Run to you

Балтимор, Мэриленд – Нил 10 марта, 1:15am EST Когда он приходит в себя в больнице, он оказывается в шкуре слишком многих имен, чтобы быть вообще кем-то. В незнакомой обстановке, среди боли и смятения, вспоминая отголоски выстрелов и окровавленную грудь отца, сейчас Натаниэль - единственное безопасное имя. Но Натаниэль прекрасно понимает, что ввязался в бой, который ему не выиграть. Он вспоминает Нила и обещания, которые он дал Эндрю, и решает действовать. Он не знает, как долго спал, и сколько офицеров стоит за его дверью и есть ли они вообще. Но что точно он знает, что он в комнате один и не в безопасности. Натаниэлю не с кем бороться, нет боя, победы или проигрыша, все, что ему остается - бежать. Беги, беги, беги. Всегда убегай, маленький кролик. Это звучит как насмешка и обещание, и Натаниэль невольно задумывается, не собирается ли Эндрю разыскивать беглеца, когда все кончится. Одно рывок за правое запястье - его доминирующей руки, говорит о том, что его пристегнули наручниками к кровати, но они были достаточно глупы, чтобы оставить его левое запястье свободным. Это действительно очень легкая работа, такие вещи Мэри вбила в него еще до того, как они отправились в бега. Медленно Натаниэль вытаскивает капельницу, приклеенную к изгибу руки, наблюдая за маленьким пузырьком крови с нездоровой увлеченностью - только за собственной болью, никогда за чужой. Уже после взломать замок было куда проще, стоило просто ввести тонкую иглу и поворачивать, нажимая в нужных местах, ждет и.. щелк. Легко Он задается вопросом, действительно ли они думали, что одних наручников и обезболивающего будет достаточно, чтобы схватить ублюдка, воспитанного Веснински и Хэтфордом. Затем он жалеет бедного дурака, который решил, что это хорошая идея. Кто-то, как он думает, сегодня потеряет работу. В конце концов, запястья все равно свободны. На миг он прижимает руку к груди, ощупывая пальцами изуродованную и испорченную кожу Лолой, на случай чего обнаружить иные повреждения, которых он мог не видеть. К счастью, если он очень обеспокоен и действительно верит в что-то ужасное - он не найдет ничего хуже, чем уже было. Беглый осмотр собственного тела дает ему те же выводы. Положение как всегда удручающее, но пережить можно. Натаниэль - мальчик, который получил пулю и вылакал бутылку водки, прежде чем выковырять ее из собственного плеча. Потери крови и инфекций не хватит, чтобы убить его сейчас, даже если его первые шаги будут самонадеянными, шаткими. Слабой рукой он тянется к своей медицинской карте, перелистывает страницы и внимательно читает все перечисленные травмы. Так же не упускает, что они отметили все его шрамы, но это не стоит сейчас внимания, и продолжает поиски чего-то важного. Большинство его ран, какими бы болезненными не были, являются для него второстепенными. Ожоги заразятся, если он будет слишком неосторожен, а порезы на руках явно усложнят путь. Но больше беспокоят другие травмы. У него сломано три ребра, и дело в том, что переломы слишком близко к легким. Скорее всего, в машине скорой помощи у него было какое-то кровотечение, но врачи больше были обеспокоены возможным внутренним кровоизлиянием, и проблема вроде бы решилась сама собой. Это именно то, о чем ему действительно стоит беспокоится. Ему нельзя допустить травм и истечь кровью. Именно это стало причиной смерти его матери. Он не хочет допустить того же. Сейчас ему нужна одежда, план, и четкий путь к выходу. Но, если быть честным с самим собой, Натаниэлю в действительности не нужно чтобы все было по плану, это в большей части для сохранения спокойствия и уверенности, чем необходимость. Все, что ему действительно нужно, это подходящая пара кроссовок и он может уйти, уйти, уйти. Это может быть чертовой удачей, какой-то кармой, оказавшей ему услугу, после всего дерьма, через которое ему пришлось пройти, но стоило Натаниэлю начать осматривать другую комнату в палате, там он обнаруживает пакет со сложенной одеждой, которая так и ждет его. Шесть неуверенных шагов ведут его через кровать, и он уже надевает одежду вместо больничного халата в который его одели. Он старается сильно не думать об этом, когда он был без сознания, а над его телом работали незнакомцы с острыми предметами. Он пытается быть спокойным, ведь боль, которая должна была быть сейчас, не так сильно его беспокоит. Он успевает заметить, что одежда хорошего качества; черные спортивные штаны больше в размере, но мягкие для прикосновения. Он затягивает их на талии два раза, но они все еще могут спасть с его бедренных костей. Белая футболка несколько тоньше, чем он мог надеяться, и белые хлопчатобумажные носки до щиколоток. Последние две вещи - джекпот в прямом слове. Толстая массивная толстовка с капюшоном на молнии, черная, как раз в тон брюк, и достаточно большая, чтобы в ней можно было утонуть, как только он ее наденет. Он замирает на пару секунд от того, что у нее мягкая подкладка и кожа не отдает болью. Так же, пара кроссовок; они дешевые и явно не предназначены для активных занятий в виде спорта, но они как раз его размера и с шнурками. В случае чего, он туго их завяжет и сможет бежать. Уже через несколько секунд его ломанные хрупкие пальцы пытаются справится со шнурками; ему приходится сжимать в зубах рукав свитера от того, насколько больно отдает в костях, чтобы заглушить звуки, которые он не может удержать, когда его руки вопиют от боли. Это и от части не так легко, как было с наручниками, но он продолжает. Он сглатывает от ужасной накатывающей боли, которая бьет пульсом в его ладони. Он поднимает руки в верх, как когда-то учила его Мэри, и снова возвращается к делу. Он не может знать что будет с ним в том случае, если он задержится тут еще. Не может даже представить, что это будет что-то хорошее пока тут замешаны ФБР. Не тогда, когда им известно кто его отец и мать. Он предполагает что он имеет некое преимущество, ведь, в конце концов, он единственный кто может знать гораздо больше, и единственный, кто стал бы говорить. И кроме того, кто-то должен был дать Хэтфордам въезд в страну, чтобы его дядя мог прийти на помощь, и он без сомнений уверен что это были ФБР. Но это не останавливает его чтобы остаться, он не готов рисковать своей жизнью. Как минимум, за дверью будет стоять один охранник, он знает это не проверяя. Когда он все таки проверяет, то обнаруживает троих полицейских и одного крайне выделенного агента из ФБР, они сидят на стульях, склонившись над бумажными стаканчиками будто это их спасение. И Натаниэль не может сказать, что он как-то впечатлен. Это в любом случае означает, что выход через дверь невозможен. Не то чтобы он не ожидал этого, но, может быть, это было приятно. Вид из окна сразу дает понять, что если он прыгнет и начнет катится прямо к земле, тогда.. Там есть выступы. И идея эта, наверное, плохая. Он это знает, конечно знает. И так же понимает что клинический взгляд, пелена на глазах и туман в голове вместо сосредоточенных мыслей, которые он пытается просмотреть - результат паники. Он паникует, что возможно, как он думает, есть реакцией на травму. Врезается в Натаниэля, и бежит прямо как Абрам. «Бей или беги» срабатывает только тогда, когда один из вариантов был исключен. Он знает, что это абсолютно плохая идея, но открывает первое окно и разбивает второе стекло от ножки стула, которую предварительно перемотал свитшотом снявший с себя. Этого было достаточно, чтобы получить какую-то звукоизоляцию от разбивающегося стекла, и не тратит времени на проверку пришел ли кто-то на его проверку. Он натягивает свитер обратно и вылезает в окно, не задумываясь что снова и снова разрезает об осколки руки. Только спустя пятнадцать минут уже на трассе в битой королла, которую угнал со стоянки, он вспоминает о своей команде. В капюшоне и солнцезащитных очках, которые он смог найти на передней части машины, даже в темноте после полуночи, Натаниэль вспоминает, что значит быть Нилом Джостеном, и скорбит за жизнью, которую он только что оставил позади. Пути назад больше нет. Натаниэль запаниковал и Натаниэль побежал, и даже если бы он хотел сейчас вернуться, теперь там на пути стоят нарушенные обещания и вся сила ФБР, и полная безнадега, как это исправить. Ни малейшего представления о том, как преодолеть эту пропасть, даже если он выкроил эту пропасть собственными руками. Лучшее, на что стоит надеяться, что его объявят без вести пропавшим на несколько месяцев, и позже, когда он не появится и после, они объявят миру что он умер, ушел. Ушел, ушел, ушел. На этот раз он хотел остаться. Он был достаточно глуп, что даже смог понадеяться, что сможет это осуществить. Теперь, с большей уверенностью, чем когда-либо, возвращаясь на сиденье электромобиля и направляясь на север, следуя инстинктам, когда-то усвоенными под угрозой смерти. Натаниэль борется до тех пор пока бежит, а бежит он каждый гребанный раз. И Натаниэль задается вопросом, будет ли это действительно то единственное, в чем он как всегда хорош. Балтимор, Мэриленд – Эндрю. 10 марта, 1:54am EST Эндрю крутит ножом в руке действительно слишком безрассудно, чем следовало бы, и чувствует тяжесть взглядов на собственных плечах. Он без труда поймет каждый из взглядов не глядя; Рене тщательно тренировала его руку, чтобы убедится в том что он не навредит себе, и убедится, что она будет готова действовать, если он решит причинить вред кому-то другому. Ваймак тоже смотрит, но его взгляд прикован больше к лицу Эндрю чем к чему-то другому, пытаясь прочесть на его лице что-то, как это мог Нил. Нил. Эндрю должен перестать играть с ножом; в груди слишком туго, и такое ощущение, что кости в его теле пытаются сломаться все одновременно. Его не беспокоит это так, чтобы начать вредить кому-то из Лис. Он не станет против кого-либо из них, если только у них нет чего-то, что ему так необходимо, чтобы добраться до Нила, а из Кевина он уже вытащил всю правду. Он боится навредить себе. Будет разумней отдать его ножи Рене. Эндрю возвращает их за нарукавные повязки и складывает руки на груди. Когда телефон Ваймака зазвонил, он принимает звонок за пределами гостиничного номера, а Эндрю пересаживается к окну. Он не может услышать ничего, кроме звука сквозь закрытую дверь и плотно прикрытое стекло, но Ваймак не кричит. В течении пяти минут, которые кажутся пятью годами и пятью секундами, все Лисы в один момент затаили дыхание и в мертвой тишине ждут когда вернется их тренер. Впервые, когда Эндрю чувствует себя одним среди них, со сложенными руками на груди чтобы держать их вместе. Ему интересно, значит ли это, что значит быть человеком, и решает, что лучше быть монстром, как они считают. Ваймак возвращается, спрятав телефон в ладонях, и Эндрю знает. Он знает, знает, и черт возьми, он больше не может выносить плохие новости, и не может отказаться их слушать, когда теперь он знает, что они есть. — Что такое? – спрашивает Эбби мягким голосом, ступая мягкими шагами. Эндрю еще не встречал никогда таких нежных девушек как она, и вряд-ли, думает, когда-нибудь еще увидит. — Он стабилен, – говорит Ваймак. И то самое «но» приближается, Эндрю чувствует, как оно залазит под кожу и просачивается сквозь пустоту в его легких. Но, но, но. — Его по-прежнему относят как к критическому, но состояние стабильное. Дела идут хорошо. — Как, черт возьми, это можно понять? – спрашивает Эллисон, злясь, когда ей следовало бы быть в ужасе. Эндрю это понимает, и каким-то образом призирает. Разве он не постоянно зол? Не по той ли причине, что он слишком боится почувствовать что-то еще? — Как он может быть критичным и стабильным? Подошедшая Эбби кладет руку на сгиб локтя Ваймака, и Эндрю следит за тем, как его покидает напряжение, словно медленно выходящий воздух из шины. — Скорее всего, это можно понять, что у него довольно серьезные травмы, – начала Эбби, достаточно мягко и нежно, будто пух от чучела медвежьей шкуры. Настолько мягко, что одновременно ему хочется это удержать и оттолкнуть. — Его внутренние органы, вероятно, достаточно целы в пределах нормы, и, как я думаю, что он сможет оставаться в сознании некоторое время. Но так же означает, что это будет даваться ему очень трудно и очень больно. Они будут пристально следить за ним. Возможно, у него есть какие-то травмы, которые могут быть опасными для жизни, если они начнут свое дело. Его сломанное ребро слишком близко, чтобы проткнуть легкое; внутреннее кровотечение под контролем, но есть риск его спровоцировать. Эндрю это ненавидит. Ненавидит это все. Сжимает кулаки собственных рук их с такой силой, пока боль будет недостаточно сильной и острой, чтобы она отрезвила его и он мог дышать, чтобы мог забыть о дрожи в руках, сердце и легких. Пока не сможет забыть, что пустующее место рядом с ним, где кроме одного голубоглазого ублюдка, никто никогда не хотел стоять. Нилу больно, где бы он ни был. Он ранен. И Эндрю не был привязан никакой сделкой, нет, потому что маленький мученик отпустил его, будто знал, что произойдет. Потому что он знал. И Нил отпустил его, чтобы потом Эндрю не пришлось мучатся с чувствами, которые он испытывает. Эндрю не знает, как Нил мог быть так глуп, чтобы думать, что он перестанет что-то чувствовать от этого. Нил единственный кто знал, что чувствует Эндрю. Он это знал, даже когда не знал сам Эндрю. Так почему Нил не знал, что Эндрю нуждается в том, чтобы он остался?