткрытые жалюзи, старенький магнитофон в углу. Появляется ощущение, что ты здесь, чтобы послушать старые пластинки Джо Дассена, а не поговорить с капитаном. Господи, благослови Прайса. — Джонни, хорошо, что ты пришёл. — Что-то случилось, кэп? — Нет. Нет, ничего не случилось. Присядь. От добродушной улыбки на душе теплеет, будто угодил в отцовские объятья. От общения с такими мужиками, как Прайс, невольно ловишь себя на мысли, что подобная улыбка была бы очень кстати в лютом пубертате, когда в тебе погибает адекватный человек и просыпается сраный Че Гевара. Это всё равно что своевременно попасть в хорошую компанию и стать Капитаном Америкой, а не Амоном Гётом. Соуп садится на стул перед капитанским столом и наблюдает, как Прайс складывает стопку папок в железный архив у стены, а затем оборачивается, смотрит внимательно. Если бы он не был командиром сто сорок первой оперативной группы, то мог бы быть ёбаным Сантой с этими его морщинами в углах глаз и вайбом того самого хорошего родителя из американского кино про трудных подростков. — Ничего не случилось, — говорит снова, — просто хотел спросить… у тебя всё в порядке? Какой неприятный вопрос. Соуп приподнимает брови, разводит руки в стороны и улыбается краем рта. Говорит: — Конечно, — потом уточняет: — В каком смысле? Прайс молча проходит обратно к столу, садится, придвигает стул и опирается локтями о столешницу. Он такой же, как и всегда: расчёсанные усы, уходящие в подстриженную бороду и бакенбарды, на голове, как и всегда, панама, — Соуп смотрит, и ему кажется, что он скорее увидит Гоуста без балаклавы, чем Прайса без этой штуковины. Чёрт. От мысли о Гоусте внутри неприятно тянет, но он заставляет себя не думать. Серьёзно, тебе не хватило трёх последних дней отпуска? Решил тащить это дерьмо на работу? Нет. Или да. Наверное, да. Не то чтобы я тут что-то решал. В каком-то смысле работа — это и есть Гоуст. Гоуст и ещё пара ребят в камуфляжных костюмах. — Я доверяю тебе, — говорит Прайс после короткой паузы, спокойно глядя в глаза, и от этого взгляда почему-то становится не по себе. — Скажешь, что всё в норме, — отлично. Выйдешь из моего кабинета и забудем об этом разговоре. Но если тебя что-то беспокоит, скажи мне сейчас. Так будет лучше. Соуп моргает. Он смотрит Прайсу в лицо и не понимает, какого ответа от него ждут. В смысле — да, у Соупа сейчас полная жопа на личном фронте, но он не припомнит, чтобы в уставе было прописано что-то о том, что твой командир оказывает тебе услуги семейного психолога по понедельникам с девяти до двенадцати. Он чувствует, как угасает улыбка на губах, и садится ровнее. Бормочет: — Знаешь, как-то это не похоже на «ничего не случилось». Прайс несколько секунд просто смотрит, а потом кивает, будто что-то для себя решая. Подаётся чуть ближе. Говорит негромко: — Я беседовал с лейтенантом Райли. Ёб твою мать. Эта мысль кажется такой громкой, что складывается ощущение, будто Соуп произнёс её вслух, но судя по тому, что Прайс спокойно продолжает говорить, Соуп сидит как истукан и хлопает глазами. — Это была моя инициатива. Мне показалось, что он чем-то озабочен, я поинтересовался, в чём дело. Он сказал… — запинка звучит ещё неприятнее, чем «у тебя всё в порядке?», — что ты его беспокоишь. Ты его беспокоишь, МакТавиш. Принимай мои поздравления. — Так и сказал? — слабо спрашивает Соуп. Стул под его задницей превращается в жёсткую лавку зала военного суда. Вокруг него трибуны, с которых осуждающе взирают доблестные военные, и почему-то матушка тоже среди них. За кафедрой стоит архангел Михаил и готовится стукнуть молотком, навсегда отрезав Соупа от райских врат. Увы, долбоёбов туда не пускают. Какой же ты шиз. — Он сказал, что последние несколько недель ты демонстрируешь… несвойственное тебе поведение. Внутри становится жарко, стыдно и зло. Волна раздражения поднимается и клокочет в глотке. Он снова заставляет себя улыбнуться, но теперь это больше напоминает неприятный сухой оскал, как в дешёвом кино. — Ох уж этот всезнающий лейтенант Райли! — Соуп лупит ладонью себе по колену. — Ну что ж, не хотел говорить, но раз уж он меня раскусил, сознаюсь: я в полном душевном раздрае, кэп. В начале этого года умерла моя двоюродная тётушка Сьюзи. Прайс молча смотрит ему в лицо. Это взгляд человека, имеющего очень большой резерв терпения. — Ей было восемьдесят четыре. Знаешь, непросто терять членов семьи. Не могу позабыть вкус её яблочного пирога… — Джонни, — мягко перебивает он. — Необязательно хоронить свою воображаемую тётушку Сьюзи, ты можешь просто сказать, чтобы я не лез не в своё дело. Но мне нужно знать, если тебе необходима помощь военного психолога. Военного психолога, слыхали? Мужика, который предложит Соупу чашечку чая и расскажет, почему нельзя хватать своего лейтенанта за хуй, когда он ведёт машину. Или почему нельзя устраивать дома лютое дрочево в горячей ванне, представляя, как он, лейтенант, тебя пялит, впиваясь своими красивыми зубами в холку или рыча тебе на ухо: о да, вот так, Джонни, да, мать твою, как же охуительно. Что там сказал Прайс? Что-то вроде: «Мне нужно знать, что ты сможешь выполнять свою работу, потому что лейтенант Райли жирно намекнул, что ты некомпетентный уёбок, не знающий слова субординация. Что ты недостоин места в сто сорок первой». Да, так и сказал, слово в слово. Соуп чувствует себя полным кретином. Хмуро отводит взгляд. — Он говорил что-то конкретное? — М-м… нет. Сказал, что его не беспокоит твоя профессиональная компетентность, скорее личное поведение. Без уточняющих, — Прайс переплетает пальцы и жмёт плечами. Такой простой Прайс. «Без уточняющих» — это значит, лейтенант Райли отхуесосил Соупа, не упоминая о его, Соупа, руке в районе своих яиц? Прелесть. Славно. Уже что-то, верно? — Я подобного за тобой не замечал, но всё же… Не замечал, потому что не возил его бухого в тачке. Попробуй, Джон. Тебе понравится. Иди ты на хуй, думает Соуп, начиная злиться. Потом думает: надо же, Прайса тоже зовут Джон. Прикольно. Жизнь говно, но главное — замечать приятные моменты. Прикольно будет в старости стать таким же, как Прайс. Если доживешь хотя бы до сороковника со своими выебонами. Завалишь ты сегодня ебальник или нет? — Мне не нужен военный психолог, кэп, — сухо говорит Соуп. Прайс ещё пару секунд смотрит, затем кивает и улыбается. — Ладно. Но если захочешь поговорить — я всегда выслушаю тебя, хорошо? — Хорошо, — эхом отзывается Соуп. Ему хочется покинуть этот кабинет. А ещё — кому-нибудь врезать. — Тогда можешь идти. И Соуп поднимается со стула. И Соуп идёт. В голове пусто, но это не хорошая пустота. Он запоздало улыбается людям, которые здороваются с ним, проходя мимо по коридору. Цепляется взглядом за кофейный автомат. Тот самый кофейный автомат, около которого полторы недели назад он предлагал Гоусту кофе. Около которого он впервые услышал эту чёртову фразу. Чего ты добиваешься, Джонни? Господи, ему явно не хватило выходных, чтобы разложить у себя в голове всё по полкам. Вряд ли ему хватит всего мирского времени, чтобы понять, что за херня случилась с его мозгами после встречи с лейтенантом Райли. Чтобы понять, как это всё прекратить. Ты его беспокоишь. Я сам себя, блядь, беспокою, думает Соуп, и на языке становится горько, как от глотка несвежего пива. То, что в начале казалось чем-то великолепным и сияющим, превращалось в огромный, неподъёмный камень, привязанный к шее. И Соуп сам волок его к концу пирса, к неспокойному морю.

***

В последнее время от мыслей о возвращении домой начинало мутить. Соуп не до конца догонял, в чём прикол, — ему нравилось всё: уютная гостиная с удобным диваном и плазмой, небольшая кухня со стеклянным обеденным столом, дальняя комната, которую он организовал под мини-тренажёрку с беговой дорожкой, парой гантель и старым манекеном для тренировки ближнего боя. Нравилась спальня: пустовата, но с широкой кроватью и музыкальным центром у стены. Хороший дом на четыре комнаты, просторный санузел в графитовых тонах, веранда, куда можно вытащить кресло и ковыряться в ноутбуке, закинув ноги на ограду. Не американская мечта, но мечта холостяка — точно. Единственное, что не нравилось Соупу, — он был там один. Странная херня. Раньше его одиночество не парило. Конечно, он приводил к себе гостей — таких гостей, как Генри, — но сейчас даже этого не хочется. Сейчас он вытирает лоб предплечьем и снова накидывается на боксёрскую грушу. Он херово замотал правый кулак, поэтому теперь чувствует, как набивает костяшки, но разматываться — это целое дело, нет никакого желания возиться. Сейчас поздний вечер — на базе только дежурные, остальные давно свалили по домам. Последние парни, выходящие из спортивной секции, шутили о том, что если Соуп станет ещё немного шире из-за своих тренировок, им придётся менять проёмы дверей по всей базе. Соуп смеялся в ответ и говорил, что завидовать — это последнее дело. Советовал им жрать побольше белка. А потом снова накидывался на грушу и ебашил её так, будто от этого зависела его жизнь. Возможно, так оно и было. В последнее время всё стало как-то стрёмно и непросто. Соуп ненавидит трудности, но есть одна вещь, которая всегда давалась ему довольно легко. Например… Почувствовать чей-то взгляд. Ощущение, будто на влажном от пота затылке поднимаются волоски, очень узнаваемое. Соуп прекращает удары, придерживает грушу и оборачивается через плечо. Чёрт. Они не разговаривали с того самого дня, когда Соупа приложили о дверцу хюндая и рявкнули в лицо, что с шалавами водиться — последнее дело. После — приказали сесть обратно в машину. Довезли до дома. Высадили. Дождались, пока он заберёт куртку с заднего сиденья, пока дойдёт до входной двери. Соупа тогда подмывало обернуться и крикнуть: ну давай, пиздуй отсюда, чё ждёшь? Но он не обернулся и кричать не стал. Вошёл в прихожую, швырнул куртку на крючок — повисла она криво и как-то несчастно, — а потом сполз на пол по стене и таращился перед собой как кретин. Пол под задницей шатался, прихожая калейдоскопом распадалась и вертелась перед глазами, а Соуп сидел, пока не затекла спина. Пока не высохли намокшие от дождя волосы. Он злился на Гоуста и понимал, что ему не на что злиться. Даже тогда, своим бухим мозгом, он это понимал. Трезвым стало ещё хуже. Поэтому последние дни отпуска прошли в мареве из бухла, припрятанного по углам кухонных шкафчиков, мутного света телевизора, упаковок из-под заказанной еды и сочувственных взглядов курьера. Есть подозрение, что этот чувак брал заказы на твой адрес только для того, чтобы убедиться, что ты ещё не сдох. Три дня, слившихся в один невероятно долгий, дерьмовый день. Так бывает, когда западаешь на собственного лейтенанта. Сейчас Гоуст стоит, сложив руки на груди, и смотрит на Соупа. Обычный, верный своим повадкам Гоуст в расстёгнутой военной куртке, камуфляжных штанах, заправленных в военные ботинки, и балаклаве. Смотрит спокойно и нечитаемо, будто это что-то нормальное в его практике — просто стоять и смотреть на человека, который заебал тебя до чертей. Может, планирует, куда ему всадить нож? Так, чтобы не сразу отъехал, а помучился перед смертью. У него открыта печень. Лупашь туда, хуле. Хуже не будет. В ту затянувшуюся секунду Соуп не находит этому взгляду ни единого объяснения. После вечера в баре кажется, что единственный рабочий вариант в этой ситуации — оставить Гоуста в покое. Пусть мужик живёт свою жизнь — разговор с Прайсом здорово закрепил эту мысль. Да, внутри неприятно саднило, как будто споткнулся, упал и сочно проехался сердцем по тротуару, но когда снова и снова натыкаешься лбом на тупик, других вариантов просто не остаётся. По всему видно, что Гоуст сваливать не собирается. Славно, думает Соуп. Этот вечер не мог закончиться хорошо. — Лейтенант. Гоуст на приветствие не отвечает. Кивает на грушу. Говорит: — Продолжай. Соуп мешкает всего пару секунд. Он не знает, почему тормозит (может, просто хочет посмотреть на него подольше), но затем усмехается и отворачивается. Что ж. Это он может. Это явно проще, чем придумывать, что сказать, чтобы не стоять, таращась друг на друга в неловкой тишине. Снаряд на базе набивной и тяжеленный, Соуп бьёт с удовольствием, чувствует короткую отдачу и невольно представляет, каково было бы зарядить Гоусту в грудину. Конечно, он бы не пропустил этот удар. Скорее всего, выставил бы блок и отправил Соупа в прямой нокаут: Соуп пару раз видел, как Гоуст проводит тренировку с грушей, как он спаррингуется с офицерами. Таращиться долго было неловко, но не заметить чёткие, быстрые и выверенные движения просто невозможно. Он движется как сраная кобра или выпускник школы ниндзюцу. Господи, есть хотя бы что-то, что он делает хреново? Отъебись от Господа, МакТавиш. Тренировка длилась уже около часа, мышцы рук начинают слегка подрагивать, но осознание, что на него теперь смотрит лейтенант Райли, придаёт новых сил. Можете не верить, но сейчас Соуп, блядь, всесилен. Он отрабатывает по одной точке, стиснув зубы и смаргивая пот. Один заход — два, четыре, шесть, восемь. Три секунды на дыхание. Второй заход, в ту же точку, — два, четыре, шесть, восемь, десять. Снаряд около ста пятидесяти кило, набит песком, едва покачивается от ударов. Почему-то это раздражает. Хочется лупануть так, чтобы груша слетела к хренам с крепления. Удар становится сильнее, а бинт на костяшках правой руки становится влажным. Соуп не слышит шагов, но чувствует, как спину стягивает и покалывает, будто в нескольких миллиметрах от лопаток появляется источник теплового излучения. Что-то похожее вы ощущаете, когда собирается гроза. В следующее мгновение периферийное зрение отмечает бесшумно приближающегося Гоуста. Четвёртый заход. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать. Он обходит Соупа по кругу. Он никуда не спешит и не сводит с него глаз. Он сказал, что ты его беспокоишь. Соуп с такой силой стискивает челюсти, что чувствует, как морщится нос. Он сказал, что последние несколько недель ты демонстрируешь… несвойственное тебе поведение. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, восем… — Следи за дыханием. Гоуст медленно обходит грушу, появляется с другой стороны. По-прежнему сложенные на груди руки. По-прежнему раздражающая уверенность в каждом неторопливом движении. Соуп бросает на него яростный взгляд. Чувствует, как пот стекает по шее и впитывается в белую майку. Гоуст этот взгляд ловит, бесконечную секунду удерживает на себе, затем кивает на грушу. — Ещё раз. Я остался, потому что ты был один, уёбок. Два, четыре. Два, четыре, шесть, восемь. Сука, как же легко сейчас ощущать его взгляд. Он смотрит так, как смотрел в сраной афганской подсобке. Между ними полных полтора метра, но Соупа окатывает жаром, как из долбаного УФО. Два, четыре, шесть, восемь, десять. Гоуст снова исчезает. Его взгляд — нет. Он смещается на плечи, на затылок. На шею в том месте, где бирка от свитера обычно колет выступающие позвонки. Скользит по лопаткам. Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать. Соуп останавливается, придерживает снаряд, выравнивает дыхание. — Ещё. Он скрипит зубами и душит в себе рычание. Дерьмо. Два, четыре. Два, четыре, шесть… Я не один из твоих придурков. Он чувствует прикосновение на своём животе и застывает, обмирает весь, будто сердце остановилось. — Ты дышишь здесь, — произносит голос (потрясающе-прекрасный, тягучий, низкий голос) Гоуста совсем рядом, и Соуп хочет закрыть глаза. Он ненавидит Гоуста каждой клеткой своего тела и каждой каплей горящей крови — ровно настолько, насколько хочет, чтобы он прижал ладонь сильнее. Но рука поднимается выше. Она почти не касается ткани майки, но какая к чёрту разница, если Соуп чувствует это движение всем телом. И всем телом на него отзывается. Диафрагма под прикосновением почти дрожит. — Нужно дышать здесь. Чем тише он говорит, тем ниже становится его голос. — Бей. Какая же ты сучара, лейтенант. Соуп колотит по снаряду как проклятый. Серия ударов настолько длинная, что дыхания хватать перестаёт вовсе. Лейтенант руку убирать и не думает. Наоборот: ладонь ложится увереннее, плотнее. Ещё серия ударов. — Блядь, — еле слышно выдыхает Соуп, прерываясь на шестнадцати. Он придерживает снаряд, шумно дыша ртом. — Ещё. Это не просто прикосновение. Соуп чувствует давление. Мозг, его чёртов больной мозг, подкидывает образ, в котором Гоуст давит ещё немного сильнее и тело подаётся назад. Прижимается к нему. К здоровенному, крепкому телу, от которого пахнет, как и всегда, смесью пороха, дерева, лосьона для бритья. Блядство. — Ещё, — повторяет он совсем рядом с ухом. Правую сторону шеи сводит почти судорогой. — Что ты делаешь? — Смотрю, как ты пытаешься боксировать. — Пытаюсь? — Бей, Джонни. И Джонни бьёт. Блядское Джонни, произнесённое сейчас, так тихо, настолько близко, что отнимается язык, — заводит, как ключ зажигания. Он не чувствует ни боли в правой руке, ни усталости в измождённых мышцах. Херачит так, как не херачил по груше никогда. Будто набитый песком снаряд лично обидел его мать и ещё нескольких матерей хороших парней. Может быть, матерей Прайса или Газа — тоже. Посмотри на себя, мудак. Снова борешься за внимание этого перца, как бойцовская псина, рвущая домашнего терьера за сахарную кость. И все обиды забыты, да, МакТавиш? Вот так просто. Похуй. Мне похуй, что бы ты сейчас ни сказал. Рука лежит на его груди, пока Соуп дышит и отрабатывает по одной точке как ебучий кроль-барабанщик из рекламы Дюрасел. Он будет бить, пока не разорвётся сердце, и, кажется, кончит, если Гоуст ещё хотя бы раз хрипло скажет ему на ухо «ещё». — Стойка, — произносит Гоуст, когда серия ударов заканчивается. — Ноги шире. Он проталкивает колено между коленей Соупа и бьёт ботинком по его ботинку, отставляя одну его ногу на десяток дюймов в сторону. — Так легче держать равновесие. Равновесие будет легче держать, если ты, блядь, выйдешь из этого зала и закроешь за собой дверь. Конечно, Соуп этого не говорит. Он опускает голову и жмурит глаза. Какого хера? Какого хера он делает? Колено исчезает уже через секунду, но внутренняя сторона бедра горит адским пламенем. А следом за коленом исчезает и рука тоже. Неуместное ощущение острого сожаления пробивает до самого позвоночника. Все силы разом уходят, будто кто-то отбил у бочки дно и всё содержимое водопадом хлынуло на пол. Гоуст как чувствует — крепко хлопает Соупа по плечу. Спину окатывает прохладным воздухом зала, и только сейчас приходит понимание, насколько близко он стоял всё это время. — Неплохо. Ещё пара тренировок, и можно спарринговаться. Соуп ещё несколько секунд переводит дыхание, сжимая руками снаряд, а затем резко оборачивается к нему. Язвительно выплёвывает: — «Неплохо»? Серьёзно? Гоуст уже идёт в сторону выхода, но, услышав это, останавливается. Оборачивается. — Ты злишься. Злость мешает тебе правильно дышать. — Ага. Не забудь завтра доложить об этом Прайсу. Заебись. Отлично, МакТавиш. Разъеби его по фактам. Соуп внутренне сжимается: он не собирался этого говорить. Он вообще не собирался показывать, что ему есть дело до этой херни, но язык его — враг его, и так было всегда. Гоуст смотрит как-то странно и больше никуда не идёт. Повисает тишина. Хочется рассмеяться. Выматериться и послать его ко всем хуям. — Забей, — бросает Соуп вместо этого. Со смешком качает головой и идёт к лавке у стены, берёт бутылку с водой. Чёрт, вспотел как свинья. — Он задал вопрос, — сухо говорит Гоуст. — Я ответил, как посчитал нужным. — Так ответил, что Прайс решил записать меня к военному психологу. Ничего, элти. Бывает. Я не в обиде. Пить, когда на тебя смотрят в упор и молчат, довольно тяжело. Подавиться сейчас было бы полным фиаско, но Соуп выдерживает это испытание с достоинством. Маленькие победы — наше всё. Он закручивает крышку и идёт в сторону выхода, закидывая на плечо полотенце. — Серьёзно, забей. Не знаю, на хрена это сказал. Само вырвалось. — Я мог рассказать намного больше. Он твой лейтенант. Он действительно мог. Почему не рассказал? Потому что сам являлся непосредственным участником? Потому что не хотел, чтобы Прайс знал грязные подробности из жизни идеального солдата — лейтенанта Райли? Машины смерти с позывным «Гоуст»? Потому что в мире Гоуста не существовало никакой неразберихи, потому что у него всё и всегда разложено по полкам и Соуп со своим хаосом просто не вписывается в эту сложную картину? Куда вообще вписывается Соуп? В свой дом холостяка с диваном, стеклянным столом и полупустой спальней? Злость аномально быстро смазывается отголоском глухой тоски. Он морщится. Останавливается совсем рядом. Смотреть снизу вверх раздражает неимоверно, как и тонуть в ебучей зелени этих волшебных глаз, но таскать за собой табуретку для разговоров с лейтенантом Райли Соуп пока не готов. — У тебя ещё будет шанс всё ему рассказать, Прайс у себя по будням, с восьми до пяти. Гоуст не выглядит смущённым, он вообще не выглядит так, будто его что-то из этой истории может тронуть. Не выглядит так, будто он может о чём-то сожалеть. Прайс спросил — Гоуст ответил. Простая формула. Для Соупа простые формулы — это что-то на незнакомом языке. — Меня беспокоит твоё поведение. — Правда? — Соуп разводит руками. — И что я делаю? — Ты сам знаешь. Соупу совсем не смешно, но он смеётся. Он знает. Они оба знают. Они оба знают, что в Кабуле не только у Соупа был стояк в штанах. Что Гоуст в машине далеко не сразу убрал его руку со своего бедра. На самом деле, это всё так просто — так ошизофренически просто, что сводит челюсть. Всё буквально на поверхности воды. — Кто тебе сказал, — негромко произносит Соуп, делая шаг вперёд, — что ты бы стал одним из придурков, имени которого я не смогу вспомнить на следующее утро? Он не понимает, какой подтекст хочет вложить в эти слова. «Кто тебе сказал, что я вообще хочу тебя» или «кто тебе сказал, что я когда-нибудь смогу забыть твоё имя»? Он вообще ничего не понимает, кроме того, что задница, в которой они оба оказались, не имеет, сука, границ. Он даже не понимает, зачем сейчас говорит то, что говорит. Как и всегда. Таков твой Путь. — Мне знакомы такие люди, как ты, МакТавиш. Это несложный ребус. — Правда? — снова улыбается Соуп, хотя от этих слов в груди неприятно жмёт. Словно через лёгкие пропустили леску и теперь надевают вас на крючок. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Сердце пропускает удар, а потом начинает отбивать их, как Соуп две минуты назад отбивал по снаряду. Он приподнимает брови и не отводит взгляд. — И как я на тебя смотрю, лейтенант? — Так, как сейчас, — рычит Гоуст. А сейчас ты смотришь так, будто хочешь ему отсосать. Этот выворот мозгов не может длиться вечно. Есть риск сойти с ума, если постоянно кататься на одной и той же ебучей карусели, — а эта эмоциональная карусель, которую Гоуст одним своим видом каждый раз запускает в твоей больной башке, очень напоминает ебучую. Соуп сглатывает. Кивает. Да. Так, как сейчас, он смотрит на него всегда. Что ж. Бросьте камень те, кто смотрел бы иначе. Взгляд скользит по лицу, скрытому балаклавой. По ожившим желвакам на челюсти, по сжатым губам, по тёмным ресницам полуопущенных век. Взгляд лейтенанта другой: он вжирается в лицо Соупа, словно ждёт подвоха каждую секунду пребывания рядом. Или ждёт чего-то другого. Чего-то, во что ему самому было бы трудно поверить. Как он тогда сказал? «Ты отрава, МакТавиш». Это тоже правда. И уже несколько недель он травит себя самого. — Я пиздец как хочу увидеть твоё лицо. Это срывается с губ само собой. Бывают моменты, когда собственную речь невозможно контролировать. — Нет. — Нет… — с улыбкой повторяет Соуп, скользя взглядом по тому месту, где балаклава едва заметно шевельнулась от движения губ. Конечно нет. На что ты надеялся. Гоуст не реагирует. По крайней мере, он ничего не говорит. Только продолжает смотреть так, что создаётся ощущение, будто он пытается найти в лице Соупа ответ на вопрос, который не даёт ему покоя, но ни хрена не выходит, сколько ни пытайся, — снова и снова, и снова. А говорил, что ребус простой. Пиздабол. Похоже, Соупу действительно нужно получить в ебальник, чтобы всё это, наконец, прекратилось. И каждый раз, находясь рядом с Гоустом, он буквально на волоске от разбитой рожи. А всё потому, что Соуп — кретин. Влюблённый до ёбаного безумия. Знаете, в чём вся шутка кроется? Если вы влюблены, вас могут херачить до кровавых соплей, и вы будете просить ещё. На вас могут докладывать капитану, и вы будете забывать об этом каждый раз, когда объект вашей влюблённости будет просто смотреть в ваши глаза. Да. Похоже, получить в рожу — это единственный выход. Господи, на тебя уповаю, пусть мне не будет за себя стыдно. Он протягивает руку и одним движением привлекает Гоуста к себе. Шея под пальцами твёрдая, горячая и немного влажная, будто в зале жарко. Эта мысль проходит по касательной и исчезает, так же как мысль о том, что Гоуст поддаётся под этим прикосновением. Он — здоровенная махина, спокойно мог остаться стоять ровно, и Соупу пришлось бы убрать руку. Пришлось бы отступить. Пришлось бы снова остаться в дураках. Но сейчас его глаза так близко, что от этого расстояния в груди начинает болеть сердце. — Джонни. Знакомая интонация. Нет. Ни хуя. Здесь нет тачки, нет светофора, здесь нет ничего, что могло бы Соупа остановить. И вообще — Соуп ёбнутый. На всю голову нездоровый мужик. Поэтому он выдыхает: — Заткнись. И прижимается губами к его губам. Это сложно назвать поцелуем, это сложно хотя бы как-то назвать из-за ёбаной балаклавы, но Соуп крепко закрывает глаза и впивается пальцами в шею Гоуста — там, где заканчивается ткань, где начинается горячая кожа, где начинается его тело, — и он только теперь осознаёт, что никогда, никогда не касался его вот так. Никогда не чувствовал под пальцами его кожу, не считая запястья, и то — тогда мешали тактические перчатки. Шумный выдох рвётся из груди, в то время как Гоуст делает шумный вдох. Каменеет весь. Спина, мышцы шеи, плечи. Он — каменное изваяние, но хрена с два ты его отпустишь. Хрена с два у тебя будет ещё хотя бы один шанс вытворить подобную поебень. Ты уверен, что стоит оторваться от его губ, и в лицо прилетит крепкое колено. Гоуст будет пиздить тебя до тех пор, пока ты не пустишь ртом юшку, но, поверь, тебе даже обидно не будет. Ты умрёшь с улыбкой на лице. Соуп не шевелится — просто яростно прижимает себя к его рту, и это могло бы продолжаться бесконечно, если бы не толчок. Он прилетает неожиданно, в центр груди, — Соуп делает невольный шаг назад и понимает, что задыхается, глядя Гоусту в глаза. Сердце лупит с такой силой, что сотрясается воздух — или это только кажется. Плевать. Взгляд, впивающийся в его лицо, описать сложно. Примерно так смотрят на человека, прежде чем нажать на спусковой крючок. И Гоуст нажимает: делает широкий шаг вперёд, толкает снова. Соуп прикладывается спиной о борцовские маты, стоящие у стены. Успевает выдохнуть: — Бля, — прежде чем Гоуст сам впечатывается ртом в его рот. Ненавидеть балаклаву сильнее, чем сейчас, невозможно, но Соуп хватается за шею лейтенанта, жадно тащит его к себе. И Гоуст поддаётся. Снова. Он обхватывает пальцами его челюсть, вжимает в себя с такой силой, что кажется, будто он тоже только что был зол. А может быть, так и есть. Соупу насрать, он позволит ему всё. Если он сейчас действительно начнёт пиздить его ногами, то не встретит ни малейшего сопротивления. Соуп даже не моргнёт, чтобы защититься. Ногами Гоуст не пиздит, только губы под балаклавой оживают — они открываются, и Соуп потерянно выстанывает что-то ему в рот. Кажется, это снова «блядь», какая тривиальщина. От осознания, что тёплое, почти влажное прикосновение, которое Соуп чувствует на своих губах, — это язык, мозги коротит ослепляющим «пиздец». Пиздец, пиздец. Гайки срывает не только у Соупа: Гоуст низко, с голосом, выдыхает, и делает это снова — горячо вылизывает губы, а Соуп ловит это движение своим ртом, загнанно дыша. И от злости ни хера не остаётся. То, что задумывалось как долбаное наказание, превращается в пир во время чумы. Ему нечем дышать, он не хочет дышать, хочет только чувствовать — бесконечно чувствовать и распадаться на атомы. — Сними её, — выдыхает он, цепляя пальцами балаклаву. — Твою мать, сними её, подними, дай мне свой рот. Взгляд Гоуста обдолбанный, как у жёстко въебавшего дозу амфетаминщика, и если это не рай, если не ёбаный Сад Эдема, то Соуп отказывается верить во что бы то ни было. Гоуст не слушает — или не слышит, — он отрывает руки от лица Соупа и сжимает их в кулаки, упирается по обе стороны, в стену, в мягкие маты. Опускает голову и закрывает глаза, тяжело дыша. Можно почти услышать, как он заставляет себя застыть, не двигаться, не касаться, хотя тяга между их телами такая, что все ферритовые магниты мира нервно курят по сравнению с ней. Сука. Соуп жмурится, запрокидывает голову, упираясь затылком в стену. Задыхается в сияющий лампами потолок, облизывает влажные губы. Только что между ними не было ни сантиметра воздуха, а сейчас Гоуст держит себя на вытянутых руках, и от разрыва этого контакта почти физически больно. Мысль бьётся в голове, как выброшенная на берег рыба: ты сводишь меня с ума. Ты, блядь, сводишь меня с ума, и я не знаю, как это остановить. — Не прикасайся ко мне, — глухо произносит Гоуст, — там, где нас могут увидеть. Голос у него сильно хрипит. Соуп слабо, но часто кивает. Да. Хорошо. Всё, что захочешь. Всё, что ты скажешь, только постой так ещё пару минут. И это не шутка. Ты сейчас не шутишь. Если он скажет тебе пойти и разъебаться о скалу, ты побежишь выполнять его желание. *Побежишь*, Джонни. Это ли не пиздец. Пары минут не проходит. Гоуст берёт себя в руки намного быстрее. Он отталкивается от стены и делает несколько шагов в сторону. Стратегическое отступление. Наверное, первое в его жизни. Соуп следит за ним со своего места и дышит через раз. Пальцы всё ещё чувствуют прикосновение к горячей шее. Грудная клетка, живот, ноги — ощущение его тела повсюду. Соуп понимает, что вылизывает его взглядом и вот-вот начнёт капать слюной на пол, как голодающая псина возле миски с Чаппи, но ничего не может с этим поделать. Это как гравитация. Только немного сильнее. — Я не шучу, — говорит Гоуст, и теперь его голос почти спокойный. Он почти спокойно одёргивает на себе куртку. Какие уж тут шутки. — Я понял, — отвечает Соуп. Нет. Ни хера ты не понял, мужик. Ты охуеешь, когда поймёшь. Гоуст скользит по нему быстрым взглядом, сжимает зубы. Хочет что-то сказать, но потом просто выходит из зала, не оборачиваясь, а Соуп смотрит на открытую дверь, пока его шаги не стихают. Знаете, в чём вся шутка кроется? Если вы влюблены, вас могут херачить до кровавых соплей. И вы будете просить ещё.