Daddy’s Boy 2: The Beginning

— Ох, mylimasis, — вздохнул Ганнибал. — Это нехорошо, — ему пришлось второй раз за день доставать питательную трубку. Это был пятый день подряд голодовки Уилла. Они обедали. Уилл снова всё утро был молчалив и несговорчив, он с момента пробуждения удерживал мочевой пузырь и кишечник, пока не заплакал от боли и от безвыходности не отпустил их обоих. После сказки Ганнибал дал Уиллу успокоительного, и тот просто лежал у него на коленях, изо всех сил стараясь не шептать заученные ответы, которые Лектер выпытывал у него. Психотерапевт наблюдал за тем, как Уилл сопротивляется, но пока не знал, как помочь ему преодолеть барьеры, которые он сам же создал в своём сознании против терапии. Наказание за отказ от еды и питья, очевидно, не работало. Уилл перестал бояться питательной трубки или, по крайней мере, делал вид, что был к ней равнодушен, и, казалось, капельница также его не беспокоила. Ганнибал не мог допустить, чтобы Уилл умер от голода, но многократное использование ларингеальной трубки плохо сказывалось на организме. Она имела тенденцию вызывать кислотный рефлюкс, если использовалась слишком часто, и оставляла небольшие ссадины, которые могли привести к образованию рубцов на пищеводе. На мгновение Ганнибал задумался, не следует ли ему усыпить Уилла и провести операцию, вставив трубку для абдоминального питания, но он не хотел делать этого, до тех пор пока не испробует все способы. Лектер устало сел во главе стола и посмотрел на безмолвно сидевшего в своём кресле Уилла, разглядывавщего проход в гостиную. Он только что закончил насильно кормить своего мальчика, и на слюнявчике тут и там виднелись кусочки еды. Это было не то, на что он рассчитывал, когда усыпил Уилла посреди сеанса более недели назад. По крайней мере, не полностью. Он надеялся, что к настоящему времени Уилл уже увидит пользу от терапии и будет постепенно переходить если не к принятию, то, по крайней мере, к уступчивости. По-видимому, он желал слишком многого. — Мне жаль, mylimasis, — тихо сказал Ганнибал. — Папа чувствует себя так, будто подвел тебя в чём-то, — он на мгновение склонил голову, глядя на свои сцепленные руки на столе, а затем повернулся, чтобы посмотреть на портрет Эбигейл на стене. Он нарисовал его по памяти вскоре после одного из их визитов в Портхейвен, куда они ходили повидаться с ней. Уилл души в ней не чаял и все же разговаривал с ней как со взрослой, которой она так быстро была вынуждена стать. Воспоминание об их разговорах вызвало задумчивую улыбку на лице Ганнибала. В какой-то момент он хотел нарисовать их вместе, но такой возможности, казалось, так и не представилось. Он мог бы сделать это сейчас, пока пытался придумать, как вывести Уилла из ступора. Ганнибал встал из-за стола, прошел в кабинет и сел за свой письменный стол, включив лампу, стоявшую в углу. Света из окон было недостаточно, так как день был ненастный с дождем и сильным ветром. Делая набросок, он размышлял о нескольких разговорах, которые у него недавно были с Аланой и Джеком. Расследование местонахождения Уилла всё ещё шло полным ходом, но никаких зацепок не было. Джек ещё раз расспросил его о «последнем» разговоре между ним и Уиллом в среду перед исчезновением. В какой-то момент Ганнибал забеспокоился, что Джек начинает подозревать его. Если это так, ему придётся придумать какой-нибудь способ либо отвести подозрения от себя, либо избавиться от Джека. Первое было сложнее, но второе на данный момент было ему неприятно. Он уважал Джека Кроуфорда, тот был очень умным человеком. Иногда воинственным, да, но умным и ценящим все прелести жизни, которыми Ганнибал делился с ним всякий раз, когда приглашал его на ужин. Единственное, что он имел против Джека, — это отвратительное злоупотребление талантами Уилла в ущерб его психической стабильности. Но Ганнибал работал над этим или, по крайней мере, пытался. Он почти закончил делать грубый набросок двух фигур, сидящих на скамейке в оранжерее Портхейвена, когда услышал шум из столовой. Звук был не слишком громким, но он встал и пошел проверить Уилла на всякий случай. Тот сидел, шмыгая носом и тихо плача, там же, где Ганнибал оставил его. (Куда ещё он мог уйти?) Лектер обошел Уилла и направился прямо на кухню, где намочил чистое кухонное полотенце под краном и вернулся, чтобы встать рядом. Он нежно обмыл заплаканное лицо Грэма, бормоча: — Ну, ну. Всё в порядке. Папа здесь, и он собирается сделать так, чтобы всё стало лучше. — О боже! — выдохнул Уилл и разразился еще одним приступом рыданий. Ганнибал терпеливо успокаивал его, плачащего навзрыд. — Пожалуйста, не оставляй меня, Папочка, — захныкал Уилл, его нижняя губа дрожала. Брови Ганнибала сошлись вместе, и он присел на корточки рядом со стулом Уилла, серьезно глядя в испуганное, печальное лицо. Грэм не мог встретиться с ним взглядом, но после нескольких неудачных попыток и прерывистых всхлипов сказал: — Тебя не было… долго, и… Я не знал, вернёшься ли ты. Я думал, тебя тошнит от меня. — О, моя сладкая птичка, — прошептал Ганнибал и снова промокнул лицо Уилла полотенцем. — Конечно, Папочку не тошнит от тебя. Откуда у тебя могла взяться такая идея? — Потому что от меня было столько неприятностей… последние пару дней, и… — Уилл сглотнул, его голос стал пронзительнее. — Я п-думал, что если я тебе надоем, ты оставишь меня в покое, но… но сейчас я не хочу, чтобы ты оставлял меня, и я не… Я н-не могу… не могу понять почему! — Посмотри на меня, Уилл, — Уилл поднял глаза. — Я бы никогда не бросил тебя, — твёрдо сказал Ганнибал и сжал спрятанные под рукавицами руки Уилла в своих. Затем он проделал знакомый жест, убрав волосы мальчика с лица. — Мне нужно было время наедине с собой, чтобы подумать. Я отсутствовал не больше получаса. Ты — моя ответственность, и я понял, что не удовлетворял всех твоих потребностей. Я наказывал там, где должен был подбодрять, и был твёрд там, где должен был быть нежным. Это не значит, что Папиному малышу всё может сойти с рук, но, — Ганнибал улыбнулся, когда Уилл сопливо фыркнул, и вытер ему нос полотенцем. — Но, возможно, есть какая-то золотая середина? — он надеялся на положительный ответ и был вознагражден, когда Уилл наконец кивнул головой. — Я действительно ненавижу эту трубку, — Уилл шмыгнул носом, прикусив губу, и Ганнибал улыбнулся, наградив его поцелуем в щеку. — Тогда мы уберем её на некоторое время, если… если ты пообещаешь мне, что будешь есть, — сказал Ганнибал. — Ты заставляешь Папу до смерти волноваться. — Я обещаю, — мягко сказал Уилл, выглядя раскаявшимся. — Очень хорошо. Я могу тебе что-нибудь принести прямо сейчас? — Уилл покачал головой. — Не хочешь пустышку или Мистера Фрака? — Уилл снова начал качать головой, но затем остановился. — М-мистера Фрака? — Конечно, — ответил Ганнибал и встал, чтобы пойти забрать плюшевого пингвина. Как только он вышел из столовой, он услышал, как Уилл прокричал ему вслед. — И! И-и пустышку? — это прозвучало застенчиво, почти как если бы он боялся, что Ганнибал даст ему одно, но откажет в другом. Мужчина полуобернулся к нему, глядя через плечо с той же снисходительной улыбкой, которой он обычно одаривал Уилла в своем офисе всякий раз, когда тот говорил что-то особенно грубое или едкое, и сказал: — И пустышку, — и затем он ушел, чтобы принести и то, и другое для своего маленького мальчика. *** После этого всё успокоилось, и они оба знали, чего ожидать друг от друга. Уилл не создавал неудобств во время приёма пищи, смены подгузников и других мероприятий в их расписании. Он регулярно пользовался подгузниками, не сдерживая мочу, хотя всё ещё с трудом смирялся с тем, что нужно испражняться в них. Каждый раз, когда ему требовалось сменить подгузник, он открыто просил об этом, если Ганнибал не успевал заметить необходимость раньше, или просил проверить подкладку для него. Ганнибал с радостью подчинялся, каждый раз щедро хваля своего мальчика, поощряя его хорошее поведение. Уилл даже начал снова слушать свою особую музыку на короткие промежутки времени, когда Ганнибал был слишком занят, чтобы сесть за пианино и поиграть для него во время их «музыкального часа». Однако было одно исключение; он всё ещё протестовал против употребления Ганнибалом наркотиков во время их сеансов. — Я не понимаю, почему ты накачиваешь меня наркотиками. Я делаю всё, что ты от меня хочешь, — сказал Уилл, надув губы во время их двухнедельной проверки. — Не всё. Ты не хочешь играть со своими игрушками, — заметил Ганнибал, откладывая книгу, которую он читал Уиллу. — Потому что это глупо. Я не знаю, как с ними играть. Я не играл в игрушки с тех пор, как был маленьким. — Ты и сейчас маленький, — многозначительно заметил Лектер. Уилл снова фыркнул и продолжил, как будто Папа его не поправлял. — И ты знаешь, что я не очень хорошо могу играть с ними в рукавицах, — сказал Уилл. Он был ворчливым. У него только что было обильное опорожнение кишечника, от которого Ганнибал послушно избавил его, и это всегда оставляло его угрюмым. Это также отсрочило время для сказок, что заставило Уилла немного понервничать, потому что он знал, что его в любом случае ждала ежедневная отключка. Ганнибал изменил тактику гипноза, во всяком случае, на какое-то время. Он всё так же проводил быстрый раунд регрессионных вопросов и ответов с Уиллом, но большую часть времени проводил, рассказывая ему о различных техниках релаксации. Уилл, как правило, становился спокойнее, но также постоянно то впадал в регрессию, то выходил из нее, раскачиваясь взад и вперёд, никогда не становясь полностью взрослым или полностью младенцем. Сейчас был один из тех моментов, когда он был достаточно молод, чтобы вести себя как надутый подросток, и это сводило Ганнибала с ума, но он был терпелив, как и пообещал в тот день, когда у Уилла случился нервный срыв. — Тебе нужно, чтобы Папа снова напомнил тебе, что ты не взрослый, а всего лишь маленький мальчик? — Папа, нет! Я большой! — надулся Уилл, и Ганнибалу пришлось скрыть ухмылку. Показательный пример. Лектер бросил на него взгляд и направился к своему столу. — Пришло время для твоего лекарства, — сказал он и порылся в ящике своего стола в поисках нового шприца. Обычно он заранее загружал недельный запас по вечерам, после того как Уилл ложился спать, и держал их в среднем ящике своего стола, запертыми, на всякий случай. — НЕТ! — крикнул Уилл. Это был первый раз, когда он повысил голос с тех пор, как объявил голодовку. — Уильям, — предостерегающе позвал Ганнибал. В последние несколько дней это было всё, что требовалось, чтобы заставить Уилла прекратить любое нежелательное поведение. — Нет! Нет! Нет! Не хочу лекарства! — Уилл продолжал кричать. Проще всего было бы просто ввести ему снотворное и заставить таким образом успокоиться, но он ничему не научится, если Ганнибал так сделает. Он понял настроение Уилла и увидел в этом настоящую проверку своего авторитета как «Папы». — Понизь тон Уильям, сейчас, или ты заработаешь себе порку, — твёрдо сказал Ганнибал. Это был первый раз за четыре дня, когда он пригрозил применить физическое наказание. Уилл перестал кричать и прикусил нижнюю губу. Папа никогда раньше не порол его. Он смутно помнил, как его наказывали подобным образом в детстве, и знал, что в порке не было ничего весёлого. Он вопросительно посмотрел на Ганнибала и сказал: — Пла-сти, Папочка, но не мошешь, пошалу-ста, не давать на-котики? Они заставляют меня забывать и… и, — Уилл слегка заскулил и выглядел так, будто вот-вот заплачет, — и они заставляют мой мозг чувствовать себя забавно, — тембр его голоса звучал очень молодо. Ганнибал подошел к Уиллу и наклонился, чтобы поцеловать в макушку. Успокаивающим тоном он сказал: — Давай воспользуемся ими сегодня ещё раз, а потом посмотрим, насколько хорошо ты справишься без них. Это звучит честно? — Уилл поднял на него глаза. Ганнибал мог видеть нерешительность и страх во взгляде Грэма, но тот в конце концов согласно кивнул. — Хороший мальчик. Ты доверяешь своему Папочке выбирать, что для тебя лучше, не так ли? — Уилл снова кивнул. Ганнибал улыбнулся доброй, любящей улыбкой своему дорогому ягнёнку. — Хорошо, а теперь небольшой укольчик, — сказал он и осторожно ввел иглу. Уилл не вздрогнул, и даже не пикнул. Лектер нажал на поршень и вытянул иглу, наблюдая, как знакомая перемена коснулась лица и тела Уилла. Быстро, но нежно Ганнибал усадил мальчика на диван. Некоторое время они просто сидели, пока Лектер поглаживал его. Последние несколько дней он избегал сексуальных прикосновений к Уиллу, зная, что для такой близости нужно восстановить доверие. Он был неправ, представив секс так скоро после того, как оторвал Уилла от старой жизни. Принуждение сейчас поставило бы под угрозу улучшения, недавно сделанные им. Время от времени он позволял себе поцелуи в губы, но они всегда были целомудренными. Сегодня он просто держал своего мальчика, ворковал с ним, гладил его спину, руки и верхнюю часть бедер. Уилл прижался к его плечу и уткнулся носом в шею Ганнибала. — Ммм, Папочка, — вздохнул он. — Вот так, mylimasis, ты устраивайся поудобнее. — Мне у-обно, — вздохнул Уилл. — Хорошо. Ты помнишь, кто ты, моя птичка? — Я малых. Я маленький мальчик. Папин малыш. — Да, замечательно. И кто твой Папа? — Ты, глупыш, ты мой Папочка, — сказал Уилл смеющимся голосом. — Да, это верно. И тебе нравится слушаться Папу и делать его счастливым, да? — А-га, — язык Уилла начал заплетаться. Капелька слюны скатилась по его губе. Ганнибал взял слюнявчик и поймал её. Уилл хихикнул. Ганнибал улыбнулся ему. — Грязнуля. — Гля-с-нуля, — передразнил Уилл. — Ты знаешь, что делает Папу счастливым? — это был новый вопрос, и Ганнибалу было любопытно посмотреть, как Уилл ответит. Тот сделал задумчивое лицо и провел ладонью в рукавице по руке Ганнибала, повторяя то, как его самого гладили всего минуту назад. — Что делае-ет Па-пуу щас-ливым? — Да, дорогой, ты знаешь? — Не-а, — сказал Уилл и покачал головой. — Папа счастлив видеть своего маленького мальчика счастливым. Ты можешь быть счастливым, Уилл? Для Папы? Можешь наслаждаться всеми прелестными детскими вещицами, которые подарил тебе Папа? Твоими подгузниками, и твоей бутылочкой, и пустышкой, и игрушками, и Мистером Фраком? — Нлавят-ся подьгус-ники и Флак, — сказал Уилл и в качестве демонстрации прижал свою промежность к бедрам Ганнибала. — О, сахарочек, это очень хорошо, — сказал Ганнибал со смешком, но остановил Уилла от стимуляции себя, твердо положив руки ему на бедра. Когда Уилл остановился, он погладил его по волосам и обхватил сзади за шею. — Эти вещи делают тебя счастливым? — Да, они мне очень нла-вятся, — сказал Уилл и ухмыльнулся. — А твоя музыка тебе нравится? — Да, музыка плиятная, — сказал Уилл, но Ганнибал заметил, что он немного колебался. Вместо того, чтобы обвинять Уилла в этом, Ганнибал просто сказал: — Хорошо. Я рад. — Рад? — эхом повторил Уилл. — Да. Это значит, что Папа счастлив. Он очень гордится тобой, Уилл. Ты был таким хорошим мальчиком. Папа хочет, чтобы ты продолжал хорошо работать, чтобы ему не пришлось продолжать давать тебе лекарства. Ты можешь это сделать? Навсегда остаться Папиным хорошим маленьким мальчиком? Ганнибал напрягся, ожидая, когда Уилл не ответил сразу на его вопросы. Он, казалось, раздумывал, но затем посмотрел на Ганнибала почти ясным взглядом и сказал: — Я всегда буду мальчиком Па-пы, — это так удивило и обрадовало Ганнибала, что он рассмеялся, и Уилл повторил за ним, издав свой собственный смешок. Ганнибал поцеловал его в губы, и Уилл перестал смеяться. — Я люблю тебя, mylimasis, — сказал Ганнибал со всей серьезностью признания своих грехов. — Мами-лашиш, — выдохнул Уилл. Ганнибал ухмыльнулся. — Да, ты такой, дорогой. Такой.