Spit It Out

I say don′t let me go And you say why can't we be friends And all night I watch it burn And you say why can′t we be friends And talk to me and tell me how this one goes The Academic — Why Can't We Be Friends?

Наступил новый день, всё продолжался день сурка. Всё как обычно, он один, не прогретая постель, утренний душ без долгих объятий, кофе без поцелуев, уход на работу без долгих держаний за руки. Голова трещит (спасибо Трубецкому и Мишелю, как подружки из группы поддержки пришли и споили Сергея), один зов — и они тут как тут. За последние два дня он выпил больше, чем за неделю пьянки их студенческой жизни. Муравьев проходит тихими шагами в гостиную и видит там спящих Трубецкого с Мишелем. В мыслях пронеслось лишь одно — не дай бог мысли его будут заполнены не тем, чем надо. Я, справлюсь. Всегда справлялся.

***

Но было довольно тяжело видеть Николая в офисе. Оба перекидывались взглядами около входа, когда дожидались администратора с небольшой документацией на этот день. Романов никак не изменился, только глаза немного потускнели, будто всю жизнь из их вытащили и заставили его работать. А он походу стал жестким трудоголиком, сидя до 10 часов, хотя в 9 уже обычно был дома. — Доброе утро, Серёжа, — с доброй улыбкой сказал Николай, взяв с рук администратора папку документов. Кивнув, Муравьёв-Апостол быстро забрал свою и моментом побежал к лифту. В голове были разные мысли, — Черт, это было глупо. — но так надо было, невыносимо смотреть на того, кого любишь больше всех. *** Взрослый человек, разумный, столько раз сердце разбивали, столько попыток. Вспомнить ту же Бельскую. Да, было и такое, но, к сожалению или счастью, она поняла влечение Муравьёва к мужчинам и спокойно отступила, но для Серёжи в любом лсучае это принесло боль — первая любовь, настоящая, и такая больная. Наливая себе в чашку кофе, Сергей перебирал в голове разные варианты событий которые могут случиться. Слишком много не нужной для работы информации, — это пройдет, любовь не вечна, так ведь говорил Пестель, — но было слишком много его. Николай Павлович Романов, его начальник, руководитель отдела, партнер, друг, возлюбленный. Бывший возлюбленный. Который ушел, потому, что просто сложно всё.

***

Званый ужин у Трубецких-Рылеевых, была какая-то важная дата, которую никто вспомнить не мог, поэтому многие подумали, что это просто очередной повод выпить. Но Сергей и не упускал возможности просто уйти из дома. Ведь там нет его. Смысл там находиться, если больше это не совместная жилплощадь.

Надо найти новую квартиру.

— Кондраша попросил всех собрать, все свои, так сказать, кроме пары людей, — сказал Трубецкой в своей фирмерной рубашке. Их было много и все почти одинакового цвета, казалось, что Сергей просто купил несколько десятков рубашек одного цвета в одном магазине, но Рылеев, творческая душа, разнообразил его гардероб новыми цветами, темными тоже, но хотя бы другими оттенками. — дела очередные, да? — спросил Муравьёв-Апостол, перебирая пальцами край своего пиджака, после работы решил сразу же заехать к Трубецкому, чтобы не терять время, да и вдруг помощь нужна. — пизда, дела у него, дома работу не обсуждаем, — свистя, проговорил Рылеев, расставляя на стол тарелки. — щас придут, очаруют его, а я, бедный поэт, не нужен буду. — о, а я тебя очаровал, Серёж? — спросил Мишель, стоя на балконе с Пестелем, который брезгливо морщился как от кислого лимона. — так, успокоились, небольшая беседа, не более, к тому ж вы все знакомы, общий язык найдете. — о да, языки то мы умеем находить и не обычные, — кивая, проговорил Миша, чьи усы наконец начинали отрастать. — vous savez pourquoi je parle souvent français? parce que quand je parle cette langue, je commence à séduire les gens et ainsi, le Français devient ma langue d'amour.* — да захлопнись ты, где ты успел заразиться такой речью, — пока Мишель разбирался с, давшим ему подзатыльник, Пестелем, Сергей взял Муравьёва-Апостола за руку и провел на кухню, где не было стульев и в основном стояли тарелки да чашки с бутылками самогона. Пока не было понятно, какой будет размах, но было понятно, что они здесь надолго. Интересно, как отреагирует Коля, если меня не будет на работе или я приду пьяный и опоздавший — в голове опять пронеслось о Романове. От этого Муравьёв болезненно зажмурился, как от яркого света. — тут будет Романов, — сразу в упор. Сергей встал в ступор, услышав знакомую фамилию из уст Трубецкого. — это так, чтобы ты сразу готовился. Уйти не дам, не мечтай. Вы должны поговорить. — о чем? Всё уже решено, даже не надо гадать и говорить, что и как всё закончено. — сколько ты пьешь? Молчание — любой ответ на любой вопрос. Будь то признание в любви, то ответ, приняли ли вы свои таблетки. — Серёж. — ты сам со мной пьешь. — сравнил палец с жопой, никто не знает, как ты вел себя после расставания с Романовым первые три дня. Ты только на четвертый позвал нас, а там мы два дня пили как не в себя, и кажись, будем пить и сегодня. Серёжа, это не норма, если плохо — скажи Романову. — зачем? Своих проблем полно, зачем мои добавлять? — Муравьёв-Апостол убрал надвигающуюся руку Трубецкого от себя, прекрасно понимая, что тот хотел положить свою руку ему на плечо в зак поддержки, но ем уэтого не нужно было. В душе было тошно. Не только на работе, но ещё и здесь. Рядом с его друзьями. Опять рядом с ним. Пришел не только Романов, но и Бельская, это было большим удивлением для Пестеля, который звонко крикнул, — Какого черта? — но это было скорее реакция удивления и радости, чем какого-то гнева. Паша хоть и отличался импульсивным характером, но так злиться не мог. — Пойду развеселю его чтоли, а вы побудьте рядом с Апостолом, и смотрите, чтобы не пил, — сказал Трубецкой, смотря как на разных углах расположились Романов, Пестель с Бельской и Муравьёв. Посмотрев на Бестужева-Рюмина, он прокашлялся в кулак и сказал: — лучше ты, Кондраш, сходи к Муравьёву, а то наш горе Француз сопьет его раньше, чем сам Серёжа потянется за бутылкой. — Cher Serge, pourquoi êtes-vous si cruel avec moi? Soyez plus doux.* — да забудь ты слово — мягкость, сейчас тяжелые времена. Это всё было больше похоже на лозунг какой-то спасательной бригады. — ох, Серж, это было прекрасно сказано, мой дорогой, как раз для новой поэмы, — с романтичными нотками сказал Рылеев и прошел в сторону Муравьёва. — putain de poètes romantiques*

***

Всё внимание Сергея было приковано к нему. Николаю было с самого порога неловко, сразу же светлые глаза полные неожиданности и смешанных чувств смотрели на него и жадно рассматривали каждый мускул. А ведь прежде игнорировал и даже не мог смотреть в его сторону. А тут будто раздевает мысленно. А хотелось бы и наяву. Пройдя в квартиру, которая была в три раза больше их с Серёжей, точнее уже Серёжиной квартиры, полной раритетов, картин, так же расклеенных бумажек поэм и разных стихов Кондратия, Николай растерялся полностью. Ему казалось, что здесь ему не место, что здесь его быть не должно. Он знал всех, но больше всего общался с Муравьёвым-Апостолом, с которым уже невозможно было поговорить, и Трубецкого, с которым он почти не общается уже, изредка перекидываясь парой фраз на работе не по делу и пару сообщений в интернете. Для него было сюрпризом само приглашение. Он конечно ходил на пару праздников, которые устраивала чита Трубецких-Рылеевых, например Новый Год, День рождение Кондраши, день смерти их общей собаки. Последнее Николай вообще не понимал. Возможно, Сергей хотел поговорить насчет дел в фирме, поскольку этого бы не удалось сделать в самом офисе, поскольку Сергей выходит в отпуск, но нельзя было сказать, что нельзя подождать, дела не такие важные. Первые минут 20 он сидел один, молча попивая какое-то очередное французское вино, но к нему пристал Трубецкой загородивший своим приближением просторный вид на Муравьёва-Апостола. Они молча смотрели на друг друга, пока Трубецкой не подлил ещё вина и показал взглядом на кухню, чтобы покурить. — Не курю. — зато я курю, пошли, поговорим, — снова кивнул в сторону двери Сергей, направившись на кухню. За ним молча прошел и Николай. Трубецкой достал сигареты из ящика с бумагами и облокотился о стену, закуривая, пока Николай залпом выпивал весь бокал. — хорошо пьешь. Я думал, ты бросил. — я и бросил, просто так получилось, что жажда сильнее меня стала, — ответил Романов, положив на стол перед ним пустой бокал. Серж на это покачал головой, затягиваясь глубоко, а после открыл дверь холодильника, доставая оттуда бутылку из-под воды, в которую был налит самогон. — я не пью. — а стоит. Поскольку разговор будет тяжелым. Оба приблизились ближе к столу, пока Трубецкой наливал в рюмки столь крепкий напиток, Романов теребил пальцами свою рубашку внутри рукава и пытался понять, в чем же дело. — расскажи, по какой причине вы расстались? — начал распрос Сергей, протянув Николаю рюмку. Его мышцы лица сжались, взяв, он отошел на пару шагов назад, и прислонился к стене, смотря на пол. — Коля. — думаю, это уже не так важно, как может казаться. Просто, я опять не справился, вот и всё. — почему ты так думаешь? Это и правда походило на допрос, или же на сеанс у психотерапевта. Николаю всегда казалось, что разговаривать он толком не умел, из-за приходилось вытягивать слова. — знаешь, когда вы с Муравьёвым начали быть вместе, я уж не подумал, что ты изменишься, я вприцнипе был удивлен, — с иронией проговоривал Сергей и выпил всё залпом, следом выпил и Николай, брезгливо морщась и кусая себе губы до крови. Подав огурец, Романов с благодарностью кивнул и быстро съел его. — я никогда не думал, что человек, осуждающий такие отношения, сможет их построить. — это было давно, Сергей, ты сам прекрасно знал, в какой ситуации я находился. — да, вы с Шарлоттой были счастливы. И ты был другим. С Шарлоттой он был совсем другим. Жуткий консерватор, семьянин, работа-дом — таков его режим. Очень похоже на последний месяц жизни с Серёжей. Но главное отличие было не только само составляющее семьи, а то, какая там была атмосфера. Сергей всегда умел разрядить обстановку, для Николая было спасением в рабочие будни, что Муравьёв может просто вбежать в кабинет вовремя обеда, начать говорить на французском, говоря всякий бред, или же просто разрисовать его доску разными рисунками, от каких-то гаражных до очень не приличных и просто расцеловать бедного шокированного, но счастливого, Романова в губы, после убежать дальше работать. В воздухе ещё витал его парфюм. — помню, как ты мешал мне быть с Александром, а сам ввязался в отношения с Сергеем. Не подумай, я не злопамятный, просто я всё прекрасно помню. Помню, как ты и что ты делал. — звучит так, будто ты считаешь меня лицемером, — хриплым голосом перебил Николай, смотря на Сергея. От разговора с бывшим лучшим другом становилось дурно. Или же самогон уже начал действовать. — нет, я делаю то, что и ты, когда мы с Александром потеярли ту связь, — достав из кармана сигареты, Трубецкой затянулся и подошел к Коле, положив руки на его плечо. — ему плохо. Он пьет пятый день подряд будет пить, Коль. Поговори с ним. — не могу. — не делай ситуацию хуже, как с Шарлоттой. Ты ошибся, да, но нужно попытаться. — нет. — Коля, тебе плохо. — я сам решу, плохо мне или нет, — Романов резким движением убрал руки Трубецкого со воих плеч и собрался было выйти из кухни, как Сергей остановил его, взяв за руку. — пусти. — ты не сможешь больше так избегать своих проблем. Если ты и правда расстался с ним по той же причине, что и с Шарлоттой, то могу сказать точно — ты слаб. Пускаешь всё на самотек, хотя зная твой характер, ты должен бороться. А ты боишься. Трус. — спасибо за анализ, Сергей. И спасибо за приглашение, но мне пора домой, завтра рано на работу, — после этих слов Николай буквально выбежал из кухни, проходя в коридор и начав собираться. Подбежал Серёжа. Он встречается столь родными глазами и с нежностью улыбается Николаю, но тот лишь отвел взгляд, поправляя своё старое пальто черного цвета. Хотелось много чего сказать, но мысли путались, а рот будто не хотел открываться. Они стояли молча около 15-ти секунд, пока Романов, будто сдавал ГТО, одевался и проверял на наличие ключей в карманах. И вот, Николай почти ушел. Не хотелось. В горле так и застрял ком, из уст вышло полушепотом «Коля.», на что Романов обернулся. И вновь, эта встреча взглядами, — спокойствие, Апостол, спокойствие, — в голове пронеслось у Сергея. — доброй ночи, Николай, — хрипло сказал Муравьёв, заметив как коротко дёргается в ответ на его «Николай». Он не любил его так называть, и Романов прекрасно это знал, это был — официальный тон, который оба придерживались только при партнерах на работе. — доброй, — с этими словами он церемонно кивает и исчезает, будто его и не было. За этой сценой наблюдал Трубецкой, закидываясь ещё одной стопкой самогона.