Pater Noster

— О, спасите его, доктор! Смазливая мордашка — это всё, что у него есть! © Федерико, «Assassin’s Creed II»

В поселении штаба нет. Захват проходит успешно: оказывается, это просто точка временного пребывания, где отсиживаются три калеки из Лос-Анхелес, которые отличились в городе и которых отправили в пустынное поселение, чтобы не отсвечивали своими рожами перед мексиканскими спецслужбами. Жалкие пешки, мальчики на побегушках, но они — это лучше, чем ничего. Возвращаться с охоты с пустыми руками — плохая примета, так что трое картелевцев отправляются с отрядом Алехандро для допроса, хотя Прайс всё равно уверен, что привлечение внимания к поселению в пустыне — не более чем отвлекающий маневр. Скорее всего, Лос-Анхелес уже в курсе, что они здесь. Несмотря ни на что, Прайс и Алехандро довольны: им будет чем заняться на досуге. Допрашивать мексиканцев — не самое весёлое занятие в мире, но что-то этим парням наверняка известно. Перед рассветом луна уходит совсем низко, сгущается плотный мрак — Соуп отключает радиостанцию, укладывает оборудование на задник поляриса. Гоуст растаптывает костёр, собирает установленные маячки. По этой дороге не проедет никакой Уриил — только потому, что в поселении ему делать нечего. Вряд ли он вообще когда-либо здесь бывал. — Что ж, — Соуп бодро встряхивает спальник, суёт его в сумку, отряхивает одежду. — Зато развеялись, да? Гоуст качает головой и закрепляет технику на квадроцикле. Он ненавидит бессмысленные миссии. Он ненавидит тратить время впустую. Ненавидит отсиживаться, пока группа захватывает объект, но сейчас на удивление не выглядит слишком мрачным. Соуп смотрит, как он проверяет крепления, как потирает озябшие руки и осматривает площадку, проверяя, не осталось ли чего. Прямая спина, уверенный взгляд, выверенные движения. В голову лезет дурь: каково было бы сейчас взять эти руки и согреть своими? У тебя у самого руки холодные, гений. Да суть не в этом. Суть в прикосновении. Коснуться его кожи, почувствовать его, увидеть его реакцию. Ты просто не шаришь. Я, может, и не шарю, но хватит на него пялиться. Ради разнообразия — посмотри куда-нибудь ещё. Вон пустыня какая красивая. — Всё. Поехали, — говорит Гоуст. Он уже собран и готов возвращаться на базу. Но Соуп застывает. — Стой! — выдыхает, пригибаясь. Смотрит вперёд — туда, где начинается обрыв вниз, — и не шевелится. — Тш-ш, тихо! Лейтенант моментально замирает, весь обращается в слух. Его линия плеч каменеет — точно дикое животное, огромная, готовая к броску кошка. — Что? — напряжённо спрашивает он. Соуп в полуприседе осторожно подходит к краю обрыва, упирается руками в землю. Всматривается в редеющую ночь. Неужели показалось? Едва различимые шаги за спиной: Гоуст следует за ним. Нет, ему не могло показаться, он точно видел. Ночная прерия неподвижная, но живая: сухо шелестит ветер, очертания огромных кактусов и скал уходят в бесконечный горизонт, соприкасаясь с низким небом, гаснущими звёздами. Можно сломать глаза, пытаясь увидеть хотя бы что-то, но… Внизу, в мутном свете уходящей луны, у зарослей наполовину высохшего орешника метнулись две тени. Гоуст наклоняется ближе, всматривается по направлению взгляда Соупа. У него в руке зажат пистолет. — Какого хрена, Джонни, что происходит? — Вон! Вон там! — громким шёпотом выдыхает Соуп, хватая Гоуста за рукав и подтаскивая ближе к себе. — Блин, посмотри! Видишь? Он закусывает губу, вслушивается в тихий треск кустов внизу, а потом ушей достигает еле слышное тявканье. Снова сухой треск — и на дорогу выбегают две небольшие псины. Одна припадает к земле, игриво метёт пыльный камень пушистым хвостом. Вторая выносится следом: скачет, прихватывает за загривок, отпрыгивает и жмёт крупные уши к узкой голове. — Твою мать! — шёпотом смеётся Соуп, глядя во все глаза. Гоуст рядом не шевелится, сжимает пистолет и, кажется, не дышит. Видимо, всё ещё ждёт вооружённую армию мексиканского картеля, которая вот-вот ринется на них из темноты, но внизу только две дикие собаки. Одна рывком набрасывается на вторую, подныривает под животом, а потом отбегает ещё на пару метров и валится на спину, в пыль и песок, выставляя брюхо. — Это, блядь, койоты, — рычит, наконец, Гоуст, переводя на Соупа яростный взгляд. Тот в полном восторге смотрит в ответ и выпаливает: — Это, блядь, койоты! Соуп ни хрена не может с собой поделать: он в жизни не видел настоящих койотов. Кого угодно, но не их. Не вот так — посреди пустыни, играющими, живущими свою дикую жизнь. Дух захватывает от одного вида: свободные, беззаботные, абсолютно счастливые существа с мерцающими глазами и густым мехом. Они снова тявкают и начинают играть, прыгая друг на друга, прихватывая зубами за лапы и валяясь в песке. — Охренеть, а?! Невозможно объяснить эту радость, но она расползается внутри как лопнувшая банка с джемом. Сладкая, липкая и немного режущая стеклом, потому что… Соуп готов к пиздюлям всей душой: он знает, как Гоуст ненавидит проёбывать время на всякую чушь, но, чёрт, Соуп полностью захвачен моментом. Широко улыбается, вглядываясь в мутную темноту, и боится пошевелиться, чтобы не спугнуть, хотя их разделяет метров пятнадцать, не меньше. Приходит осознание, что кулак всё ещё стискивает куртку лейтенанта, когда Соуп снова дёргает его, выдыхая: — Смотри, смотри! Один койот перепрыгивает через второго, а тот бежит за ним что есть духу, высоко задирая лапы и вывалив язык. Серая шерсть блестит в свете угасающей луны. Соуп боится вдохнуть, таращится как идиот с абсолютно идиотской улыбкой. И Гоуст сейчас может сказать что угодно. Он может сказать: ты придурок, Джонни. Или: тебе больше заняться нечем? Может просто дёрнуть его за шиворот и поволочь к полярису, в конце концов. И Соуп готов к любому из этих вариантов, но Гоуст отвечает только: — Я вижу, — и в его голосе какое-то усталое, спокойное смирение с лёгкой нотой утихнувшего раздражения. И больше ничего не говорит. Позволяет Соупу глазеть, как не шибко умному ребёнку в зоопарке. Щёлкает предохранитель пистолета. Слуха касается тяжёлый вздох. Гоуст меняет позу, садится рядом на корточки и тоже молча наблюдает за койотами, не шевелясь. Соуп смотрит долго, пока они снова не исчезают из виду. Просто убегают в кусты на другой стороне дороги. Слышно тихий треск, едва различимое тявканье, и через полминуты всё стихает. Сколько ни вслушивайся, ни вглядывайся в темноту, разобрать больше ничего невозможно. Прерия живёт бесшумно. И эта тишина вдруг становится осязаемой. — Я никогда койотов не видел, — выдыхает Соуп, поворачиваясь к Гоусту, и обрывает себя на полуслове. Лейтенант задумчиво смотрит на него, уперевшись локтями в колени. И смотрит, судя по всему, уже довольно давно. Чёрт. Попадос, МакТавиш. Соуп чувствует, как улыбка медленно покидает его лицо. Твою мать, твою мать… Мозги лихорадочно начинают включаться. Что ты делаешь? Серьёзно, нужно быть полным идиотом, чтобы так себя вести. Вы на задании. Вы — сраный спецназ, одна из лучших групп на спецоперации, а ты залип на ебучих койотов, ещё и приволок сюда лейтенанта Райли. Лейтенанта Райли, которому офицеры на базе боятся лишний раз улыбнуться; который ходит и заряжает вокруг себя воздух озоном, как сраная грозовая туча. От взгляда на которого колени слабеют. Детский сад, МакТавиш. Никто от тебя ничего другого и не ожидал. — Слушай, прости, я просто… я кретин, — бормочет он. — Знаю, так не положено. Больше не… — Заткнись, — негромко перебивает его Гоуст. Это звучит не обидно и немного странно. Он абсолютно спокоен. Рассматривает его лицо, глаза. Потом смотрит чуть ниже. На губы. Соуп застывает под этим взглядом, не сразу понимает, что с ним не так. Только через пару секунд доходит: этот взгляд не тяжёлый, он другой. Не такой, как всегда, — без тонны тротила, без тщательно скрытой злости. Вы ведь помните: Соуп не поэт и не писатель, он обыкновенный мужик с калашом, ему нужно чуть больше слов, чтобы правильно описать то, что он видит. А видит он что-то совершенно непривычное. Так смотрят люди, которые просто хотят на тебя смотреть. Которые, возможно, через несколько секунд могли бы тебя коснуться. Неизвестно, сколько продлился бы этот взгляд, но Соуп нарушает молчание. Разрушает момент, что бы он ни значил, потому что молчать дальше у него бы не вышло: сердце шло на разрыв в такой тишине. — Я иногда отвлекаюсь на такую херню, — ржёт он. — Будь другом, не рассказывай Прайсу, лады? Гоуст моргает, слегка хмурится. Отводит глаза. Потом резко поднимается, прячет пистолет в крепление на бедре. Бросает: — Поехали, — и широким шагом идёт к полярисам. Он не расскажет Прайсу. Он бы ему и не рассказал. Соуп считает секунды, медленно переводит дыхание. Смотрит на его удаляющуюся спину и не понимает, что только что произошло.

***

Брифинг затягивается до обеда. День бесконечно долгий, не спасают даже три выпитых кружки дерьмового кофе. К вечеру все уставшие и разбитые, но наконец-то можно выдохнуть, немного расслабиться. Гоуст исчезает после летучки вместе с Прайсом: у них вечная куча дел, связанных с заполнением бумажек, рапортами и отчётами. Они выходят на связь с Ласвэлл, и разговор явно не ладится — это заметно по раздражённой походке Гоуста, когда он наконец появляется в общем отсеке и молча проходит мимо всех в их с Соупом комнату, отшвырнув в сторону входной брезент. Соуп ничего с собой поделать не может — оборачивается, смотрит на него через плечо, уперевшись локтем в спинку дивана. Газ и Роуч, до этого активно обсуждавшие мексиканское телевиденье, тоже провожают лейтенанта взглядом и затихают. Газ кивает на Гоуста, вопросительно подняв брови. Роуч опускает уголки рта вниз и жмёт плечами. Они оба поворачиваются и смотрят на Соупа. Тот смотрит на них в ответ. Спрашивает шёпотом: — Чего? — С ним всё нормально? — одними губами спрашивает Газ. — Откуда я знаю? — так же беззвучно отвечает Соуп, снова усаживаясь ровно. — Он с утра такой, — шепчет Роуч, указывая на слегка колышущийся брезент, за которым исчез Гоуст. — Что-то случилось? — Нет, — быстро отвечает Соуп. Роуч щурится, подаётся ближе и указывает пальцем ему между глаз: — Ты моргнул. Соуп снова недоумённо моргает. — Что? — Вот! — шепчет Роуч. — Опять. Ты врёшь. Что-то случилось. — Ты прикалываешься? — Сандерсон начал изучать язык тела, — объясняет Газ шёпотом, с уважением глядя на Роуча. — Типа, природный детектор лжи. Крутая тема. — Я не вру! — шепчет Соуп. — И хватит тыкать в меня пальцем. Роуч руку убирает, но щурится чуть сильнее. Потом снова задумчиво смотрит ему за спину, чешет седое пятно на виске. — Иди поговори с ним. — Ну уж нет, — смеётся Соуп. Нет, блядь. Он не представляет себе этот разговор, не сейчас. После пустыни они буквально парой слов обмолвились. После эпизода с долбаными койотами этот клубок только запутался ещё сильнее. Морские узлы отдыхают. Газ останавливает на нём осуждающий взгляд. Роуч лупит его по плечу: — Вдруг случилась какая-то хрень! — шёпотом орёт он. — Мы должны знать! — Если бы случилась хрень, он бы сказал! — яростно вышёптывает Соуп, пихая его в ответ. — Вы же в курсе, что вас слышно? — тоже шепотом интересуется Кёниг, не отрываясь от мобильника. Роуч замолкает и злобно сопит. Соуп упрямо складывает руки на груди. Да, допустим, он хочет оказаться с Гоустом наедине, но в то же время боится до усрачки. Это невозможно объяснить. В груди печёт призрачной надеждой, что лейтенант сейчас, хер знает, ляжет спать. Вырубится после бессонной ночи и слишком долгого дня, а Соуп чуть позже просто проскользнёт в их комнату, как чёртова мышь из «Тома и Джерри», и одной проблемой на сегодня станет меньше. Не придётся отводить от него взгляд, не придётся ничего говорить, снова выставлять себя кретином. Самое интересное — Соуп кретином себя никогда не считал. Эта функция, как по мановению ебучей волшебной палочки, включалась ровно в тот момент, когда в радиусе десяти метров появлялся лейтенант Райли. И ничего честного Соуп в этом не видел. Это попросту незаконно. Ему срочно нужен адвокат. Я за него. Сразу говорю, ты проебал этот иск. Спасибо. Помощь просто охуительная. Попробуй включить мозги, возможно, это поможет. Критическое мышление решает. Но о каких мозгах речь, если Соуп даже толком не понял, что произошло с Гоустом в пустыне. Он разозлился? Соуп его достал? Внутренние датчики вопили о чём-то в корне неправильном, явно давали чудовищный сбой. Потому что на секунду, на крошечное мгновение ему показалось, что лейтенант Райли смотрел тогда на него с какой-то… искажённой, вывернутой наизнанку нежностью, и от одной этой маленькой мысли, на долю секунды допущенной в голову, Соупа окатило жаром. Нет. Ложный сигнал, ложный сигнал. Было бы пиздец как самонадеянно принимать его за чистую монету. Кругом вопили сплошные ложные сигналы, а Соуп вообще ни хрена не понимал. Ощущения неповторимые: будто кто-то швырнул его в бурлящий горный источник, а подводное течение подхватило и понесло в неизвестном направлении, швыряя о камни, как мешок с дерьмом. Когда в общий сектор заходит Рудольфо, Газ и Роуч уже активно обсуждают какую-то лабуду о языке тела. Соуп слушает вполуха и поддакивает невпопад. Иногда он так искренне завидует Кёнигу, которому, чтобы отключиться от внешнего мира, достаточно просто уткнуться в свой мобильный или ноутбук и надвинуть на глаза бейсболку. — Наши парни приглашают вас на крышу, — говорит Рудольфо с улыбкой. — Там есть гриль и пиво. Нужно немного отдохнуть. — О-о да, — протягивает Газ, хлопая его по плечу. — Это то что нужно, амиго. Роуч согласно кивает и тоже поднимается с дивана. Кёниг привычно отмахивается, мол, идите, я останусь здесь. Этот чувак не фанат шумных компаний. Соуп, если честно, тоже не собирался идти — лучше включить телек или выпить ещё кофейной бурды из автомата, пока есть немного времени на отдых, но желание расслабить мозги слабоалкоголкой неожиданно перевешивает все остальные. На выходе из сектора Роуч оборачивается, делает пару шагов назад. Указывает настойчивым взглядом на их комнату. — Можешь хотя бы сказать ему про тусовку? — спрашивает, хмурясь. — Где Гоуст, и где тусовки, — бормочет Соуп, но в такой херне отказать было бы совсем подозрительно. Даже подло. Неправильно. — Хорошо, я скажу. Господи, ты зациклился, Сандерсон. Роуч смотрит с подозрением, как будто реально шарит в языке тела, и Соуп не верит во всю эту хрень с морганием и чесанием носа, но на всякий случай старается вообще не шевелиться, пока Сандерсон не уходит вместе с Газом и Рудольфо. — Мы вас догоним, — кричит Соуп им вслед. А потом думает: кто, блядь, «мы»? Хороший вопрос. Он остался здесь с двумя мрачными социофобами, не адаптированными к компании нормальных людей и отрицающими адекватное человеческое взаимодействие как таковое. Агрессируешь, МакТавиш. Сделай глубокий вдох… Он трёт лицо ладонями и долго, с несчастным мычанием выдыхает. Давай. Нет ничего, с чем бы ты не справился. Ты сам прекрасно знаешь, что это пиздёж. Убеди меня в обратном. Кёниг поднимает на него взгляд и смотрит безо всякого интереса. Соуп тут же заставляет себя встряхнуться, натянуть на лицо улыбку, бодро оттарабанить: — Ну-ка скажи мне, это правда, что немцы называют англичан inselaffe? — Да. — Моё уважение! А ещё говорят, что у вас некрасивые цыпочки. Поэтому ты перебрался в Англию, а? Всегда знал, что ты хитрый лис, Кёниг. — Отвянь, МакТавиш, — протягивает тот на одной ноте, снова утыкаясь в мобилу. Соуп победно ржёт и поднимается с дивана, хлопая себя руками по коленям. — Ничего, здесь тоже хватает страшненьких, уверен, ты чувствуешь себя как дома, — говорит он нараспев, проходя мимо. — С твоей-то рожей рядом — всегда. Соуп снова громко смеётся и старается не поддаваться внутренней панике, но всё равно останавливается на пару секунд у входа в комнату, чтобы сделать глубокий вдох, как перед прыжком с трамплина. Ладно. Хватит оттягивать неизбежное. Давай. На счёт пять — пошёл. Раз, два, пять. Ожидание оказывается страшнее самого действа. Он поднимает тяжёлый брезент и заходит, останавливается у входа. Гоуст сидит на своей койке, справа от него, на прикроватной тумбе, разложенный автомат. Лейтенант даже головы не поднимает — методично начищает затворную раму тряпкой, и Соуп какое-то время молча наблюдает за движением его рук. В конце концов говорит: — Хэй. И Гоуст бросает на него короткий взгляд. — Джонни. Только не спрашивай у него, *как жизнь*. Соуп прочищает горло, подходит на один расслабленный вальяжный шаг ближе. Он бы сел на свою кровать, но кажется, что они тогда окажутся слишком близко. Да что с тобой такое, где тот мужик, который оседлал его бедро и обкончал себе штаны в афганской подсобке? Бля, пожалуйста, давай не сейчас. — Почему не снял затвор? — спрашивает Соуп, кивая на раму, и внутренне морщится. Серьёзно? Отличное начало разговора. Руки Гоуста останавливаются. Он ждёт пару секунд, потом поднимает голову, и от взгляда зелёных глаз становится болезненно горячо в груди. Реакцию на глаза Гоуста, на тело Гоуста, на запах Гоуста Соуп уже может расписать по мельчайшим этапам, он изучил её от и до, но всё равно каждый раз она будто бьёт сильнее предыдущего. В грудь, в солнышко, в печень, в висок. Ебашит как из пулемёта, пробивает навылет. Сейчас против воли снова вспоминается, как эти глаза смотрели на него в пустыне. Как он смотрел через костёр, когда услышал историю про отца; как смотрел, сидя совсем рядом, когда они замерли над обрывом и вокруг происходило что-то, чего Соуп тогда так отчаянно не понял и до сих пор не мог понять. Но Гоуст не хочет этим взглядом что-то сказать. Он просто смотрит. Так, как смотрел на пожухлый газон, стоя у двери его, Соупа, дома. — Ты что-то хотел? Чёрт. — Да, я… Сука, как же это сложно. Каждый их разговор будто начинается с нуля, будто всё, что было до этого, стирается. Кто-то форматирует этот диск снова и снова, и каждый раз приходится прокладывать к нему новую дорожку, и хер знает, дойдёшь ты по ней до конца или в пути тебя сожрут аллигаторы, а пустынные койоты обглодают твои кости. — Наши мексиканские братья устроили пикник на крыше. С пивом и грилем, — Соуп указывает себе за спину большим пальцем. Туда, где всё ещё колеблется брезент, закрывающий вход в комнату. — Мне поручили передать тебе пригласительную открытку. — М-м, — Гоуст осматривает его с ног до головы. Мышцы под его взглядом слабеют. — И где она? — Кто? — заторможено переспрашивает Соуп. — Открытка. — Я… — он сглатывает, заводит руку за голову, чешет затылок. Ты и правда кретин. — Я… — Нет никакой открытки? Соуп смеётся. Говорит: — Нет. Гоуст смотрит (смотрит, смотрит), потом качает головой. Кажется, что сквозь балаклаву знакомо проступают желваки. Он возвращается к затворной раме, тряпка в его правой руке снова начинает полировать железо. Она выпачкана оружейным маслом и мазутом. Соуп смотрит на неё, смотрит на светлые шрамы крупных костяшек, на то, как проступают через кожу сухожилия и лучевые кости. Он перебарывает дикое, ненормальное желание прямо сейчас подойти, забрать эту херотень у него из рук и вылизать каждый шрам, каждую линию татуировки на предплечье. Почувствовать вкус его кожи, смешанный с маслом; вспомнить, как сбивается его дыхание, как тогда, когда Соуп скользнул большим пальцем к сгибу его локтя. — Не пойдёшь? — спрашивает он. Получается тихо, но нет нужды орать: их тут двое, всё и так отлично слышно. — Куда же я пойду без открытки, Джонни. Соуп смотрит на его ровную линию плеч и не чувствует никаких сил, чтобы ответить. Чтобы тупо отшутиться, чтобы развернуться и уйти, чтобы сделать хотя бы что-то — сил нет вообще, будто система отключилась. Питание закончилось. Кто-то оборвал провод, и экранчик погас. Он смотрит на Гоуста и понимает, что упёрся лбом в тупик. В ебучую бетонную стену — и не факт, что за ней нет ещё сотни таких же стен. Он даже одну пробить не может — куда ему сотню. Внутри разливается чёрным комом какая-то совсем дурная, совсем нехорошая тоска. Движения тряпки на затворе становятся резче. Складывается ощущение, что Гоуст тоже думает о чём-то сложном. А возможно, присутствие Соупа просто действует ему на нервы. — Кёниг здесь? — спрашивает он вдруг, не отрываясь от своего занятия. Соуп зачем-то оборачивается через плечо, смотрит на брезент. — Да. Сидит в общем секторе. Гоуст молча кивает. Принял. К чему был вопрос? А если бы Кёнига здесь не было? Вы бы были здесь одни. И что тогда? Вопросы, вопросы, тысячи, блядь, вопросов. Это бесконечная срань. Она может продолжаться бесконечно, и ни одного адекватного ответа ты всё равно не найдёшь. Ну его на хер. — Короче, если передумаешь — мы наверху, — говорит Соуп. Гоуст снова кивает, на этот раз после короткой паузы. Конечно, он, блядь, не придёт. Выйти из комнаты оказывается намного проще, чем было зайти. В грудной клетке горит зуд — неоформленно, зло, горячо, словно заживающая царапина, которую никак не удаётся почесать. Кёниг, спокойно сидящий там же, где сидел десять минут назад, неожиданно вызывает ощутимую волну раздражения. Как назло, он поворачивает голову, смотрит на Соупа. Бросает: — Der Schwatzhafte schadet sich selbst. Соуп не знает немецкого, но на всякий случай поднимает в воздух руку с выставленным средним пальцем и громко говорит уже из коридора: — Про мать было лишнее! Наверху не то чтобы громкая тусовка. Дотуда рукой подать: всего два поворота и лестница. Крышу их небольшого корпуса оформили под скромную террасу, здесь складные стулья, сделанный из старого брезента тент, пара железных бочек с разведённым огнём и небольшой гриль. Ящик с пивом уже наполовину пуст. Соуп присоединяется к остальным, Прайс сам передаёт ему бутылку. Парни собрались вокруг железной бочки, пододвинув стулья поближе. Разговор тянет на что-то глубоко философское, Соуп садится на одно из свободных мест и длинно выдыхает, открывая пиво. — Хорошо, что ты пришёл, — говорит сидящий рядом Прайс и протягивает свою бутылку. Соуп легко бьёт по ней, отпивает пару глотков. Пиво — не скотч, и оно совсем не холодное, но всё равно приятно. — В мире всегда есть люди, за которых не задумываясь отдашь жизнь, — задумчиво продолжает свою мысль Рудольфо. Он стоит у огня и греет свободную руку, хотя пока не то чтобы очень прохладно. Алехандро, глядя в пространство затуманенным взглядом, похоже, вспоминает о великих президентах. Газ, сидящий рядом с ним, — о своей Лоре и Квентине Тарантино. — Поэтому мы работаем там, где работаем, — соглашается Роуч. — Это мой второй раз в Мексике. Думал, что никогда сюда не вернусь. Надеялся, что никогда, — исправляется он негромко. — Мексика заразна, как вирус, — говорит Алехандро с кривой улыбкой. — И пожирает тебя, как инфекция. От неё так просто не избавишься. Мир создан человеком, чтобы мучить себе подобных, — в нашей стране это легко почувствовать, компадре. Соуп только сейчас замечает, что Алехандро говорит с сильным акцентом. Возможно, это из-за пива, хотя его речь и раньше казалась рубленой и грубой. Сейчас он расслаблен: откинулся на спинку, закинул щиколотку на колено и скользит взглядом тёмных глаз по погружённой в плотные сумерки прерии, как лев, осматривающий свои владения. Он, определённо, красив. И, определённо, *очень* горяч. Соуп отпивает ещё пива, слегка щурится, смотрит на него и прислушивается к себе. Внутри тихо и пусто. Только тяжело, монотонно щемит в грудине, но Алехандро не имеет к этому никакого отношения. — Говорят, Америка — заложница своих аппетитов. Думаю, в таком случае Мексика — заложница чужих, — смеётся он, переводя взгляд на Рудольфо, который криво улыбается в ответ. — Но так даже интереснее, верно? — А маль тиемпо, буэно сара, эрмано, — отвечает тот. Они со смехом чокаются пивом. Между ними ощущается тёплая, успокаивающая близость. — Давно вы вместе работаете? — спрашивает Соуп. Алехандро поднимает брови, задумчиво молчит, прикидывает в уме. Видимо, давно. — С тех пор, как мне исполнилось… семь? — протягивает он. — Наверное. Я не знаю. Мы вместе всегда. Возможно, он хочет сказать что-то другое — английский Алехандро не идеальный, — но Рудольфо смеётся, качает головой. Неожиданно становится понятно, кого он имел в виду, когда сказал, что каждому здесь есть за кого отдать свою жизнь. Соуп в эту мысль не углубляется. Он переводит взгляд на Прайса, задумчиво смотрящего в огонь. На Роуча и на Газа, передающих друг другу жестяную банку с арахисом. В голову лезет что-то трогательное, душещипательное. Что-то о том, что было бы здорово броситься животом на гранату или закрыть кого-то из них своей грудью от пуль талибов. Спасти от взрыва в какой-нибудь церкви, остаться один на один с врагом, позволив остальным отступить. Что-то о семейной близости и заботе. Чем бы оно ни было, Соуп запивает это большим глотком пива. Он успевает выпить ещё две бутылки до того, как мочевой пузырь даёт о себе знать. А когда возвращается на крышу, между его стулом и стулом Прайса стоит ещё один, на котором сидит Гоуст. Он всего на секунду сбивается с шага, всего на секунду позволяет себе растеряться. Затем хмельная улыбка растягивает губы, он проходит мимо, сильно хлопая его по плечу. Военная куртка под ладонью тёплая, нагретая телом лейтенанта. — Вы только посмотрите, — громко протягивает Соуп, рушась на своё место. — Лейтенант Райли собственной персоной. Гоуст салютует ему бутылкой пива, смотрит, слегка повернув голову, и приподнимает брови: видимо, замечает, что Соупу уже хорошо во всех отношениях. Балаклава подкатана, поза расслаблена. Этот Гоуст вызывает в груди тихую, но мощную дрожь. — Развлекаешься? Соуп тянет «да-а-а, сэр-р-р», берёт свою оставленную у ножки бутылку, протягивает, чтобы чокнуться. Он многого не ждёт, но Гоуст, видимо, решает немного побыть простым смертным — бутылки негромко соприкасаются, они выпивают. Вокруг уже шумно: Роуч, активно жестикулируя, рассказывает Рудольфо, почему не нужно скрещивать руки на груди, когда говоришь с объектом своего интереса, Прайс с Алехандро вспоминают давнюю общую миссию где-то в этих краях. Газ отошёл в сторону и бродит в полумраке, прижав мобильный к уху. Судя по улыбке, говорит со своей Лорой. Это чертовски мило, но Соуп сможет полюбоваться всем этим и позже — сейчас рядом с ним сидит Гоуст, и это уж точно не самая привычная картина. — Я думал, ты не собираешься приходить, — говорит Соуп почти равнодушно, упираясь ботинком в тяжёлую бочку. — Что ж, — кажется, Гоуст жмёт плечом. Боковое зрение слегка барахлит, вообще-то все радары внутреннего контроля дают массовые сбои. — Похоже, я передумал. О боже. Да, я слышал. *Похоже*, он передумал. — Хорошо, — заключает Соуп. Выпячивает губы, кивает. Поворачивает голову, смотрит с кривой улыбкой на то, как Гоуст читает этикетку на бутылке. — Будь очень осторожен, оно не безалкогольное, элти. — Это я заметил, — с сухим смешком говорит он, бросая на Соупа Взгляд. — Что? — ржёт тот. — Я трезвый. — Это я тоже вижу. — Эй, — Соуп протягивает руку, кладёт на плечо Гоуста, доверительно наклоняется вперёд. Выговаривает раздельно: — Чтобы напиться, мне нужно намного больше пива. — Даже не сомневаюсь, Джонни. Соуп снова смеётся. Пальцы сжимают куртку, под ней сильное тёплое плечо. Под ней пересечение длинных глубоких шрамов. Гоуст не пытается отстраниться. Он опирается локтем на подлокотник — тот, что ближе к Соупу — и, кажется, снова негромко хмыкает. У него слегка приподнят уголок губы — тоже тот, что ближе к Соупу. А ещё лёгкая, едва заметная щетина — тёмная, как ресницы, оттеняющая чёткие линии челюсти и скул. И от этого в животе горячеет. Горячеет во всём теле, хотя ночь становится глубже, а воздух ощутимо прохладнее. В футболке это чувствуется особенно хорошо. Конечно, ведь чтобы взять свою куртку в комнате, тебе бы пришлось подойти к своей кровати и оказаться рядом *с ним*. Бесстрашный сержант Джон МакТавиш. Заткнись, беззлобно думает Соуп. За-а-аткнись. — Я рад, что ты пришёл, — говорит он, растягивая слова. — Сидеть и полировать свой калаш, пока остальные веселятся, — что может быть депрессивнее. Как бы это ни звучало. — Нам нечего праздновать, — отвечает Гоуст. — Мы ничего не нашли. — Не-ет, чувак. У Алехандро и Прайса есть трое пленников. Мы вывезем эту катку, — протягивает Соуп и отпивает ещё пива, глядя в огонь. Скользит ладонью чуть выше, к основанию шеи, слегка сминая воротник куртки, бездумно мнёт твёрдую мышцу под пальцами. Хочется, чтобы лейтенант расслабился, но почему-то тело под рукой наоборот становится твёрже. В бочке с треском ломается деревяшка — в ночь вздымается сноп гаснущих искр. Никому дела нет: все заняты разговорами. Алехандро смеётся, откидывая голову. Роуч чокается пивом с Рудольфо и пытается сказать тост на испанском. — Джонни, — негромко зовёт Гоуст. Соуп поворачивается к нему, скользит мутным взглядом по мягким губам, острой линии челюсти. Поднимается к глазам, и в полутьме они кажутся темнее. — Убери руку, — ещё тише говорит он. В голове громом гремит заученное: не прикасайся ко мне там, где нас могут увидеть. И настолько плевать на эту мысль, как сейчас, не было ещё никогда. Соуп мягко улыбается, показывает зубы. Смотрит на свои пальцы, сжимающие плечо. На фоне чёрной куртки они кажутся грубее, светлее. Он разжимает их, убирает, стискивает в кулак. Они очень тёплые. Если поднести к лицу и вдохнуть — Соуп уверен, — на ладони будет запах лейтенанта Райли. И он ничего не говорит, ему нечего сказать — только глазеет как идиот. На плечо, на шею, на линию челюсти и подбородка. Залипает на губах. Тут же облизывает свои — это не контролируется мозгом. Это не контролируется ничем. Он всё ещё смотрит на тебя. И действительно. Гоуст не отводит взгляд, ловит каждую эмоцию у Соупа на лице прищуренными тёмными глазами. От этого переносицу и шею тут же заливает жаром. Это, чёрт возьми, невозможно не заметить, и Гоуст замечает. Сжимает челюсти. К его желвакам хочется прижаться ртом, прикусить зубами. Кажется, что он сейчас просто встанет и уйдёт. Закроется. Спрячет свои глаза, снова запретит себе приближаться к Соупу на милю, и, похоже, это действительно так, потому что Гоуст отворачивается, смотрит на огонь несколько бесконечно долгих секунд, будто ждёт, чтобы отпустило, но затем еле слышно выдыхает сквозь зубы: — Чёрт. И наклоняется. Ставит пиво на пол. Соуп, застыв на вдохе, смотрит, как он поднимается на ноги. Слышит голос: — МакТавишу уже хватит, провожу его в сектор. И сердце разлетается бешеными ударами с такой силой, что отказывают лёгкие. Он забывает, как делать выдохи, поэтому просто криво улыбается повернувшимся к ним Роучу и Прайсу. Алехандро и Рудольфо. Так же криво салютует от виска. — Спасибо за приятный вечер, амигос, — говорит онемевшими губами, отставляя бутылку и поднимаясь следом. Голос звучит пиздец как хрипло, но он не может себя заставить даже прочистить горло. Это всё пиво. Просто пиво. Ему действительно хватит. — Отдыхай, сынок, — улыбается Прайс. — Сегодня был долгий день. — Постарайтесь уснуть до того, как придёт Газ: вы не хотите слышать этого храпа, — громко добавляет Роуч, и, пока Газ возмущённо орёт «не пизди!», все смеются. Соуп тоже. Он даже не разбирает слов, но широко улыбается и кивает: да, да. Да. Он обходит стул, смотрит на Гоуста и ни хрена вокруг не слышит, просто продолжает улыбаться. До тех пор, пока удар спиной о тугую железную сетку не выбивает из него дух. Теперь не до улыбки. Губы Гоуста сжаты, он держит его горячими руками за грудки, сжимает в кулаках ткань футболки, всматривается в глаза. Попался, Соуп. Ты, блядь, попался. Не извернёшься, не улизнёшь. Не то чтобы он хотел улизнуть. Здесь, на секторе, горит всего пара мутных лампочек, но даже этого рассеянного света достаточно для того, чтобы увидеть, насколько больной у Гоуста сейчас взгляд. — Какого хера, Джонни, — зло выдыхает он, и Соупа кроет: резко, больно, по-настоящему. Потому что звучит это почти беспомощно. Почти ненормально. Так может звучать человек, который не знает, что ему делать, которому отчаянно нужна помощь — и он отчаянно не готов её принять. «Какого хера ты со мной это делаешь, Джонни?» «Какого хера ты позволяешь этому происходить?» «Какого хера я настолько сильно этого хочу?» С крыши досюда идти минуты две: пока они шли, встретили мексиканский патруль в коридоре, а потом повернули за угол, вошли в пустой общий сектор и всё исчезло. Патруль, база, долбаная Мексика. Остались только бестолковые вопросы. А ещё горячие руки, сжатые у горловины; жар тела — дразняще рядом. И запах. Порох. Древесина. Кожа, лосьон для бритья. Зелёные глаза в десятке сантиметров от глаз Соупа. И в этот момент так хочется, так нужно увидеть лицо Гоуста — по-настоящему открытое лицо, — что в груди начинает печь: болит разлетающееся ударами сердце. Нехорошо болит. Горько. Почти разбито. Говорил же тебе, МакТавиш. Быть беде. И беда, кажется, пришла. — Я ненавижу твою маску, — тихо говорит Соуп в ответ. Кажется, больше ему сейчас сказать нечего. Гоуст рычит, его руки снова прикладывают о железную сетку спиной, будто пытаясь привести в чувство, сделать больно, — и это действительно больно. — Где ты взялся на мою голову? Хочется ответить: не знаю. Я и сам, блядь, без понятия. Но не выходит — мир схлопывается и летит в ад, потому что сжатые губы вдруг яростно врезаются в губы Соупа. В башке коротит коллапс. Замыкание. Код, блядь, красный. Соуп охуевает всего секунду, затем отмирает. Он не из тех ребят, кто упустит пойманного за хвост последнего в мире живого единорога, — он впивается в его куртку пальцами и тащит к себе, тащит на себя, в себя, ближе к грудной клетке, ближе, ближе. Сердце заполошно просит Гоуста — и оно его получает. Гоуст значительно выше, он здоровый как дьявол и горячий как жар, прущий из жерла взбешённого вулкана. Соуп жмурит глаза, пытается открыть рот, ответить, и не может — с такой силой его губы прижаты чужим ртом. Как будто Гоуст наконец-то нашёл идеальный способ его заткнуть. В мозгах бахает так же убийственно, как под сводом рёбер. Пальцы на плотной куртке разжимаются непослушно, но всё же Соуп заставляет себя отпустить. Сделать так, как давно хотелось, мечталось, снилось: он осторожно касается жёсткого подбородка, чувствует подушечками пальцев лёгкую шершавую щетину. Проводить по ней мягким прикосновением — это рай, это, сука, как Рождество, воплощающаяся в жизнь мечта. И Гоуст следует за движением рук: он отстраняется, дышит часто и смотрит мутным, плывущим взглядом. — Стой, — шепчет Соуп, не позволяя отодвинуться слишком далеко, потому что в потерянных зелёных глазах вспыхивает яркое, болезненное сомнение. Страшно подумать, что Гоуст мог решить, будто этот поцелуй был лишним, неуместным, неприятным. По ощущениям, с Соупом за всю его сраную жизнь не случалось ничего лучше. Он ещё раз проводит большим пальцем по его подбородку, скользит по щеке, обхватывает тёплую шею — сзади. Пока так можно, пока негласно позволено. Осторожно притягивает к себе, ещё ближе, чем когда-либо было. Говорит: — Вот так, — и сам подаётся вверх, мягко касается губами его губ. Это другое прикосновение. В нём нет ярости и напора. Оно мягкое, как и губы Гоуста; как и вдох, замерший в его лёгких; как тишина, застывшая вокруг них. Соупа, оказывается, мелко трясёт. Буквально — он чувствует дрожь своих рук, коленей; чувствует, как пальцы лейтенанта выпускают ворот его футболки, а потом скользят вверх, по шее, но исчезают слишком быстро. Слышно скрежет сетки совсем рядом с ухом: похоже, он сжимает руками железо, снова начиная учащённо дышать. Нет, нет, прикоснись ко мне. Прикоснись ко мне. Соуп отрывается от его губ, чтобы сказать вслух, но на этот раз Гоуст сам не позволяет отстраниться: целует, целует, чёрт возьми, сам, с ходу углубляет поцелуй, с ходу проникает не в рот даже, а сразу в сердечную артерию, и из горла Соупа вырывается низкий, немного стыдный стон. Язык лейтенанта Райли на вкус как грехопадение и благословение. У него лёгкий привкус пива, чёрного чая, ядрёной мятной жвачки. Соуп встречает его своим языком, млеет от глухого, низкого рычания, натянутой струной вытягивается по сетке. Задыхается и впивается пальцами в горячую шею, в выступающие позвонки. Хочется впиться в них ногтями. Хочется запечатать своим прикосновением, сохранить его, прикосновение Соупа, на горячей коже. — Блядь, — выдыхает Гоуст, словно слышит его мысли, и целует ещё. — Блядь, — повторяет он, когда Соуп снова не сдерживается: сипло, с голосом стонет, и на этот раз тащит к себе сильнее, вынуждая стать ещё ближе, прижаться грудью, животом, бёдрами. И, мать его, Гоуст чертовски твёрдый, у него горячий, давящий на ширинку стояк. Мозги уносит. Нейронные связи замыкаются, искрят так, что в башке сплошной гул. — Божеяхочутебя, — частит Соуп ему в губы. Гоуст тихо рычит, притирается лбом к его виску, прижимается теснее. Железная сетка снова натужно скрежещет под его пальцами. Сердце просит ещё больше — и оно получает больше. Шумные тяжёлые вдохи оглушают, будто Гоуст пытается утонуть в его запахе так же, как Соуп, который лихорадочным взглядом скользит по напряжённой шее, по выступившим жилам и венам. Желание оставить на чистой коже свой след почти запредельное, необъятное и необъяснимое. К чёрту. К чёрту, к чёрту. Соуп путается в ткани, но дёргает змейку, распахивает тяжёлую куртку. Гоуст застывает, секунду мешкает, а потом начинает помогать: рывками стаскивает её по плечам, высвобождает руки из рукавов, даже не смотрит, куда она падает, — и, когда остаётся в одной водолазке, нетерпеливо и сильно сжимает бока Соупа. На миг останавливается. Вглядывается в его глаза. Что он хочет увидеть? Что хочет найти? Что бы ни нашёл, он облизывает губы, а затем ведёт горячими ладонями вверх — и футболка податливо поднимается следом, высвобождается из-под пояса джинсов. В груди колошматит, сходит с ума — колотится, как птица, о рёбра, и Соуп уверен, что сейчас умрёт от разрыва сердца, когда слышит звук. Гулкий удар — очень похожий на тот, с которым закрывается железная дверь на крышу. Гоуст тоже замирает — он весь: его руки, его дыхание, его взгляд. Соуп беспомощно смотрит ему в глаза, когда ушей касаются разносящиеся по тихому корпусу голоса. Смех Роуча и низкий голос Прайса. Гулкие тяжёлые шаги по железной лестнице. Рокот Алехандро и снова смех. — Чёрт, — выдыхает Гоуст и отступает. Делает шаг назад. Исчезает всё и сразу. Его руки. Его дыхание. Его взгляд. Соупа всё ещё заметно колотит: от резко накатившего холода или наоборот — кипящей, летящей по венам крови. Чувство очень непривычное. Очень опасное. Он отлипает от сетки, придерживается за неё рукой. Поправляет на себе футболку. Сознание неуверенно, осторожно задаётся тихим вопросом: что это сейчас, нахуй, было? Ответа нет. В голове зацикленный, бесконечно повторяющийся белый шум. Он смотрит, как Гоуст наклоняется за своей курткой, как оборачивается через плечо, в сторону входа в сектор. Соуп медленно выдыхает и прикидывает, готов ли он к холоду, который, конечно же, сейчас снова вернётся в эти зелёные глаза. Готов ли услышать порцию очередной отстранённой, равнодушной херни. Он понимает, что тотально трезв, несмотря на то что сектор со всеми его отсеками-комнатами и общей зоной калейдоскопом вращается перед глазами. Он понимает, что безумно пьян, когда Гоуст неожиданно снова чертыхается сквозь зубы, а потом делает шаг к нему и целует — ещё один раз, жадно, сжав подбородок пальцами.