Pater Noster

— Обещай мне. — Ладно. — Обещаешь? — Да, обещаю. — Обещаешь? — Я же сказал: «Обещаю, что...» — Ты трижды обещал. © Тайлер Дерден, «Бойцовский клуб»

У Соупа уже бывали миссии в Мексике. Из Монтеррея он даже привёз сувенир: пулю, которую военный врач четыре часа извлекал из его плеча. Процедура не самая приятная, но довольно запоминающаяся. Соуп хорошо помнит, как сквозь зубы обкладывал хуями Джефферсона, который, прея лбом, ковырялся в нём длинным тонким пинцетом. Незабываемо. Ноль баллов счастья из десяти. Ещё он помнит жару в пустыне. Выжигающее пекло, плавящее подошвы ботинок. Бесконечная Сонора, дрожащая зноем до самого горизонта, чистейшее небо над головой, белоснежное солнце и насквозь пропитанная потом футболка. Но… Соуп хмурится и отводит взгляд от изображения со спутника над Мексикой, которое уже вывели с проектора на настенный экран: Прайс готовится к брифингу, негромко переговариваясь с Ласвэлл. Сегодня в штабе больше людей, чем обычно. Давай же, МакТавиш, я в твоей голове, никто тебя здесь не услышит. Отвали. Дава-а-ай. Но да-а-аже та мексиканская жара… кажется тебе незначительной по сравнению с тем, насколько горячий мужик сидит сейчас прямо напротив. Соуп стискивает зубы, упрямо сверлит глазами прямой луч проектора, в котором мечется разгоняемая снующими солдатами пыль. Нет. Нет, прекрати, держи себя, мать твою, в руках. Тебе тридцатник, Соуп, ты должен это уметь. Пф-ф. Ха-ха. У тебя важный брифинг, в конце концов. Он ещё не начался. Тогда послушай, о чём говорят Газ и Роуч. Отвлекись, просто вникни, о чём они ведут речь. Ничего интересного, что-то о чикагских пробках и новой цыпочке Сандерсона. Соуп опускает глаза, смотрит на свои разведённые колени. Правое часто подпрыгивает на месте, нога отбивает какой-то хаотичный ритм по полу. Он сам не понимает, почему нервничает. Он в принципе мало что понимает в последнее время. Абонент не абонент. Голова настроилась на свою волну, сигналы из космоса перестали пробиваться в черепную коробку. Тело всё чаще уходит в болезненную рефлексию. Чёрт… Сопротивляться бесполезно, да? Совершенно. Он стискивает челюсть и медленно поднимает взгляд. Гоуст сидит полубоком, откинувшийся на спинку стула и спокойно глядящий на экран. Левая рука расслабленно вытянута. Длинные пальцы с коротко остриженными ногтями легко постукивают по железному столу. Покрытый шрамами гребень крупных костяшек, едва заметное движение лучевой кости на тыльной стороне ладони — несколько крупных вен идут, двоятся по внутренней стороне забитого предплечья, поднимаются до сгиба локтя. Исчезают под подкатанным рукавом чёрной толстовки. Вспоминается, как эти широкие ладони обхватили его лицо, сильно сжали челюсть. Направили в том недо-поцелуе, который вынес Соупу последние остатки здравого смысла из башки. Он сглатывает. Поднимает взгляд выше. Сейчас не видно ни сантиметра открытой кожи — ткань балаклавы ныряет прямо под ворот толстовки с капюшоном, но даже так легко увидеть выступ крупного кадыка и линию челюсти. Подбородок. Линию губ. Зелёные, как ад, глаза в тени ровных ресниц и полуопущенных век. У Соупа горячеют ладони. Он облизывает губы и чувствует, как движения ноги ускоряются. Проводит рукой по своему бедру. Это не помогает. Гоуст опускает взгляд, а затем, моргнув, переводит его на Соупа, почти не поворачивая головы, — просто реакция на движение, не более. Или на агрессивные волны напряжения, исходящие с этой стороны стола. Движения его пальцев останавливаются — как и застывает колено Соупа. Первое желание — спрятать глаза, но даже этого не выходит. Соуп как плохо припаянный провод в барахлящем механизме: его мощно коротит. Он может только быть здесь, смотреть в ответ, неметь руками, чувствуя, как через него искрами пролетает ток. Уголок рта слегка вздрагивает. Соуп тонет в зелени пристального взгляда напротив и всеми силами сдерживает кривую ухмылку. Он бы усмехнулся так в баре: на этот микрожест всегда ведутся цыпочки и молодые парни. Они залипают на его губах и происходит магия харизмы — всего четыре секунды, а они уже покорены. И на крошечное мгновение Гоуст тоже ловит её взглядом. Насмешливо приподнимает бровь. Я вижу, как ты на меня смотришь. Он видит и теперь. Это невозможно скрыть, этому нельзя противостоять. Мало того, Соуп бы всё отдал за то, чтобы прямо сейчас протянуть руку и тронуть эти пальцы своими. Провести по шрамам, скользнуть под ткань подкатанного рукава. Снять с него маску. Открыть его губы. Видеть их раз в неделю — этого исключительно мало. Чёрт, а ведь правда: пожелай Гоуст, чтобы Соуп с разгону разъебался о стену, он бы разъебался и вопросов не задавал. За один только шанс провести пальцами по его щеке. За шанс нырнуть под стол и оказаться прямо перед широко разведёнными коленями, в конце концов. С какой бы жадностью Соуп сейчас дёрнул ремень его штанов… Голову заливает жаром. Господи спаси. Ага. Спаси и отсоси. Я в этом не участвую. Он добела сжимает пальцами свою штанину и мысленно умоляет Гоуста отвернуться. Выручи нас обоих, чувак. Выручи меня, ради всего святого. Лейтенант не торопится идти на выручку — смотрит Соупу в глаза, словно ему неожиданно становится любопытно, насколько эти гляделки могут затянуться. Но спасение на двенадцать часов: Прайс прочищает горло и становится перед столом. — Мы получили новое задание. Соуп моментально переключается. Уставляется на Прайса почти с маниакальным интересом. Правая сторона лица горит: это безумие, потому что ему кажется, что Гоуст продолжает, продолжает смотреть, но ещё пара бесконечных секунд, и длинные пальцы снова начинают постукивать по столу. Колено Соупа пускается в пляс. — Выследить и ликвидировать цель. Его имя Карлос Морена, прозвище Рафаил. Глава разрастающегося в Кульякане мексиканского картеля «Лос-Анхелес». — Какая прелесть, — бормочет сидящий впереди Газ. — Как раз недавно пересматривал «Ангелов Чарли». Соуп смотрит на появившуюся на экране фотку темноглазого мексиканца и прикусывает щёку изнутри. Он хочет видеть Рафаила, но видит насмешливо приподнятую бровь, длинные пальцы, отбивающие бесшумный такт по столу, зелёные глаза, мутно глядящие с расстояния, которое даже расстоянием назвать сложно. Если что, МакТавиш, важный брифинг уже начался. Возьми себя в руки, мать твою. — Власти Синалоа запросили помощь НАТО, мы будем работать в сотрудничестве с мексиканскими морпехами, — Прайс нажимает на маленький пульт, и проектор высвечивает новую фотку. На ней Рафаил говорит с кем-то по мобильнику, стоя у машины с открытой дверью. — Почему НАТО, а не США? — ровно спрашивает Гоуст. Соуп принципиально не поворачивает голову в его сторону. Взгляды на него никогда не приводят ни к чему хорошему. — Правительство штатов выделяет почти два миллиона долларов в год на борьбу с наркоторговлей в Мексике. — Да, шеф, — соглашается Газ, почёсывая голову через бейсболку. — Логичнее было бы просить помощи у тех, кто даёт бабки. — Можете задать этот вопрос правительству штата Синалоа, — прохладно произносит стоящая поодаль Ласвэлл. — У НАТО с Мексикой давние экономические связи, а с появлением картеля «Лос-Анхелес» экономика начала страдать. Плюс около двадцати часов назад люди Карлоса Морены казнили агента Великобритании, записав весь процесс на камеру. Нацбез уже работает над удалением видеозаписи из Сети, но она разлетелась по Интернету как вирус. Прайс согласно кивает. Добавляет: — Увы, теперь это дело касается нас напрямую. Мысль о видосе с казнью агента Великобритании помогает собраться и остудить кровь. Соуп прихлопывает ладонью по столу и говорит: — Славно. Значит, отпуск на мексиканском пляже. Там подают коктейли? Взгляд Ласвэлл моментально перемещается на него. — Это серьёзное дело, МакТавиш. Карлоса Морену видели всего несколько раз за прошедший год. Для того, чтобы его ликвидировать, придётся сначала его найти. — У Соупа нюх как у немецкой овчарки, мэм, — посмеивается Газ, оборачиваясь и подмигивая Соупу. — Мы найдём этого урода и его ангельскую шайку до ужина. Соуп салютует от виска. Роуч усмехается и даёт ему «кулачок» через стол. Насколько Соуп помнит, Роуч тоже ненавидит Мексику. Без подробностей: вроде, очередное дело с картелями, которое пошло не по плану. Сандерсон потерял на этой операции часть своей группы, и сам вернулся с сувениром в виде ПТСР и седого виска. Ласвэлл переводит сдержанный прохладный взгляд на Прайса. Она всегда смотрит на него именно так, когда понимает, что оперативная группа сто сорок один снова не поддаётся её контролю. У нас тут анархия, дамочка. А Прайс — наш усатый король в панаме. Чёрт, у Соупа отвратительно хорошее настроение. — Хорошо, — миролюбиво остужает их веселье Прайс, скрывая улыбку. — Сейчас мы обговорим структуру предстоящей операции. Прошу сохранять серьёзность. Брифинг затягивается ещё минут на сорок, операция «Шершень» обещает быть горячей: ближе к концу Прайс предупреждает, что до завтрашних восьми утра желательно разобраться со всеми текущими делами, потому что на поиски сраного Рафаила может уйти от пары часов до пары недель. Роуч заметно киснет, Газ наоборот — преисполнен благодати. Он счастлив каждый раз, когда их заносит в жаркую страну, и чем там жарче, тем он счастливее. Единственный человек на памяти Соупа, который с энтузиазмом вызовется добровольцем жить посреди пустыни или в сердце джунглей, обходясь пыльной палаткой вместо отеля и местными ползучими гадами вместо еды. Однажды Соуп и сам пробовал жареную на костре змею — кроме радостей расстройства желудка он не получил ровно никаких положительных эмоций. Гоуст же, как и всегда, нечитаем. По окончании брифинга он поднимается со своего места, Соуп встаёт одновременно с ним — как-то само получается — и с хрустом потягивается, смотрит по сторонам. Останавливается взглядом на высокой фигуре — можно поклясться, это тоже получается как-то само. Сейчас бы отвернуться, попрощаться с Прайсом и ехать домой, но кончик языка покалывает, хочется прикусить губы или собственный кулак. Внутри жужжит механизм, включающий готового на свершения идиота; желание действовать, как перед высадкой из самолёта. Когда идёшь на миссию в густой темени ночи и не знаешь, что тебя ждёт. Даже не знаешь, останешься ли ты жив. Ну же, Соуп. Скажи ему что-то, не дрейфь. Нет, МакТавиш. Он просил не трогать его там, где вас могут увидеть. Да я к нему пальцем не прикоснусь, не ссы. Народ рассредотачивается по штабу, переговариваясь между собой. Кёниг сваливает в обнимку со своим ноутбуком, Роуч и Газ торчат у изображения Мексики на экране: Роуч активно жестикулирует, с жаром что-то рассказывая и тыкая пальцем в карту. Ласвэлл отводит Прайса в сторону, хмуро что-то ему втолковывает — наверняка снова песочит их безответственное поведение на брифинге. Прайс терпеливо кивает, чинно сложив руки за спиной. Ещё одна небольшая группа офицеров разведки окружает другую часть стола, сверяя данные по разложенным перед ними документам. Народу здесь, в общем-то, до хера, но Соуп решительно складывает руки на груди, расправляет плечи. На народ ему плевать. Что они скажут? Не разговаривай с лейтенантом Райли? Вы разговариваете — значит ты его хочешь? Ты подошёл к нему — попахивает неуставными отношениями? Очень смешно. На нём сегодня чёрная футболка с укороченным рукавом, выгодно подчёркивающая плечи, — сложно себе представить, сработает ли с Гоустом вся эта игра бицухой и другие приёмчики, на которые обычно засматривались одноразовые пареньки, но попробовать никогда лишним не будет, так? Потому что вчера в спортзале взгляд Гоуста весьма отчётливо ощущался на плечах, шее и руках. Чёрт, что Соуп говорил вам о здравом смысле? Вчерашний вечер стал пулей херанадцатого калибра, пробившей ему оба полушария, и он, как жертва лоботомии, мог только ходить и тупо улыбаться, пуская слюну. Не буквально, конечно, но… чёрт, до этого было рукой подать. Он подходит к Гоусту — который как раз листает файлы в сшитой папке — и опирается бедром о стол, слегка наклоняя голову. Ну-ну. Давай. Что собрался делать? Пригласишь его *на свидание*? Соуп понятия не имеет. Он даже примерно не представляет, что сейчас можно сказать, но когда его это останавливало? Импровизация и отвага, сэр. Два главных моих оружия. Ага. С тобой мой меч, мой лук и моя секира. Придурок. — Хэй, элти. Гоуст на секунду застывает, потом поднимает голову. Окидывает Соупа быстрым взглядом. Закрывает папку. — Джонни. Ну и? Что дальше, гений? Ты можешь не мешать? Соуп опускает взгляд на его руки. Красивые пальцы держат папку, красивые татухи вьются по красивым предплечьям. Он как алкаш в завязке, глядящий через яркую витрину на бутылочку Джемесона, стоящую на барной стойке. Так… собрались. Соуп поднимает взгляд, влипает им в красивые глаза, слегка озадаченно глядящие на него в ответ. — Слушай… У меня в тачке со свечами проблема, — лепит на ходу. — Моторчик барахлит. Как зима — всё, габэлла, пиши пропало. Как-то раз застрял прямо посреди дороги, на средней полосе. Такая история уморительная, ты бы знал. Лейтенант Райли молчит, но его взгляд едва заметно меняется. Он расправляет плечи и приподнимает подбородок, смотрит почти насмешливо, если это вообще возможно, учитывая, что вся микромимика остаётся под слоем чёрной ткани. — Да что ты, — протягивает он без вопросительной интонации. Сердце Соупа лупит в ответ: «ДА». — Свечи, значит. — Топливо начала жрать как не в себя, — он не отводит глаз, скользит взглядом по балаклаве и еле заметному движению там, где скрыты губы Гоуста. — Тупит, когда выжимаю акселератор. Неприятная херня, знаешь. Однажды… блин, эта история просто вечная. Я возвращался из Уэльса, от тётушки Сьюзи, километров тридцать до города… Тот слушает. Понимающе, почти проникновенно кивает. В уголках его глаз вдруг чётко обозначается несколько неуверенных морщин. От взгляда на них в груди замирает жизнь, но Соуп продолжает что-то говорить, выдумывая на ходу. В голове бьют тревогу колокола и орут чайки. А ещё белый шум, складывающийся в образы Гоуста, толкающего его к стене и влетающего всем телом, вжимающегося в его губы своими губами. Стоит этому образу появиться в голове, и голос надламывается, как у тринадцатилетнего пиздюка. Он прочищает горло. Опускает руки, правая цепляется большим пальцем за передний карман джинс. Гоуст ловит это движение взглядом, и Соупа бросает в жар. — Короче, я тут подумал… Что ты захочешь выслушать этот больной бред. Спросить, что ты делаешь после работы. Поговорить с тобой, потому что, кажется, у меня по тебе ломка — и после вчерашнего стало только хуже. Повисает пауза, буквально кричащая, что всё то, что он только что рассказал, было бесстыдно высосано из пальца. Гоуст терпеливо ждёт, держа закрытую папку в руках и слегка приподняв бровь. Морщины в уголках глаз становятся глубже. Господи, выроди уже хотя бы что-то. Соображай быстрее, пока твоя матушка на небесах не сгорела со стыда. — Лейтенант Райли? Голос Прайса из-за спины разряжает обстановку, но Соупу всё равно кажется, что он сейчас схлопочет сердечный приступ. — Я хочу обсудить пару вопросов касаемо предстоящей операции. Есть минутка? После короткой паузы Гоуст отвечает «да», всё ещё глядя на застывшего Соупа, а потом бросает папку на стол и обходит его в пару шагов. Слегка наклоняется и говорит негромко: — Думаю, твоей машине срочно нужен автосервис, Джонни. А затем исчезает он и уносит с собой свой потрясающий запах — уносит к Прайсу и Ласвэлл, даже плечом Соупа не задев. Это фиаско, мужик. Я ничего не буду говорить. Он закрывает глаза и длинно выдыхает, прижимая кулак к губам. Смиренно думает: я идиот. Непробиваемый идиот. Но… Чёрт, Гоуст улыбался? Эти его слегка прищуренные глаза и приподнятая бровь. Это была улыбка? Что вообще за история про Уэльс? И у тебя в жизни не было никакой тётушки Сьюзи, на хрена ты постоянно о ней говоришь? Я в душе не ебу, мужик. В душе не ебу. Соуп оборачивается через плечо. Гоуст, Ласвэлл и Прайс стоят вокруг ноутбука у углового стола и негромко что-то обсуждают. У них здесь серьёзные беседы, вряд ли они говорят о тачках или полетевших свечах зажигания. Он поднимает руку и трёт ладонью шею. Ладно. Хорошо. Хватит разводить клоунаду. Не зацикливайся. Забей. Облегчи себе жизнь — поезжай домой, приготовься к поездке. Тем более, на сегодня всех отпустили, чтобы «разобраться с текущими делами». Из текущих дел у Соупа только не досмотренная вчера вечером серия «Монти Пайтона» и бутылочка светлого пива на дверце холодильника. У него нет рыбок, которых нужно кормить, нет собаки, с которой нужно гулять. Нет ничего, что мешало бы ему однажды покинуть свой дом и никогда больше не возвращаться назад. От вернувшихся мыслей об одиночестве Соуп хмурится. Забирает со стула брошенную кожанку и выходит из штаба, махнув рукой Газу и Роучу. Снаружи прохладно. Небо затягивает тучами. Он достаёт из кармана ключи от тачки и снимает её с сигналки. Немолодая синяя ауди дружелюбно мигает фарами из ряда машин. Соуп идёт к ней и закатывает глаза, на секунду замедляя шаг. Угадайте, кто занял соседнее парковочное место. Ну же. У вас две попытки, и нет, это не Патрик Сандерс. Вряд ли Патрик Сандерс ездит на чёрном хюндай Санта-Фе. Внедорожник Гоуста уже опасно Соупу знаком. Он знает, как в нём пахнет, знает, какая наощупь обшивка салона. Знает, что там нет ни одной лишней наклейки или висюльки. Подстаканники пустые, только в том, что ближе к водительскому сиденью, раньше валялся орбит. — Зачем Прайс послал тебя? — Знает, что ты вчера бухал. — Откуда? — Внутренняя разведка. Складывается ощущение, что с тех пор прошло намного больше времени, чем пара недель. Тогда Соуп действительно думал, что весь разговор, на который способен лейтенант Райли, это односложные ответы на бесконечные вопросы. Тогда он действительно думал, что Гоуст — кусок кирпича в балаклаве, неспособный на человеческие проявления эмоций. Кроме, конечно, раздражения и равнодушия. А сейчас, типа, всё кардинально иначе? Да. Нет. Наверное? Я не знаю. Соуп со вздохом проходит мимо здоровенной тачки, стараясь на неё не смотреть. Мало ли. Вдруг у лейтенанта там камеры понатыканы. Вдруг он и есть внутренняя разведка Прайса? А что? Они лояльны друг к другу. Прайс единственный мужик, чьему слову Гоуст беспрекословно подчиняется. Хватит уже шизовать и погнали домой. Скотч сейчас зайдёт очень даже неплохо. Без посторонних мыслей о посторонних людях, если ты понимаешь. Если бы это было так просто. Честно говоря, в этом отношении после скотча обычно становится только хуже. Ауди заводится за полсекунды, без вопросов. Да, про топливо Соуп не шутил — но со свечами у этой старушки явный порядок. Прогревая дырчащий мотор, Соуп поворачивает голову и смотрит на чистую, почти вылизанную переднюю панель хюндая через стекло. Там нет ничего, будто тачка стоит на продажу. У Соупа же хаос: сверху уже полгода валяется папка с какими-то рабочими файлами, в угол лобового стекла закатился старый брелок-бэтмен, забытый одним из подвыпивших мальчиков из бара. На особенно резких поворотах он перекатывался из одного угла в другой, Соуп к нему привык — выкидывать жалко. Внизу тоже хлам: пара банок колы в подстаканниках, куча визиток в держателе для телефона, коробка вишнёвых леденцов. На основание рычага переключения передач надета пластиковая кручёная резинка для волос: одно время он подбрасывал до работы свою соседку, которая всячески пыталась оставить след в этой машине. Совсем ещё молодая и глуповатая, глядящая влюблёнными глазами. Однажды они переспали, но Соуп не запомнил, понравилось ему или нет. Над магнитолой торчит игрушечная чернокожая танцовщица в соломенной юбке, которая дёргает бёдрами, когда машина едет по бездорожью или резко тормозит. Этой хреновине уже лет шесть, если не больше. В дверце пассажирского — обёртка от твикса и целый сникерс. В бардачке вообще открывается портал в ад — Соуп и сам боится туда заглядывать. На зеркале заднего вида — оранжевый мешочек с давно выдохшейся ароматизированной солью и плюшевый хот-дог. Соуп снова переводит взгляд. У лейтенанта Райли чисто вымытая тачка и окна, отражающие нависшие над городом облака. «Между нами есть хотя бы что-то общее?» — думает он. Хотя бы, блядь, что-то. Хотя бы одна сраная точка, где две эти прямые пересекаются, прежде чем снова полететь своими дорогами? Хм… Думаю, у Гоуста тоже нет ничего, что мешало бы ему однажды покинуть свой дом и никогда больше не возвращаться назад. Сойдёт за «что-то общее»? Соуп прикусывает щёку изнутри и долго смотрит перед собой. А затем, когда по лобовому начинает выстукивать дождь, берётся за руль и выжимает сцепление.

***

Дел, выходит, не так уж много. Бросить в военную сумку зубную щётку, пару свежих футболок и сменные джинсы. Встать пораньше, выпить кофе, затянуть шнурки ботинок потуже и укатить в долбаный Кульякан завтра в восемь утра. Бьенбенидо а Мексико, мучачо! Даже не знал, что ты знаешь испанский. Я знаю испанский, потому что *ты* знаешь испанский, пэндехо. Пф-фс. Очень смешно. Это было сто лет назад. На миссии двое мексиканцев, с которыми довелось работать, научили Соупа парочке ругательств и банальных фраз. Возможно, на трезвую голову даже не удастся вспомнить ни одной. Но мексиканцы почему-то запомнились — Диего и Квахо. Один схлопотал пулю в лоб, а второй проходил терапию в Центре Ветеранов, когда Соуп видел его в последний раз. Да, Мексика — проклятое место, если ты на спецоперации. Соуп вытягивает ноги, упираясь стопой в чайный столик, и бездумно переключает каналы. Перед ним открытая коробка с заказанной пиццей. Он заставил себя съесть три куска, остальное лежит нетронутое и в глотку не лезет. Не то чтобы он думал о грядущей миссии, но… Не дрейфь, комэ мьерда. Прорвёмся. Ни хрена он не дрейфит, мать вашу. Чтобы Соуп сдрейфил, вам нужно что-то похлеще долбаной миссии в Синалоа. Например, усадить его на кобылу. Вот это — стрём полный. Он с детства ненавидит лошадей, ровно после того случая, как на его глазах конь из парка аттракционов лягнул подошедшего сзади мужика в ебальник так, что у того чуть не отлетела башка. Правы психологи. Все девиации из детства, МакТавиш. Время тянется бесконечно — на часах всего пять. Соуп гонит от себя мысль психануть и поехать в бар, хотя обстоятельства буквально вынуждают так и поступить. Зацепить кого-нибудь милого и приятного из толпы. Выпить немного скотча, на пару пальцев. Потрепаться с Бруно. Остудить голову. Кто знает, может, эта нездоровая фиксация на лейтенанте пройдёт, если добавить в свою жизнь немного других людей? Может, действительно, от одного человека может вылечить только другой человек? Другие люди? Прайс будет недоволен. Прайс даже не узнает. Я не собираюсь напиваться. Да. Как и всегда. А потом водитель такси притаскивает тебя в дом на собственном горбу. Фаталь, мучачо. Было такое всего раз. Зачем вспоминать об ошибках прошлого. И хватит гасить меня сраным испанским. Соуп выключает телек, спускает ноги на пол. Пара часов в баре ещё никому не повредила. По пути в душ он заводит руку за голову и собирается стянуть с себя футболку, когда раздаётся стук в дверь. Соуп останавливается в коридоре и оборачивается через плечо. Доставку уже привезли. Он никого не ждёт. Возможно, они забыли положить соус? Или подарочный напиток? Соуп одергивает футболку и с тяжелым вздохом идёт открывать, почёсывая на ходу щёку с отросшей щетиной. Не забудь побриться. Если у сегодняшнего вечера будет приятное продолжение, нужно… Ебать. Ебать, соглашается Соуп, застывая перед открытой дверью. Гоуст стоит боком, глядя на небольшой, погружённый в плотные сумерки дворик Соупа с пожухлым газоном, сунув руки в карманы джинсов. На подъездной дорожке чёрным монстром поблёскивает мокрый от дождя хюндай Санта-Фе. Соуп не хочет казаться дебилом, а тем более — удивлённым дебилом, но стоит с приоткрытым ртом и переводит взгляд с профиля Гоуста на его тачку и обратно. Потом берёт себя в руки: скорее всего, перелёт перенесли на сегодняшний вечер. Скорее всего, Прайс просто позвонил ему и сказал, чтобы он забрал Соупа и катил на базу. Сейчас он откроет рот и скажет: у тебя четыре минуты, МакТавиш. Но Гоуст ничего не говорит. — Лейтенант? Что-то случилось? Он поворачивает голову. Взгляд скользит по Соупу, не задерживаясь ни на чём конкретно, — просто смотрит спокойно, как и всегда. Как только что смотрел на его газон. Отвечает: — Да. Ты сказал, что в твоей машине проблемы со свечами. Соуп моргает. Закрывает рот и открывает снова, чтобы что-то сказать, но в голове пусто. — Я… в смысле… да, она… ты приехал чинить мою тачку? Гоуст жмёт плечом, кивает на хюндай за спиной: — У меня есть пара свободных часов и инструменты в багажнике. Соуп ещё пару секунд тупит, а потом моргает. Мозг перестаёт коротить, губы невольно растягиваются в широкой, слегка охуевшей улыбке. Он открывает дверь шире, стараясь не подавиться судорожными ударами сердца, подскочившего к глотке. — Да, входи. Я… входи. У меня есть инструменты. Ты, блядь, забыл, как разговаривать? Нет. Но Гоуст, блядь, в его прихожей. Это последнее, что Соуп мог себе представить, когда несколько часов назад вернулся домой и повесил куртку на вешалку. Вот она, кстати, висит. Здесь всё так же, как и всегда. Ящик для обуви, столик с блюдцем для ключей и неразобранной почтой, небольшое зеркало на стене, но… бля. Мир кажется каким-то ебуче-сюрреалистическим, когда Гоуст входит в его дом и осторожно закрывает за собой дверь. Минутку. Отставить панику. В принципе, всё звучит логично: лейтенант Райли заботится о том, чтобы члены его команды вовремя явились на аэродром, а с отлетающими свечами по словам Соупа можно заглохнуть посреди города на пару часов… сорвать своевременный вылет… верно? Нет, МакТавиш, это звучит как полная херня. Вряд ли каждый лейтенант объезжает членов своей команды перед серьёзными операциями и проводит их тачкам ёбаный техосмотр. Гоуст без куртки — на нём всё ещё просто толстовка, поэтому раздеваться нет необходимости. В небольшой прихожей Соупу кажется, что лейтенант ещё выше, чем был три часа назад. От этого странно слабеют ноги, как бы унизительно ни было это признавать. Повисает неловкая тишина, которую нарушает лейтенант Райли, всё это время ненавязчиво изучающий обстановку. — Вход в гараж из дома? — Да, — частит Соуп, — да, из дома. Идём. Он ведёт их в сторону кухни, открывает дверь, щёлкает выключателем. Гараж небольшой, но уютный — как раз для его стальной детки, пространства, отведённого под рабочий стол, и полки со всевозможными инструментами. В углу у лестницы сложены шины, на стенах висит всё что только можно. Садовый шланг, пара спортивных сумок, канистры с маслом и бензином. Соуп спускается вниз по ступенькам. Гоуст следует за ним. — Неплохо, — говорит Гоуст, осматриваясь. Мужская солидарность. Один мужик всегда похвалит гараж другого мужика. Почти бабская херня, только у них это с одеждой. — Да, мне тоже нравится… мой гараж. Господи, ты кретин. Соуп прочищает горло и подходит к машине, лезет на водительское сиденье, чтобы открыть капот. Услышав щелчок, Гоуст цепляет его пальцами, поднимает, закрепляет держателем. Молча, сосредоточенно и ловко. Соуп даёт себе пару секунд на глубокий вдох и выходит из машины. Кажется, даже ауди выглядит слегка охуевшей оттого, что её под капотом в родном гараже прямо сейчас будет трогать лейтенант Саймон Райли. Соуп не рискует подойти и встать рядом. Он просто смотрит, как пальцы Гоуста осторожно проворачивают крепление и снимают крышку с двигателя. У него это получается почти трепетно. Не завидуй собственной тачке, пэндехо. Гоуст наклоняется, отставляя крышку на пол. Взгляд невольно скользит вниз. Это не удаётся контролировать. Задница лейтенанта Райли лишила его покоя уже очень давно. В джинсах она выглядит ещё… лучше, чем в военных штанах. Толстовка от наклона слегка задирается, обнажая шлевок и кожаный чёрный ремень. Соуп заставляет себя закрыть глаза и взять себя в руки, хотя это почти физически больно. — Тебе налить что-нибудь выпить? — негромко спрашивает он. Гоуст на секунду оборачивается, смотрит на него так, будто забыл, что он всё ещё здесь стоит. Потом возвращается к двигателю: — Я за рулём. — У меня есть кофе. — Дай мне свечной ключ и какую-то тряпку, — говорит Гоуст, протягивая руку. Соуп ищет ключ чуть дольше, чем человек, который каждый день перебирает движок своего автомобиля. Ты ни разу этого не делал. Да, да, Соуп не фанатеет по машинам. У него просто никогда не было необходимости в них ковыряться. Но теперь, глядя на то, как это делает лейтенант Райли, в груди возникает острое желание научиться. Он отдаёт Гоусту ключ, тряпку и зачем-то говорит, что скоро вернётся. А потом сбегает. Да, да, Джон МакТавиш ссытся лошадей и чувств, которые вызывает у него в груди Гоуст, по-хозяйски ковыряющийся под капотом у его детки. Он влетает на кухню и переводит дыхание, опираясь руками о столешницу. — Что за нахер, — бормочет себе под нос. Потом резко поднимает голову и шарит взглядом вокруг. Чёрт, не помыл посуду. И грязная чашка на столе. А когда он в последний раз вообще врубал пылесос? Ёб твою мать. Пылесосить прямо сейчас было бы слишком палевно. Он наполняет турку для кофе водой, ставит её на печку. С опаской косится на приоткрытую дверь в гараж, убирая чашку и споласкивая её в раковине. Потом, подумав пару секунд, берёт полотенце и смахивает со стола крошки. Ну, можешь ещё принарядиться в фартук и приготовить ему ужин. Ведёшь себя как идиот. На приготовление кофе уходит минут десять, за которые Соуп почти успокаивается окончательно. Он как раз ставит две чашки на стол, когда слышит шаги по лестнице. Гоуст выходит из гаража и останавливается при входе на кухню. У него слегка испачканы мазутом пальцы и запястья. — Пара свеч действительно на исходе. — Что, реально? — искренне удивляется Соуп. Потом спохватывается: — В смысле, да. Я в курсе. Я же говорил. Гоуст бросает на него долгий и говорящий Взгляд. Потом кивает на раковину: — Можно? — Кухня в твоём распоряжении. И я — тоже. Джонни прочищает горло, садится за стол и наблюдает, как Гоуст подходит и предплечьем открывает кран, чтобы не запачкать. Он вымывает руки с мылом до самого локтя. Соуп молча смотрит на широкую спину и сильно прикусывает щёку боковыми зубами. В нём настолько ненормально огромное желание подойти и прикоснуться, провести ладонью по своду лопаток и широким плечам, чтобы убедиться, что это всё по-настоящему. — Электроды почернели, поэтому она жрёт столько бензина. Заменишь свечи — станет лучше, — говорит он, вытрушивая руки в раковину и оборачиваясь. Ладно же ты ему напиздел, МакТавиш. А главное — всё правда. Умудрился ведь. Пальцем в небо — и сбил самолёт. Соуп кивает, отвечает: — Хорошо. Спасибо. Я кофе сделал. Гоуст переводит взгляд на свободный стул, на чашку на прозрачном столе. Она белая, только на боку большими чёрными буквами: БИГ БОСС. Он приподнимает брови и смотрит на Соупа, который замечает эту хрень с надписью только сейчас и начинает нервно ржать: — Не, не. Это не нарочно. Взял первую попавшуюся. Самую чистую. — Я не пью кофе, Джонни, — это звучит терпеливо, немного устало. Будто он говорит с весьма утомившим его человеком. Соуп подвисает. Неловко смотрит на чашку, потом — на длинный подвесной шкаф. — Блин. Чая у меня нет. Гоуст пару секунд смотрит на него, будто раздумывая о чём-то своём. Потом качает головой и вздыхает, подходит, садится за стол. Молча поднимает влажные руки и привычными движениями подкатывает балаклаву. Соуп смотрит, как открывается его крепкая шея, крутой разворот фактурной челюсти, губы, плотно поджатые. Излом на щеке, где почти наверняка появляется ямочка, когда он улыбается. Он смотрит на всё это и мысленно умирает. Потому что вот эти губы вчера были на его губах. Потому что сил на них смотреть у него попросту нет. — Сахар нужен? — спрашивает Соуп и внутренне ёжится от того, насколько хрипло звучит собственный голос. — Нет. Гоуст берёт чашку и отпивает кофе. Глотает. Быстрым движением языка облизывает губы. У Соупа начинает болеть висок. Отвлекись. Отвлекись! — Ну, — протягивает он, делая несколько больших глотков и слегка обжигая язык. — Что думаешь об операции «Шершень»? Нам жопа или есть шанс геройски выжить и получить звёздочку на грудь? Гоуст бросает на него взгляд, потом продолжает осматривать подвесные шкафы, вытяжку и магниты на холодильнике. Кухня Соупа оформлена в белых тонах, только широкая шершавая плитка на полу тёмно-серая, с белыми стыками. Он говорит: — Думаю, нужно быть осторожными. Это неспокойный штат. — Миссии, связанные с картелями, всегда неспокойные. — Прайс сказал, в Мексике ты поймал пулю. Соуп жмёт плечом, усмехается. Говорит: — Работа такая, лейтенант. Кто-то печёт булки, кто-то торгует задом, а в кого-то стреляют плохие парни. Гоуст фыркает, как и всегда, без улыбки. Отпивает ещё немного из своей чашки. Кофе реально вкусный, Соуп может пить его целыми днями, но лейтенант явно не в восторге. — Если поперёк горла — бросай. Я не обижусь, я вообще не из обидчивых. Тот отставляет чашку, но держит её рукой, словно греет пальцы. Кивает в сторону рабочих тумб. — Ты неплохо устроился. — Тут многовато места для одного человека, — с кривой улыбкой отвечает Соуп. Потом понимает, что Гоуст смотрит на него. Странно смотрит. Видимо, фраза прозвучала слишком серьёзно или тоскливо. — Нет, ты не подумай. Люблю этот дом. Это я так… — Я думал, ты редко бываешь один. Соуп опускает уголки губ, снова жмёт плечами, осматриваясь, будто тоже очутился здесь впервые. Он чувствует на себе ровный взгляд, от этого волоски по всему телу невольно встают дыбом. — В последнее время — часто, — говорит он. Залпом допивает кофе. Поднимается, относит чашку в раковину. Гоуст продолжает на него смотреть. У него не выпито даже трети. Соуп оборачивается, опирается задницей о столешницу позади, скрещивает руки. — Ты где так научился? — спрашивает. — Я имею в виду, с тачками. Он ведёт плечом. — Люблю машины. У них простой механизм. Нет ничего лучше простых механизмов. Соуп кивает: да, это похоже на лейтенанта Райли. — Оружие, — продолжает тот. — Машины. Станки. — Короче, не люди, — ржёт Соуп. — Да, — спокойно отвечает лейтенант, глядя ему в глаза. — С людьми сложнее. Смех гаснет. По спине проходят мурашки. Гоуст не суетится — спокойно греет руку о чашку, опираясь локтем о прозрачный обеденный стол, и наблюдает за Соупом. Колени разведены. Одна нога почти разогнута. Он всегда так сидит: возможно, старая травма. Появляется странное ощущение, что всё это — какое-то испытание. Долбаный Форд Боярд или типа того, а не обыкновенный дом в Даунтауне. Соуп отталкивается от столешницы и делает несколько шагов, останавливается рядом. Спрашивает тихо, кивая на кофе: — Допивать не будешь? Гоуст наблюдает за каждым шагом, сжимает челюсти — видно рельефные желваки, которые обычно проступают через маску. Без неё они делают его лицо острее, резче. Соуп смотрит на них, смотрит на его губы и не слышит собственных мыслей — настолько громко шумит кровь у него в висках. — Нет. — Ладно. Он протягивает руку, берётся за чашку. Натыкается на тёплые длинные пальцы, и сердце замирает. Ждёт рывка, реакции. Ждёт, что Гоуст отдёрнет ладонь, встанет, уйдёт, сделает хотя бы что-то. Но Гоуст не шевелится. «Не прикасайся ко мне там, где нас могут увидеть». Что ж. Здесь их может увидеть лишь сам Господь. И, клянусь, я не смотрю. Гоуст сжимает плотнее губы, но руку не убирает. Соуп дышит ровно, через раз. Стеклянно смотрит, как собственная рука минует чашку, осторожно скользит по светлым шрамам на костяшках, по лучевым костям, по крепкому запястью. Это то, о чём он мечтал сегодня утром, сидя на брифинге, глядя, как эти пальцы постукивают по поверхности стола. Мышцы под прикосновением напрягаются, но рука неподвижна — он ведёт немного выше, чувствуя, как сердце в груди начинает сходить с ума. Оглаживает большим пальцем один из черепов на внутренней стороне предплечья. Проводит по выступающей вене, уходящей под подкатанный рукав. Подушечка пальца следует за ней, ныряет под ткань в сгибе локтя. Гоуст шумно выдыхает, прикрывая глаза. Соупу кажется: в его груди столько кипящей крови, что становится нечем дышать. Жар расползается по шее и сгущается в животе. Он не в себе, когда наклоняется к его лицу. Он совершенно точно не в себе, потому что не помнит, как так получается, что он практически касается губ Гоуста, но его голову резко отводят в сторону. Зрачки у него действительно огромные, разбитые во всю радужку, но он крепко удерживает Соупа за шею в нескольких сантиметрах от себя. Учащённо дышит, смотрит так, что мозги в голове переворачиваются, и не позволяет приблизиться ни на дюйм. Вот так, Джонни. Поцелуи в губы сегодня не для тебя. Он яростно всматривается в зелёные глаза. Хорошо. Это ничего, лейтенант. Соуп — терпеливый сукин сын. Вы охуеете от того, сколько терпения у него для вас припасено. Он сухо ухмыляется и сжимает зубы. Молча опускается на колени между разведённых ног, глядя с клокочущим, почти ликующим вызовом. Что теперь, лейтенант? Здесь ты тоже скажешь мне нет? Гоуст несколько секунд продолжает сверлить его прямым взглядом, и одному Господу известно, что за борьба проходит в нём сейчас. Один Господь знает, кто выходит в ней победителем, потому что в следующую секунду Гоуст поднимает толстовку и рваными движениями начинает расстёгивать свой ремень. У лейтенанта Райли дрожат руки. Соуп смотрит, как у него дрожат руки, и прижимается к ним губами. Выцеловывает костяшки, скользит языком по пальцам. От них пахнет смесью его мыла и машинного мазута. Гоуст матерится сквозь зубы, оглаживает пальцами его рот, и Соуп помогает ему: расстёгивает ремень, дёргает пуговицу на джинсах. Он зол ровно настолько же, насколько заведён. В голове бьют барабаны, пока он разводит в стороны острую молнию ширинки. На Гоусте чёрное бельё с тугой и плоской резинкой, слегка оттянутой вставшим членом. Соуп чувствует, что сойдёт с ума, попросту поедет мозгами, если прямо сейчас не прикоснётся к нему. Он смотрит наверх. У Гоуста свой бал в голове — белые зубы впились в нижнюю губу, грудная клетка вздымается, как заклинившие мехи. — Уверен? — Заткнись, — хрипло рычит Гоуст, но, будто в противовес собственным словам, мягко проводит большим пальцем по его губам. — Замолчи, Джонни. И Джонни молчит. Послушно приоткрывает рот, даёт коснуться ряда своих нижних зубов. А затем подаётся вперёд и целует кожу подтянутого живота над резинкой. Мускулы под его губами вздрагивают, Гоуст отводит ногу в сторону, для устойчивости упирается ботинком в серую плитку пола. Соуп вдыхает запах его кожи и возбуждения. Голова идёт кругом, будто приложился к бутылке разогретого скотча и не отрывался от неё, пока не начал пьянеть. Он опускается ниже, прижимает губами крупную влажную головку через бельё. Непослушными пальцами спускает ткань вниз. — Твою мать, — выдыхает Соуп, глядя на его часто вздрагивающий, красивый член, слегка загнутый к животу. Протягивает руку, обхватывает его кулаком. Проводит на пробу несколько раз. Под пальцами влажно, горячо и твёрдо. Гоуст слегка выгибает спину и часто дышит. Соуп умеет сосать, по крайней мере никто не жаловался. Но сейчас он, как загипнотизированный, смотрит, как головка сочится крупными каплями смазки, ловит их пальцами и двигает кулаком. Сильно пахнет мускусом, кондиционером для белья. Тут почти нет запаха пороха — только кожи и влаги, запах Гоуста, усиленный тысячекратно. — Просто охуеть, какой ты красивый, — хрипло шепчет Соуп, проворачивая ладонь на головке. Член сильно вздрагивает, Гоуст задерживает дыхание на несколько секунд, сжимает ладонью его плечо. Соуп не останавливается, продолжает дрочить, поднимает взгляд. Гоуст смотрит, не отрываясь, но не на свой член, не на руку, его ласкающую, а Соупу в лицо. Светлая кожа его щёк и шеи слегка потемнела, на припухшей нижней губе собралась капля крови. Он будто зачарован тем, что видит. Зачарован и убийственно возбуждён. Рука скользит по члену легко, это даже легче, чем себе. Гоуст то приоткрывает рот, то плотно сжимает губы и шумно выдыхает, не давая себе застонать. Это не продлится долго. Это явно не продлится дольше пары минут. Он слегка потирает пальцем головку, размазывая смазку. Из неё тут же толчком сочится ещё и стекает на пальцы. Соуп тихо шипит, и следующий громкий выдох сверху, видимо, Гоуст не успевает поймать — выдыхает с голосом, слегка рванув на себя футболку. У него совершенно безумный взгляд. — Хорошо? — Да, — беззвучно выдыхает Гоуст. Рука сжимается сильнее, и на секунду он всё же закрывает глаза. — На брифинге я… — прерывисто произносит Соуп, плохо соображая, что говорит. У него самого в штанах так тяжело и влажно, что яйца, кажется, вот-вот зазвенят. — Я думал о том, как сосу тебе. Как ныряю под стол и ты даёшь мне в рот. Гоуст снова громко, сипло рычит, откидывая голову. Толкается бёдрами вверх. Член в руке каменеет — вот-вот кончит. Соуп часто дышит, сжимает себя второй рукой, потому что иначе кажется, что сейчас просто умрёт прямо здесь, стоя на коленях и глядя, как выламывает на стуле лейтенанта Райли. Глядя на его треугольную запрокинутую челюсть и влажную шею с проступившими венами. — Мне одного этого хватило бы, чтобы кончить. Ты меня с ума сводишь, — говорит он. — Представляю, как ты трахаешь меня, и дрочу… каждый вечер. — Чёрт… — рука Гоуста накрывает сверху его пальцы, сжимает сильнее. Он несколько раз сильно толкается в их ладони, а затем мышцы живота сокращаются. Он густо кончает, и Соуп, задыхаясь, смотрит, как сперма стекает по их рукам, пачкая джинсы и чёрную ткань толстовки. Он чувствует, что ему не хватает совсем немного. Буквально десятка секунд, поэтому закусывает губу и трёт себя через штаны, вдыхая пряный тяжёлый запах, подаваясь вперёд и утыкаясь лбом в чёрную толстовку на животе Гоуста. Тот всё ещё тяжело дышит, а когда понимает, что делает Соуп, проводит горячей рукой по его спине. Гладит по лопаткам до самой шеи и сильно сжимает пальцами затылок. Шепчет: — Давай, Джонни. И ебучее «Джонни», сказанное вот так, сносит башку как выстрел дробовика. От оргазма слезятся глаза, Соуп жмурит их, глухо выстанывая Гоусту в живот какую-то грязную поебень, а он не выпускает его из рук, пока тело не прекращает безостановочно дрожать. Пока Соуп не делает первый нормальный вдох. Пока не понимает, что здесь только что произошло.