Астери

      Лёха       Мы так и проспали всю ночь в этой позе, и все бы хорошо, но у меня затекла рука. Не привык я еще, что на мне спят. Лежу, пытаясь не будить тебя, но, блин, ощущения дурацкие. Все же не выдерживаю и пытаюсь отодвинуть затекшую руку, чтобы размять. Ты сразу же открываешь глаза. У тебя очень чуткий сон, ты хоть высыпаешься?       — Доброе утро. Извини, что потревожил. Может, еще поспишь? — так и замираю на раз-два, как в «Море волнуется…». Эх, надо было лежать и терпеть.       Ты смотришь на меня, потом, повернув голову, видишь нелепо зависшую в воздухе руку и виновато улыбаешься.       — Отлежал тебя за ночь, да? Прости. Надо было сразу скинуть.       — Стоп. Нет. Я к подобному не привык, но у нас ещё все впереди. И давай прекратим постоянно друг перед другом извиняться.       — Давай. Но ты, между прочим, первый всегда начинаешь.       Знаю. Потому что чувствую себя виноватым. За всё и во всем.       — Я постараюсь это контролировать, — обещаю тебе. — Поспишь еще? Или чай сделать с чем-нибудь? Или… не знаю. Что хочешь?       Ты улыбаешься, но теперь довольно, что не может не радовать, и целуешь. Замечательное утро, если я могу почувствовать твои губы на своих.       — Это ты у меня в гостях, и я должен был тебе все это предложить. Не воруй у меня возможность побыть гостеприимным!       Из-за того, что ты сместился, я наконец могу размять руку. Кайф-то какой, когда эти дурацкие невидимые таракашки пропадают.       — Ладно. — Раз ты хочешь, то я только рад. — Ну, а помочь-то тебе с чем-нибудь можно?       — Можно. Для начала выпусти из кровати. И чайник пока можешь поставить.       Поднимаюсь так быстро, словно в армию вернулся. Не хочу думать, почему ты не можешь просто через меня перелезть. Не хочу думать о плохом, пока я рядом. С тобой. У нас просто хорошее утро, и я иду ставить чайник. Слышу, как ты проходишь в уборную, а потом пропадаешь там… Опять надолго. Об этом я тоже не думаю. Я все равно пока никак не могу тебе помочь.       К твоему приходу я уже по второму разу вскипятил чайник и заварил две кружки. Больше нигде лазить не стал. А так бы, может, чего и придумал съестного, но ты же хочешь быть гостеприимным, а я уже вкрай обнаглел везде лазить и так.       — Ты голодный? — Эх, и снова ты переживаешь за меня. — Есть плов, пирожки с рисом, яичницу могу сделать или бутерброды.       — А ты что будешь? — Мне все равно, хоть картонку, размоченную в воде.       — Чай и пирожок.       — Тогда и я тоже.       На самом деле я так абстрагируюсь от таких мелочей рядом с тобой, что даже и не понимаю, голоден я или нет.       Ты достаешь пирожки в целлофановом пакете из холодильника, кладешь на стол, берешь кружку чая и облокачиваешься на подоконник. Наверное вопрос: «Сильно болит?», будет неуместен, поэтому молча беру угощение и на автомате жую, не ощущая вкуса.       — Мне нравились те перчатки, — возвращаешься ты к теме вчерашних сообщений. — Ты в них на киногероя был похож. Знаешь, такого, из фильма про хулиганов.       — Хорошо, что ты мне тогда не сказал, я бы почувствовал себя еще круче и так бы и продолжал их таскать все лето. А в них было жарко. И купаться хотелось ужасно, особенно, когда ты плавал. А приходилось сидеть, париться, и любоваться тобой издалека. А ты там, как рыбка, и улыбался еще так, когда на меня смотрел.       — Прям так и «любоваться»! — фыркаешь ты, улыбаясь. — Ты на меня тогда вообще особо не смотрел. А я все понять не мог, чего это ты стал водоненавистником.       — Тогда я думал, что перебарщиваю с дружбой, и косился на тебя, пока ты не видишь. Думал, косоглазие заработаю, но все равно постоянно смотрел.       — Если б я тогда признался, сразу б сбежал?       — Куда б я сбежал из деревни? Домой если только. Не знаю, как быстро бы принял и принял ли бы. Хотя, наверняка. Куда б я делся от тебя, видя каждый день?       — Я боялся, что больше не будешь со мной разговаривать. Даже если б побил, было б не так страшно, как полный игнор. После отъезда твоего долго корил себя, все гадал: «а если бы», «а вдруг»… Пирожок, кстати, пропала. Полкласса помогало ее искать, так и не нашли.       Не смей! Не думай, не думай, не думай! Лёха, держись, не порть утро и ему, и себе. Не жалей о том, что уже не изменить.       Верчу в руках надкусанный пирожок и смотрю на него как на инопланетянина, понимаю это и, отложив, поднимаюсь.       — Я курить. — Не смотрю на тебя, ты же сразу поймешь. Тебе всегда одного взгляда хватало, чтобы понять все.       В пепельнице лежат два черных бычка с серебряным наконечником на фильтре. Видно, что дорогие, понятно, кому принадлежат. Вздыхаю, оттого, что никак не могу все исправить сейчас, и закуриваю. Пока курю, вдыхая едкий дым, пытаюсь выкинуть все мысли из головы, оставить только здесь и сейчас, без сожалений, без раскаяния. Просто хорошее утро.       Возвращаюсь на кухню, где ты уже помыл кружки. Ты какой-то потерянный, будто не знаешь, что еще сделать.       — Ты поел? — спрашиваю, хотя уже вижу, что нет, пакет-то не уменьшился.       — Да. В смысле, нет, но не буду, не хочу.       Плохо, ты ночью такой бледный был, вдруг крови много потерял, а ее нужно восполнить. Не говорю этого. Не силой же в тебя еду заталкивать.       — Я тебе не мешаю?       Не знаю на сколько ты меня позвал. Да и, может, ты такой потерянный, потому что не знаешь, как мне намекнуть?       — Хочешь уехать? — Поднимаешь на меня растерянный взгляд.       — Нет. Я никогда не хочу от тебя уезжать.       И не захочу, уверен в этом. Но так, увы, не получится.       — Думал, ты так намекаешь, что тебе пора. Нет, не мешаешь, я просто не знаю, чем заняться. У меня не бывает гостей, и на ночь никто не остаётся. Я, наверное, говорил уже…       Да, говорил, но это ничего…       — Хм… Можно посмотреть телевизор, поболтать, полежать, сыграть во что-нибудь. Да я и сам не знаю. Я бы просто хотел тебя обнять.       — Почему не обнимаешь, если хочешь? — Ты не понимаешь. И я не особо. Растерянность какая-то…       — Потому что не знаю, хочешь ли этого ты.       — А как узнаешь, если не попробуешь?       — А ты скажешь мне, если когда-нибудь мои действия тебе не понравятся? — уточняю, ведь так боюсь, что нет.       — Скажу, Лёш, я тебе вообще все могу сказать. Только тебе и могу.       — Вот и пользуйся этим почаще. Мне нравится твой голос.       Я подхожу к тебе ближе и аккуратно обнимаю, не хочу сделать больно.       — Так вроде говорю…       Ты обнимаешь меня в ответ, и я утыкаюсь носом в твои волосы, сообщая тихо:       — Мне нравятся твои глаза. Они такие яркие, как зелень из детства. Сразу вспоминается, как ты улыбаешься, вокруг все зеленое, и солнышко светит.       — А твои тепло дарят. Я успел забыть, как мне его не хватало…       Прижимаю чуть крепче. Давай не будем, а? Я пытаюсь не винить себя каждую секунду.       — Теперь я готов его тебе дарить, когда пожелаешь. — Всего себя готов отдать, если это тебе поможет.       — Спасибо. Я… я не знаю, что дать взамен. Меня не покидает чувство, что беру больше, чем отдаю. Это приводит в замешательство.       — Все, что я даю тебе — безвозмездно. Помнишь, как в письме? Я сам этого хочу, а ты просто живи, ладно?       А я постараюсь, чтобы твоя жизнь стала лучше.       — Так нельзя. Неправильно. Я ничего не могу тебе дать: ни семьи, ни нормальных отношений. Ты… ты не пропащий. У тебя все это может быть, но не со мной.       — Лучше мгновение рядом с тобой, чем все остальное. Я и не хотел ни семьи, ни отношений.       И сейчас себе запрещаю хотеть. У меня-то будущего не будет. Оно мне не светит.       — Поцелуешь меня?       — С радостью.       И, естественно, я тебя целую. Потому что это самое замечательное и отказаться невозможно.       — Пойдем в комнату или тут останемся? — спрашиваю, оторвавшись от таких идеальных губ. — Не, давай по-другому, чем бы ты хотел заняться, если бы не думал сейчас обо мне?       — Не знаю. Наверное, весь день просто провалялся бы.       — Вот и пошли валяться.       Приходится отстраниться, чтобы дойти до дивана и скинуть джинсы, которые надевал исключительно ради выхода на балкон. Ты ложишься, не присаживаясь. Ох.       Забираюсь к тебе под плед и, обняв, предлагаю:       — Хочешь, расскажу что-нибудь?       — Хочу. Ты всегда умел даже обыденные вещи рассказывать интересно.       — Тогда история о том, как я нашел друга. Я, как переехал, общался, естественно, со всеми. Но так, без энтузиазма. Дружба — это же что-то глобальное, нельзя просто тыкнуть в кого-то и заявить: «Все, мы дружим». Поэтому знакомых вагонище, если не целый состав. Так и продолжалось вплоть до армии. Там я тоже со всеми перезнакомился, но был один тип мрачненький, на контакт вообще не выходил. Жопа греческая! Он ночью часто стонал, не в смысле, что кайфово, а, наоборот, там это было прям сразу понятно. Ребята терпели. Кошмары, может, бывает. А вот когда начал имя во сне говорить, народ насторожился. Нежданчик такой под боком. Захожу я как-то в туалет, а там трое на одного, нечестно же. Вот и впрягся. Драки, кстати, не было, мирно поговорили с приведением доводов, да разошлись. А он перестал щетиниться на меня, и заобщались. Мне эмоций не хватало, а у него скорбь да печаль, на двоих хватит. До сих пор с Аидом дружим, как видишь. И по секрету тебе скажу, он котлеты вкусные делает.       — Что не так было с твоими эмоциями? — Ты заглядываешь в мои глаза, а я в твоих тону. — Ты не первый раз уже об этом говоришь.       — Я и сам не понимаю. Просто всегда был внутри абсолютно пофигистичен, даже улыбаясь на всю. Как социопат, ужас, вообще. Понимаю, что нужно изобразить в конкретной ситуации, но не ощущаю этого. Единственное, когда мог почувствовать хоть тень чего-то такого, это когда залезал куда повыше или в сексе.       — Никогда не замечал в тебе эмоциональной бедности. Как я мог не увидеть? Ты мне всегда казался таким живым и ярким.       — Ты не заметил, потому что с тобой такого нет. С тобой я — чувствую. Когда мы встретились, все так резко нахлынуло, что боялся — разорвет.       — Ты такой застенчиво-милый был, когда подошёл ко мне. — Ты улыбаешься слегка, что мне очень нравится. — Я никогда с незнакомыми не уезжаю, но тебе просто невозможно было отказать.       — Я этим всегда бессовестно пользуюсь. И буду. Зачем такому дару пропадать? Благодаря этому мы видимся, и я пел тогда тоже из-за этого.       — О, наконец-то я вижу Лёху с его обычной самооценкой. А то ты меня уже пугать начал.       — Я все тот же — чудо-расчудесное. Прекрасен, как пятитысячная купюра, найденная на улице во времена безденежья.       — Ты действительно прекрасен. — И ты меня целуешь, классно так, долго и чувственно, и руки твои в волосах. А я обнимаю тебя и пытаюсь так же отвечать. Обалденно сейчас.       А потом ты прижимаешься еще ближе и замечаешь, что у меня встал. А я и сам не знал, так в поцелуй погрузился. Ты отстраняешься.       — Лёш, извини, я… Черт, я обещал не извиняться, прости… аррр… — Ты рычишь и начинаешь покусывать губу, за чем я пристально наблюдаю пару секунд, перед тем, как врубиться в реальность и поспешить тебя заверить:       — Все в порядке. Это естественная реакция на тебя. Ни на что не намекаю. Ничего не прошу. Тебе не нужно ничего делать, он сейчас сам успокоится. Не думай об этом, ладно?       — Я не знаю, как объяснить… Только не думай, что я тебя не хочу, ладно?       Да понимаю я все. Я хоть и блондин, но не тупой же.       — Я так не думаю. Мы же уже сошлись во мнении, что я прекрасен, а прекрасное все хотят. Мы просто сегодня будем лежать, болтать, целоваться и все. Хочешь, могу отодвинуться?       Ты задумываешься ненадолго. Знать бы, что у тебя в голове. А потом отвечаешь уверенно:       — Не хочу. Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо.       — Мне с тобой замечательно, даже когда просто до руки твоей дотрагиваюсь. Я с тобой не из-за секса офигенного, я вообще могу без этого, совсем. Просто хочу быть рядом побольше.       — Но и секса ты тоже хочешь. Зачем отрицаешь?       — Хочу, но это ведь не главное.       — А что главное, Лёш?       — Ты. Главное, чтобы ты улыбался искренне, когда тебе того хочется. И сексом со мной занимался только когда тебе хочется и можется. И вообще…       — Мне правда нравится дарить тебе удовольствие. И хочется. Просто сегодня… Сегодня я возбудиться не смогу.       — Я понимаю. Точнее, ни хуя не понимаю, но догадываюсь. Нам необязательно заниматься этим каждую встречу. Нам же и так может быть хорошо. Просто вместе, без близости.       — Прос… Просто я по-другому не умею, наверное. С сексом проще.       — Профдеформация. Бывает, ничего страшного. Мы научимся этому вместе, ладно?       — Ладно. — Ты киваешь. — Не думал, что когда-нибудь это понадобится.       — Это приятно, просто лежать и ни хуя не делать. А еще можно вместе чем-нибудь заниматься. Читать, например, или кино смотреть и комментировать. Ты создан не для одного только секса. Я бы хотел за тобой поухаживать, но не знаю как. Шоколад любишь?       — Ты знал меня большую часть жизни. Конечно, ты в курсе люблю ли я шоколад. Помнишь, как отец мне привез коробку киндеров, и мы не успокоились, пока все не слопали? Я потом ещё весь покрылся пятнами, но шоколад все равно любить не перестал.       — Ну вдруг… Время же идет вперед. Я все помню. Общаешься с ним?       — Нет. Матери звоню раз в месяц, она новости рассказывает. Ты ж знаешь, мы с ним никогда близки не были.       Да, знаю. Приезжал редко, с презентами, и Ио гулять сваливал.       — А что еще ты любишь?       Не буду же я ухаживать за тобой только шоколадки таская, нужно что-нибудь еще.       — Не знаю. Как и раньше все, наверное. У меня последние годы стираются в памяти. Вроде в календаре дни меняются, но все так размыто.       Может, когда-нибудь у тебя получится забыть весь этот ужас? Навряд ли, но хотелось бы.       — А у тебя вкусы изменились?       — Не думаю, — пытаюсь в срочном порядке сделать сравнительный анализ себя из прошлого и настоящего. — Я все также люблю варенье из крыжовника, только теперь достать негде. Блин, теперь я картошки жареной захотел, с селедкой. Года три её не ел.       — Так пойдем сделаем. Я картошки нажарю, а ты за селёдкой сбегаешь.       — Только, если будешь есть со мной. — Это условие, да. Я хочу, чтобы ты поел хоть чуть-чуть. Я волнуюсь за тебя.       — Отказаться от жареной картошки? Да никогда!       Быстро целую тебя в нос. Ты замечательный, знаешь?       — Я быстро, — сообщаю и, встав, начинаю одеваться. — Еще что-нибудь нужно?       — Ага. По киндеру купи! — Ты улыбаешься, и я тоже не могу удержаться.       — Хей! Я хотел сделать сюрприз! Сделай вид, что киндеры будут неожиданностью!       Ты поднимаешь руки вверх, типа сдаешься, и говоришь:       — Ладно-ладно, я уже все забыл!       Забираю с балкона кроссовки и иду в коридор.       — Использую дверь на этот раз, Человеку-Пауку негоже палиться.       — Надо для разнообразия иногда пользоваться человеческими методами.       Ты вышел меня проводить, освещая коридор счастливой улыбкой, и я целую тебя в ее уголок.

***

      Когда я возвращаюсь, ты уже почистил картошку и жаришь ее. Прижимаюсь к твоей спине и ныряю рукой под твою, чтобы преподнести тебе киндер.       Ты поворачиваешься, так и не отпустив лопатку. Обнимаешь меня за шею, и я прижимаю тебя ближе к себе.       — Ты лучший, знаешь? — спрашиваешь с улыбкой.       — Знаю, но мне нравятся комплименты. Ты тоже лучший. Для меня. Идеальное сочетание, не находишь?       — Ослепим этот мир своим совершенством!       Наклоняюсь и целую тебя. Похрен на мир, пускай слепнет, главное, что ты мне отвечаешь.       Тебе все же приходится отстраниться, чтобы вернуться к картошке, которую мешаешь и накрываешь крышкой, а потом говоришь:       — Надо Аиду позвонить или написать.       — Зачем?       — Предупредить, что сегодня в «Астери» не приеду.       — Лучше напиши, он на учебе должен быть.       — И ты должен быть. — Ты быстро прижимаешься губами и уходишь в комнату.       — Я там, где должен быть, — говорю чуть громче, доставая селедку из пакета, и принимаюсь за разделку. Не люблю, когда она уже нарезанная из баночки, вкус другой.       Когда ты возвращаешься, картошка уже готова, и ты накладываешь ее в тарелки, а я заканчиваю с рыбой и, помыв руки, сажусь вместе с тобой на диванчик. Мы так близко, что наши руки и ноги соприкасаются. Тепло.       Едим быстро и молча. Прям как раньше, когда хотелось поскорее свалить дальше гулять. И я чувствую вкус, как в детстве, так же вкусно.       — Я так расстроился, когда понял, что это ты. — Сообщаешь мне, отодвигая тарелку. — А теперь рад. Будто солнце снова стало ярче, а деревья выше.       — Почему расстроился? — не понимаю я. — Видеть меня не хотел?       — Не хотел, чтобы ты меня видел. Таким.       — Ио, ты замечательный, и на это не влияет ничто.       Я собираю тарелки и, поцеловав его в щеку, иду их мыть и говорю:       — Киндер открывай, интересно, что там.       — А ты один купил?       — Два, вон, в пакете остался.       — Тогда надо одновременно! Спорим, у тебя опять игрушка лучше попадется?       — Думаю, в этот раз будет иначе. Я же первый раз тебе его подарил. Поэтому у тебя будет крутая, а у меня стремная.       Отставляю посуду сушиться, достаю из пакета свой киндер и присаживаюсь рядом с тобой.       — Эх, ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках. У тебя априори игрушки лучше, потому что мне было принципиально отжать именно твою.       Усмехаюсь, вспоминая детские споры из-за них.       — Ну что, на счет три?       — Раз…       — Два, — и я целую тебя в щеку. Я тебе все-все свои игрушки отдам.       — Три!       Мы шустро открываем, разъединяем шоколадные половинки и вот момент икс. Открываем желтые коробчонки и вытряхиваем содержимое на стол. Смотрим на то, что попалось другому, и я начинаю смеяться. Нам попалось одно и то же. На столе лежат две цельные игрушки — лебеди.       — Меняемся? — У тебя улыбка практически до ушей, у меня наверняка тоже.       — Хмм… Ну, не знаю, не знаю. А что мне за это будет?       — Ммм… Готов ради твоего лебедя пожертвовать половиной яйца. Цени! В детстве предлагал только четверть!       — Заманчиво, — откусываю шоколад от своего киндера и делаю вид, что задумался. — Но у меня есть другое предложение.       Наклоняюсь к тебе и целую. Поцелуй со вкусом шоколада, класс.       Двигаю к тебе своего лебедя, когда отлипаю от твоих губ.       — Ну знаешь ли, это слишком высокая цена за обмен! — Двигаешь мою игрушку к своей. — Теперь я забираю обоих. Будут вдвоем жить.       — Вот и правильно. Они же поодиночке будут грустить. Пару-то один раз и на всю жизнь выбирают.       Меня целуют, и я сразу же забываю обо всех птицах на планете.       — А пошли гулять?       — Пойдем. — Соглашаюсь с тобой. Я вообще на все готов.       Прям как в детстве, поели и на улицу, пока не припрягли с домашними делами.       Мы гуляем по городу держась за руки, прям как нормальная парочка, и нам нет дела до других, мы на них не смотрим. Ты делаешь меня счастливым, Ио, знаешь?       А потом я вижу водонапорную башню и, естественно, не могу пройти мимо, ноги сами ведут к ней. Ты лезешь следом, и меня это пугает, но так напоминает детство. Наверху, когда мы оба оказываемся на деревянном выступе, ты оступаешься и теряешь равновесие, покачнувшись назад. Успеваю тебя поймать и зажать между собой и кирпичным боком башни. Но так пугаюсь, что сердце в пятки уходит и бухает сильно-сильно, аж все тело дрожит. Не пугай меня так больше, пожалуйста. Я уже не представляю, как жить, если ты умрешь.       Ты находишь мои губы и целуешь, а я от этого успокаиваюсь. Ты жив, все хорошо, а с остальным мы справимся.       Дальше путь наш лежит до магазина, где закупаемся мороженым как ненормальные и лопаем его потом на аллее. На улице не жарко, мороженое холодное, как следствие, мы замерзли, но домой не пошли. Ведь горячий чай в забегаловке самое то. А твои руки под моей курткой еще лучше.       Прижимаю тебя ближе и прячу улыбку в твоих волосах, я сегодня счастливый, знаешь? Это же как свидание. Но неважно как можно интерпретировать нашу прогулку, главное, мы вместе. Спасибо, Ио.       Мы вернулись домой поздно, разделись и легли спать, крепко обнявшись. Идеальное завершение дня.