Астери

      Иоанн       Я так давно этим занимаюсь, что иногда забываю о том, что привыкнуть совсем ко всему невозможно.       Живешь почти спокойно, относишься ко всему, как к проходящему и не значимому, а потом — раз, и попадается очередной клиент, от которого в окно выпрыгнуть хочется, в идеале этажа с двадцатого, иначе этот индивидуум следом кинется и дотрахает.       Ты бы, наверное, меня не понял. Да вряд ли меня вообще хоть кто поймет, другие парни за такими клиентами бегают, окучивают, как могут, если такого отбить, потом и отомстить могут. А мне проще на сессию съездить, чем такое.       Обычно я их сразу узнаю, по взгляду. Да и редко к нам новенькие заходят, все давно поделены, но сегодня что-то пошло не так. День выдался не особо прибыльный, он был моим третьим за сегодня, сам подозвал, я его раньше не видел. Надо было поговорить сначала, но он сразу оплатил два часа, а я сдуру решил, что это удобно — до конца рабочей ночи как раз столько и оставалось.       Секса не было. Пять минут совместной дрочки, и полтора часа я наблюдаю, как он изощренно, со страстью, дрочит мой мозг.       Пытаюсь отвлечься, как обычно, но куда там. Он ревностно следит за тем, чтобы слушал его внимательно, вникал и кивал в тему.       Длинно, долго, со смаком рассказывает о том, сколь низко я пал, как стыдно мне должно быть заниматься тем, чем занимаюсь, что в моем возрасте надо учиться, а если мозгов нет, то вагоны разгружать, а все, что тут происходит грязно, пошло и отвратительно.       Человек отваливает денег за то, чтобы его кто-то послушал. И кто из нас пал ниже?       Лёшу бы сюда. Он бы его и выслушал, и заткнул, ещё бы и поспорил. Он всегда любил сцепиться с кем-нибудь языками. А со мной теперь тихий.       Вижу, что мысли в голове у него тайфуном пляшут, что невысказанное плещется, разрушая что-то такое важное, что было между нами раньше, незримое, но очень ценное.       Раньше со мной он мог быть свободным.       А теперь вокруг него цепи.       Считаешь, это моя вина? Да, наверное, ты прав… Но как мне себя вести, чтобы ему было легче?       Странное это чувство, любовь, да? Я думал, что люблю тебя… Только нельзя любить человека, не зная его. Я придумал себе образ и влюбился в него, так же, как Лёша сейчас в меня.       Только если я полюбил выдуманный образ, то он — тень прошлого. Кто бы мог подумать, что можно влюбиться в собственные воспоминания? А Лёшка, вот, смог. Жаль, что того парня, что он знал, давно уж нет.       А того, кого я выдумал, никогда и не будет. Забавно, не находишь? Я и представить не мог, что мы, оказывается, с ним можем быть так похожи.       Меня опять дергают, привлекая внимание, а я даже взгляда отвести не могу, он внимательно следит за каждым моим движением. Ещё полчаса муки.       — А родители твои? Ты как им в глаза смотришь?! Это же позор! Столько мучиться, вкладывать в ребенка, чтобы он потом под левым мужиком…       Ох, много ты знаешь о моих родителях.       Тяжело было его прогнать. Я бы и не стал, мне спокойно с ним, хорошо. И квартира не кажется такой пустой.       Но мог прийти Аркаша. По пятницам он работает до четырех и, чувствую, ничем хорошим эта случайная встреча не закончилась бы.       Можно было бы поехать к нему, но ты же знаешь, что со мной случается, если долго нет допинга, а нести эту грязь в его дом я не хочу. Пусть хоть где-то будет чисто.       Вчера Аркаша так и не пришел, может, я ему хоть немного надоел? Должен же он хоть когда-нибудь от меня устать?       Я убрался, еды приготовил, спрятал все следы пребывания у меня Лё, даже остатки пепла, что отлетели от пепельницы, с балкона смел. Мне не запрещают водить гостей, но я ни разу не проверял, какая будет реакция. Мне и не хотелось никого водить. Да и кого? Тебе не до меня, с бывшими однокурсниками я не общаюсь, с другими «бабочками» дружбы не завелось, а людей, с которыми меня заставляет общаться Аркаша, я видеть в свободное время не желаю.       Мужчина, наконец поняв, что сосредоточиться на нем я не в состоянии, зло рыкнул и, поставив на четвереньки и забив на растяжку, оттрахал, дёргая за волосы. Мне-то все равно, у меня с этим норм, я ж на работе всегда готов, и он не первый за ночь, но он мне сейчас полтора часа рассказывал о важности секса по любви и с нежностью. Какие наркотики употребляют тараканы в головах у таких людей?       И все бы ничего, но даже в процессе он не прекращал трещать. Хорошо хоть теперь слушать не заставлял.       Домой возвращаюсь отрешенный, с непроходящим ощущением того, что меня сейчас изнасиловали.       Долго, плотоядно и с особой жестокостью.       Правда, не тело, а мозг, но это ещё хуже.       Как, разговор, в котором ты почти не участвуешь, может так вымотать?       С ума сейчас сойду, если не расслаблюсь.       Уже в квартире выхожу на балкон и, достав из-под подоконника спрятанную самокрутку, затягиваюсь, медленно вдыхая горьковатый дым.       У меня по всей квартире заначки. От кого, спрашивается, прячу, если все равно тут только я? Явно ж не от Аркаши, который обо всем прекрасно осведомлен, и не от Лё. Нычки-то делать я начал задолго до его возвращения в мою жизнь.       Травка давно не помогает, но с ней можно расслабиться. Мысли утихомириваются, становясь пьяно-ленивыми, по пальцам пробегает ток, а я бездумно смотрю на твой дворик. Знаю, сегодня тебя там не увижу в это время, делаю это скорее по привычке. Есть шанс, что вы с братом выйдете во двор или на улицу, сегодня тепло, и я смогу немного подсмотреть за твоей жизнью. Дома ты не такой, как в «Астери». Даже отсюда видно, как ты меняешься.       Но нет. В твоём дворе пусто. Лишь толстый, чужой черный кот рыскает под качелями, а потом, чего-то испугавшись, несётся, задрав хвост к мандариновому дереву, в момент скрываясь в его кроне. Периодически мне тоже хочется вот так сбежать ото всего куда подальше и повыше.       Не раздеваясь и не расстилая кровать, падаю на покрывало, и лежу так, всматриваясь во вспышки света на потолке, пока не засыпаю.       А просыпаюсь от звона ключей в дверном замке. Пришел.

***

      — Мышонок, у тебя были гости?       Резко раскрываю глаза, приподнимаясь на руках. Тело ломит, и двигаться немного больно, но сейчас не до того.       Как он понял? Я ведь убрался.       Аркаша, все еще голый и со стекающими с волос каплями заходит в комнату, ловя мой удивленный взгляд.       — У тебя в ванной полотенце.       Ну да, полотенце, у нормальных людей они там всегда.       У нормальных, а я всегда, когда один, выхожу из ванной, завернувшись в него, а потом вешаю сушиться на стул, где и благополучно забываю до следующего душа, даже убираясь, всегда обхожу его стороной. Периодически забываю взять, хожу потом либо мокрый, либо протерев волосы одеждой.       Мне и в голову не приходило, что он обращал на это внимание.       — Комнату разбирал, закинул.       Переворачиваюсь на спину и аккуратно сажусь, уперев руки в кровать. Резко садиться ещё сутки не стоит.       Аркаша проходит к шкафу, достает чистые вещи. То, в чем он пришел, валяется на полу в углу, где-то там же и мои шмотки.       Не одеваясь, он садится рядом и, взяв за подбородок, заставляет посмотреть в глаза. Обманчиво-теплые. Я-то знаю, нет там ничего кроме льда.       — Тебе денег не хватает, решил клиентов домой водить, в обход кассы?       Голос спокойный, мягкий, но у меня от него нервная дрожь. Именно так он говорит, когда особенно зол.       — Ты же знаешь, попроси, и я куплю все, что надо. Или это не клиент?       Я бы ответил, но он держит крепко, не давая возможности оправдаться, внимательно ловя эмоции в моих глазах.       Успеваю лишь зажмуриться, за миг до звонкой пощёчины.       Откидывает меня на кровать, резко поднимаясь. Перед глазами еще пляшут звезды, но я вижу, как он начинает быстро одеваться. Не верю, что он уйдет просто так. Подтверждает мои мысли:       — Собирайся, Мышонок. Вижу, я совсем тебя забросил, раз твоя ненасытная натура потребовала больше секса. Не переживай, мы это исправим.

***

      Я бывал тут, и не раз. Серый и неприметный на первый взгляд офис хранит в себе много тайн. Одна из них — это обустроенный, комфортный подвал. Интересно, сюда водят кого-то ещё отрабатывать, или это я один такой «счастливчик»?       Аркаша расслабленно сидит на кресле, со скучающим видом, цедя виски из черного бокала. Он никогда не участвует в групповых развлечениях, только наблюдает.       Вот и сейчас. Просто сидит, просто смотрит, как в меня входят одновременно два охранника. Я уже не кричу, голос сел, только поскуливаю, сжимая край стола. Пытаюсь отвлечься и дышать правильно, иногда это помогает. Медленно и плавно вдыхаю через нос, так же равномерно выдыхаю через рот. Вдох. Выдох. Вдох.       Мне почти удается отрешиться от боли, разрывающей меня внизу, но Аркаша это замечает и щёлкает пальцами.       Меня тут же переворачивают на спину и укладывают на угол стола, так, чтобы голова и задница оказались на весу, но долго им свободно висеть не суждено. Шлепком по бедрам меня заставляют повернуться на бок, прижимают одну ногу к животу, и тут же две возбужденные головки опять толкаются в меня, а третий охранник вставляет член в мой уже открытый рот. Мне даже делать ничего не надо, только расслабиться максимально и не шевелиться.       Сопротивляться бесполезно. Будет только больнее.       Главное, не задохнуться.       Слезы, не повинуясь мне, сами текут из глаз, будто мне тут и без них влаги мало. Когда-нибудь это закончится. Обязательно.       Хочется свернуться калачиком под одеялом, и больше никогда не вылезать из мягких объятий. Вокруг шум из стонов, их слишком много, будто во мне не три мужика, а десяток минимум. Может, они меня порвут все вместе, и я тихо-спокойно истеку кровью, сбежав из кошмара, в который превратилась моя жизнь?       Слышу, как открывается входная дверь, и члены во мне замирают, и я б даже порадовался короткой передышке, если б тот, что спереди не вошел по яйца, перекрыв доступ к кислороду. Воздуха и так было мало, а теперь грудь взорвалась пламенем, заставляя забиться в конвульсиях. Мужики сзади заржали, довольные новыми ощущениями.       — Он у вас сейчас задохнется, и будете труп ебать, — звучит незнакомый голос от дверей. До обладателя толстого члена, что сейчас в моем горле, наконец доходит, и он отступает, давая возможность судорожно вдохнуть. Кашляю как туберкулезник, хватая губами воздух под довольный ржач.       — Какие люди! Глеб, неужели ты решил присоединиться к нашему маленькому развлечению? — в голосе Аркаши звучит неподдельное удивление. Во мне даже любопытство проснулось, я бы перевернулся, если б не боялся шею свернуть.       — Обойдусь, — с явным отвращением говорит неизвестный. — Предпочитаю, когда все действующие лица участвуют добровольно.       — О, не переживай об этом, тут всем все нравится. Мышонок у нас ненасытный, сам глянь, если б не колечко, уже весь обкончался бы.       Если б ты сожрал то, чем меня накачал, у тебя б и от дубинки в заднице стояло!       — В любом случае, мне сейчас не до того. Вот, — слышится шелест бумаг, но дальше я уже ничего слушать не могу, мужики снова начали двигаться во мне, даря очередную порцию боли. Фоновый разговор превращается в бессмысленный бубнеж, а я уже совсем не соображаю.       Почему так больно? Я был уже достаточно растянут, чтобы постепенно привыкнуть, но такое ощущение, что во мне вместе с живой плотью каленое железо двигается.       А в пятницу Лёша переживал, что лишним движением мне неприятно сделает. Дурной. Он бы даже если захотел, не додумался и до половины.       — Мышонок, — отвлекает от воспоминаний ненавистный голос. — Ты простишь меня? Придется тебя покинуть. Ребят, закончите тут без меня. Только шкурку сегодня не портить, у меня на него планы на неделе.       Аркаша подходит, отгоняя охранника, и, приподняв мою голову, целует. Я, как умирающий от жажды, запускаю в него язык, погружаясь в горячий поцелуй, через который мне в рот попадает спасительная таблетка.       Еще пятнадцать секунд, и я теряю связь с реальностью.

***

      Прихожу в себя в своей квартире. За неприкрытым окном сияет солнце, а это значит только то, что наступило воскресенье. Ночь стерта. Я был бы рад, если бы и вечер тоже исчез из моих воспоминаний.       Надо встать. Воняет засохшей спермой и кровью. Даже голову поднять тяжело — кружится. И пить хочется. Оглядываюсь и нахожу прямо около дивана стакан воды и тройку обезболивающих. Водитель Аркаши постарался. Спасибо и на том.       Кое-как приподнявшись на локтях, пробую оценить в каком я состоянии. Зря. Больно. Я в той же одежде, в которой уехал вчера, только теперь она грязная и вонючая.       Встать. Дойти до душа. Раздеться. Помыться. Там есть аптечка.       Хватаюсь за подголовник кровати и пытаюсь сесть, игнорируя острую боль в пояснице. Первый пункт почти выполнен. Вторым — закинуть в себя таблетки, и залпом опрокинуть стакан воды, морщась от саднящей боли в горле. Во рту все такой же мерзостный привкус, но теперь хоть язык к нёбу не липнет.       Дальше сложнее. Ноги отказываются слушаться, но я удерживаю равновесие и, пошатываясь, плетусь в душ. Наверное, стоило полежать, подождать, пока обезболивающее подействует, но я не могу, противно. Надо смыть все. Срочно.       Шмотки прилипли к коже, отдирать их сил нет. Встаю под теплую струю прям так, но надолго меня не хватает, и я сажусь на пол, подставляя лицо воде.       Ничего. До этого переживал и это переживу.       Появился бы ещё свет в конце. Без надежды совсем хреново.