Disregarding Public Interest (or How Everyone Except Lan Xichen and Jiang Cheng Knew They Were Together)

      — Это все, на что хватает твоего мастерства, глава Ордена Лань? — крикнул Цзян Чэн, когда клинок Саньду пронесся в воздухе по широкой дуге. Лань Сичэнь ловко отпрыгнул назад, Шуоюэ сверкнул в его руке.       — Говорит тот, кто не нанес ни единого успешного удара!       — Я сделаю это, когда ты перестанешь трусить и встретишь меня как мужчина!       Цзян Чэн снова зарычал, и его меч остановился, раздался звон металла. Лань Сичэнь парировал еще один удар, и вот уже Шуоюэ атаковал Цзян Чэна.       Кончик лезвия оказался в нескольких сантиметрах от горла заклинателя…       — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?       Борода Лань Цижэня затряслась от ярости.       — Немедленно прекратите это! — рявкнул он, бесстрашно становясь меж двумя мужчинами.       — Вы оба из ума выжили?       — Шуфу!       — …господин Лань.       Лань Цижэнь уставился на обоих руководителей, и ему показалось, что он каким-то образом вернулся в прошлое. Разве не ему однажды пришлось разнимать драку между братом главы ордена Цзян и Цзинь Цзысюанем? На этот раз в безумие ввязался сам глава ордена Цзян и его родной племянник!       — Сичэнь, объяснись! Что происходит? — воскликнул он.       — Шуфу, Цзян… Мы с главой ордена Цзян всего лишь проводили дружескую дуэль. Мы не хотели устраивать беспорядка.       — Устроить беспорядок — самое малое. Ты хочешь сказать, что глава одного из главнейших орденов проделал весь путь до Облачных Глубин только ради подобного отношения? Неужели ты забыл все, чему я учил тебя, Сичэнь? Разве ты не помнишь, как мы должны относиться ко всем посетителям как к гостям и заботиться об их комфорте? А теперь посмотри, в каком вы оба состоянии!       Лань Сичэнь стыдливо поправил ханьфу и провел пальцами по волосам, убирая застрявший в прядях листок. Заклинатель молчал, неуверенно смотря на Цзян Ваньиня. Тот лишь поднял бровь, затем вздохнул и обратился к Лань Цижэню.       — Господин Лань, я прошу прощения за шум, — начал глава ордена Цзян. — Боюсь, это все моя вина. Я прибыл в Гусу сегодня утром, так как мне нужно было обсудить кое-какие дела с главой ордена Лань. Как раз сейчас у меня возникла праздная фантазия испытать наши навыки друг против друга, дабы сравнить различия в мастерстве меча Лань и Цзян, и Сичэнь оказался достаточно любезен, чтобы оказать мне услугу.       — Си-сичэнь?       Все было хуже, чем он опасался. Он-то посчитал, что эти двое нарушили субординацию и подрались без веской причины, но произошедшее звучало гораздо ближе к предыдущей ситуации Сичэня с тем человеком.       Лань Цижэнь вздрогнул.       

————————————————

      Три года назад, когда Сичэнь пришел к нему просить разрешения на уединение, Лань Цижэнь по-настоящему растерялся. По глупости он вообразил, что племянник рад раскрытию правды об истинной натуре Цзинь Гуанъяо и тому, что именно он нанес решающий удар.       Но увидев племянника в тот день, Лань Цижэнь заподозрил, что ошибался.       Глаза Лань Сичэня покраснели от усталости, а пальцы почти непроизвольно сжимали ханьфу, словно он пытался остановить дрожь в руках. Очевидно, он плохо спал и ел.       Поначалу Цзинь Гуанъяо понравился Лань Цижэню. Начал он аккуратно, однако вскоре под его заботливым руководством клан Цзинь медленно, но верно рос в глазах других орденов.       Он одобрял решительность молодого человека, его прекрасные манеры, безошибочную память и соблюдение всех четырех тысяч правил Лань. Кроме того, он чувствовал облегчение от того, что у Сичэня, который с юности вкладывал все силы в управление орденом Лань, наконец-то появился друг, понимающий всю тяжесть подобной ответственности. Ноша, какой бы тяжелой она ни была, всегда уменьшится наполовину, раздели ты ее с верным спутником.       Поэтому, когда Цзинь Гуанъяо женился, Лань Цижэнь, опасаясь, что Сичэнь останется в одиночестве, завел разговор о сватовстве. Однако тот решительно отказался даже рассматривать такую перспективу. Лань Цижэнь тогда не придал этому значения, решив, что племянник просто не готов, и передал эту информацию остальным старейшинам Лань.       Шли годы, Лань Сичэнь оставался непоколебимо холостым, а Цзинь Гуанъяо продолжал регулярно посещать Облачные Глубины, и некоторые старейшины стали бросать на него довольно пристальные взгляды.       И тут до него дошло.       Когда Лань Цижэнь очнулся после того обморока, он пришел к двум тревожным мыслям, с которыми, как он знал, придется смириться. Первая: старший племянник был мужеложцем не меньше, чем его брат, и на появление прямого потомка рода надеяться не стоило. Вторая же мысль заключалась в том, что Цзинь Гуанъяо последовал примеру своего клятого отца и в настоящее время блаженствовал на стороне.       Если с первой частью возникали трудности, то мысль о том, что Лань Сичэнь — его драгоценный племянник, которого он старательно воспитывал все эти годы, — мог быть низведен до роли любовника вместо того, чтобы стать законным супругом человека, что любил его так, как он того заслуживал, оказалась гораздо, гораздо горче.       К счастью, сама судьба вмешалась в дела Юньпина и позаботилась, чтобы Лань Сичэнь пресек этот источник проблем на корню. И пусть эти события причинили его племяннику невыразимую боль, мрачно подумал Лань Цижэнь, но гораздо лучше мучиться в краткосрочной перспективе, чем в долгосрочной.       И Цзинь Гуанъяо не единственный, кто ранил Лань Сичэня.       Другим был Не Хуайсан.       Нынешний глава ордена Не был тем, кого Лань Цижэнь не одобрял с самого начала. Юноша бессовестно пользовался добротой Сичэня и то и дело приезжал в Облачные Глубины, дабы просить того о помощи в том или ином деле. Однако Лань Цижэнь никогда не говорил ни слова против него, зная, что Сичэнь не сможет отказать плоти и крови собственного побратима. Помогая Не Хуайсану как мог, Сичэнь, вероятно, выражал уважение памяти Не Минцзюэ.       Однако, в конце концов, оба эти человека видели в его племяннике лишь пешку, которой можно манипулировать по своему усмотрению.       Эта мысль наполнила Лань Цижэня горечью и вынуждала его задыхаться от ярости.       И вот теперь в Облачные Глубины явился третий молодой господин.       

————————————————

      — Шуфу, — повторил Лань Сичэнь.       После долгих расспросов Лань Цижэнь наконец выяснил, что Цзян Ваньинь наведывался в Облачные Глубины регулярно — настолько регулярно, что старейшина удивился, почему никто его не уведомил, да и сам он не слышал посторонние разговоры. В глубине души он задавался вопросом, то ли правило не сплетничать о других за их спинами поспособствовало его позорной неосведомленности, то ли его знаменитая нетерпимость к неподобающему поведению вынуждала адептов Лань держать рот на замке.       — И вы хотите сказать, что встречались наедине все это время, более полугода? — наконец вымолвил он, все еще не придя в себя.       — Да, именно так, — смущенно ответил Лань Сичэнь.       И теперь его племянник покраснел. Лань Цижэнь стиснул зубы. Что же такого было в ордене Цзян, что делало их мальчиков такими неотразимыми в глазах его племянников?       — Глубокие знания и опыт главы ордена Лань — великое благо ордену Цзян. Как вы знаете, в этом году в Юньмэне состоится ежегодное Собрание. Сегодня утром Глава ордена Лань как раз делился со мной своим мнением по этому поводу, — спокойно сказал Цзян Ваньинь.       Кровяное давление у Лань Цижэня подскочило еще больше.       Не то чтобы он не верил в Сичэня. Однако список людей, которым Лань Цижэнь доверял, был далек от выдающегося. Вдобавок ко всему, старейшина мрачно подумал, как вина практически текла у него по венам. Младший брат, что повелся на практикующего темные искусства, и отец, влюбившийся в убийцу, — а теперь и безумный жестокий мучитель Саньду шэншоу, что выглядел, как ходячее предупреждение его невинному племяннику.       Он был неосторожен в первый раз с этим цзиньским сыном шлюхи, но теперь-то бдительность придется выкрутить на максимум.       — В таком случае, — мрачно подытожил Лань Цижэнь, проносясь мимо, — я с удовольствием пущу свой опыт в дело. На подобных встречах мне доводилось бывать не раз за последние два десятка лет.       Лань Сичэнь и Цзян Ваньинь посмотрели друг на друга.       — Давайте же начнем.       

————————————————

      — Фуух! — простонал Цзян Чэн, рухнув на спину в изнеможении.       Лань Сичэнь лишь горько усмехнулся и принялся готовить новый чайник. Лань Цижэнь наконец покинул ханьши, бросив на них мрачный взгляд и пообещав вернуться сразу после вечерней трапезы. В его обязанности входило следить за ее проведением, и отсутствие старейшины могло вызвать серьезное беспокойство у адептов Лань, привыкших к неизменной систематичности своих привычек.       — Сичэнь, ты видел, как он на меня смотрел? — ворчал Цзян Чэн, устраиваясь поудобнее на полу. Его голова болела от запоминания огромного количества архаичных практик. Если бы не тот факт, что Лань Цижэнь не обладал чувством юмора, заклинатель мог бы поклясться, что все было выдумано от и до.       Кроме того, ему не понравился взгляд старейшины. Пока уста произносили слова, вроде «этикет надлежащей стойки», глаза Лань Цижэня обещали медленную смерть от удушья струной гуциня.       — Он словно считает, что я недостаточно хорош для проведения этого Собрания! Как будто, умудрись я выполнить хотя бы половину этих нелепых обязательств, он съест свою шляпу!       — Абсурд, — мягко возразил Лань Сичэнь. — У шуфу нет шляпы.       — Дело не в этом, Сичэнь! Я всего-навсего не нравлюсь твоему дяде!       — Он просто не знает тебя, — поправил его заклинатель. — И для тебя я Сичэнь-гэ.       — Не слишком ли ты оптимистичен? И забавно, что он так сердится. Помнишь нашу краткую беседу в прошлом году? Я сказал: «Эй, ты уверен, что мне не нужно выразить свое почтение твоему учителю?», а ты сказал…       — Да, я знаю, что сказал, — негодующе вздохнул Лань Сичэнь. Он поставил чашку с паром на пол рядом с головой Цзян Чэна.       — Я просто не хотел, чтобы шуфу думал обо мне как о несамостоятельном человеке. Ты знаешь, как он беспокоится обо мне. Я уже взрослый мужчина, но, кажется, он все еще чувствует вину за то, что попросил меня стать главой ордена раньше, чем я был готов. Мое уединение оказалось трудным и для него. Я просто… я просто не хочу, чтобы он больше беспокоился обо мне.       — Он твой дядя, он всегда будет беспокоиться о тебе, — отрезал Цзян Чэн. — Поверь мне, даже когда Цзинь Лину исполнится пятьдесят, я все еще буду бегать за ним с палкой и угрожать переломать ноги.       Лань Сичэнь рассмеялся.       — Это мне представить достаточно легко.       — Над чем ты смеешься? Ты старше меня на четыре года. Будешь рядом со мной стоять с бородой до земли.       — О, так ты помнишь, что я старше тебя! — начал Лань Сичэнь, склонившись с улыбкой. Глаза Цзян Чэна мгновенно сузились в подозрении, пусть он и лежал на полу и наблюдал кверху ногами.       — Как насчет того, чтобы хоть раз обратиться ко мне правильно?       — …что ты имеешь в виду, Сичэнь-гэ? — безразлично спросил Цзян Чэн.       —…       Странно, но Лань Сичэнь почувствовал, что уши его потеплели при словах заклинателя. Не обращая внимания на то, как Цзян Чэн разразился смехом, он поспешно сел и вернулся к чайному сервизу.       — Сичэнь-гэ, я хочу еще чая. Налей мне еще. Гэгэ, ты меня слушаешь? Гэ…       — Ты такой ребенок. Сядь и пей чай подобающе.       

————————————————

      Вэй Усянь остановился возле ханьши, удивленно оглядываясь.       Господин Лань лишь сказал, что к Лань Сичэню прибыл гость и что Вэй Усяню следовало принести ужин на двоих в комнаты Цзэу-цзюня. Однако он и представить себе не мог, что обнаружит родного брата, который признавал собеседника своей плотью и кровью.       Он знал, что между ними все плохо, но услышать, как Цзян Чэн признает другого человека своим родным братом, да еще и таким ласковым выражением, которое он даже себе никогда не позволял… Чувства Вэй Усяня представляли собой сложную смесь сожаления и ревности. К счастью, стоило заметить выражение легкой досады на лице старшего Нефрита, так задор быстро одержал верх.       Даже у Лань Сичэня есть свои стандарты, когда речь заходит о людях, желающих стать его братом…       Вэй Усянь попытался не рассмеяться, стоило внезапной мысли прийти ему в голову.       Тихо оставив поднос с посудой за дверью, он покинул сцену так же бесшумно, как и явился.