Run to you

Гаррисберг, Пенсильвания – Нил 10 марта, 3:23am EST Он не там, где ему нужно быть. Между тем местом, где он сейчас находится, и тем местом, где они с Мэри оставили тайник, в котором было довольно много вещей, чтобы получить то, что ему нужно, прошло уже более двух часов. Во всяком случае, он въезжает на стоянку какой-то давно закрытой аптеки и глушит двигатель. Он хорошо понимает, что был избалован мазератти Эндрю. Натаниэль выходит из авто и слишком долго хмурится. В его жизни это был период, когда королла была подарком от какого-то всемогущего существа как карма. Но сейчас он стоит рядом с авто на неосвещенном заднем дворе и может думать только о том, как плавно едет мазерати, и черт побери, если его сердце не болит. Он держит свое собственное сердце в железной хватке, пальцы-ножи впиваются в кожу мышц, которые никогда не знали, как должны работать. И он должен это знать лучше чем кто-либо. Он прошел тяжелый путь - путь с разорванной кожей, разорванными кровеносными сосудами и сломанными костями - и научился закрывать бьющиеся, кровоточащие части себя. И теперь он ушел, позволив Лисам пробраться так глубоко внутрь, и теперь приходиться иметь дело с кровоизлиянием, вернувшимся вновь. Натаниэль думает, что Нил истечет кровью и умрет задолго до того, как они перейдут границу. Он отворачивается от короллы, проклиная авто за то, что она вернула в него жизнь, в ползучее звериное существо - его горе, направляясь неопределенно на восток. Ему нельзя ехать весь путь на одной и той же машине, в частности на той, которую выкрал с больничной стоянки. По крайней мере, он добрался до Пенсильвании что уже рискованно, учитывая, что тайник за которым он едет находится в том же штате. Поэтому Гаррисберг будет лучшим местом как и любое другое, чтобы оставить машину и взять что-то еще. Ему повезет, если он сможет добраться и сбить следы угнанных машин которые ведут из больницы Балтимора прямо к нему. Это даже немного смешно. Натаниэлю никогда не везет; независимо от того, какое имя он носит. Поэтому он оставляет машину там, бросая в темноте, зная что до утра ее точно не найдут. Это значит, что у него появляется еще несколько часов. Он не настолько глуп, чтобы думать, что ФБР еще не заметили его пропажу, но он достаточно умен, чтобы понять, что они не будут знать где он, пока не выйдут на след короллы. Он понимает, что в целом у него еще есть время до рассвета и несколько часов в запасе, прежде чем машину заметят и если все уладится за несколько часов до того, как все почнет устанавливаться это хорошенечко пнет его под зад. В одежде, которая ему не подходит, и с именем, которое принадлежит ему больше чем хотелось бы, Натаниэль направляется пешком, пока не находит еще одну старую машину без сигнализации. Легкая добыча для мальчика, который с одиннадцати лет знает, как взламывать машины. Он покинул Гаррисберг еще до того, как сменился час. Единственный след, указывающий на мальчика, которым он должен являться - в ободранных машинах, брошенной на его следу. Разогнавшись до 120 миль под мерцающим светом уличных фонарей, он пытается забыть кем он был, и вспомнить, кем ему суждено было стать. Ничем. Балтимор, Мэриленд – Эндрю. 10 марта, 3:42am EST Сон никогда не был легким делом для Эндрю, поэтому неудивительно, что это не так просто и сейчас. Когда он был ребенком, он научился как можно функционировать при как можно меньшем количестве сна. Для него сон означал уязвимость, а быть уязвимым означало, что он подвергнется насилию. Эндрю пообещал сам себе, что больше не позволит подвергнуть себя насилию. Он так и не оправился от этого, а позже уже появились лекарства. Маленькие пилюли счастья возносили его так высоко, что он не мог видеть землю сквозь туманную дымку космических облаков-звезд и мании. Ему было разрешено избавится от них чтобы он смог уснуть, так долго, пока тошнота не начинала преследовала его прямо из ночного кошмара и не гнала к раковине в ванной. Тогда это были маленькие пилюли счастья и розово-лиловые облака. Теперь это явно что-то новое. Это представляет из себя половину его детских инстинктов и наполовину поддающаяся диагностике бессонница. Би уже несколько раз предлагала ему лекарство от этого, но она замолкает, когда он останавливается. Эндрю больше не станет в своей жизни принимать таблетки. Ну вот, он проснулся, минуты приближаются к четырем, и он чертовски сильно хочет курить. Ботинки все ещё у него на ногах; он боится оказаться не готов, когда это будет необходимо. Он открывает дверь столь беззвучно, как и может открываться двери дешевого мотеля. Никто из Лисов не заметил ничего, даже не шелохнулись. Он выходит, и сигарета уже наполовину у его губ, дверь за ним закрывается, и голос Ваймака среди всего звучит как выстрел: яростный и злобный, истекающий кровью сквозь прогнившие и сколоченные доски деревянного настила. — Какого черта ты мне говоришь, что не можешь сказать мне никаких новостей? Эндрю стоит достаточно близко, чтобы слышать голос Ваймака за углом. Вторая сигарета так же присоединяется к первой, балансируя между его пальцев. Он старается не думать о том мальчике, с которым он привык её делить, кому принадлежит вторая сигарета. Дым не тот на вкус, когда он курит один. Он понимает, что начинает давится и выплевывать ее, словно смолу, которая пытается распространиться по его языку и проползая внутрь горла, подобно ядовитым лентам которые обжигают его глотку. Но две сигареты, разделенные между двумя... Эндрю пытается проверить, и зажигает вторую сигарету для другого человека, надеясь, что это поможет избавится от привкуса предательства. Как озон-деготь-ржавчина-гниль и плохие действия с руками на его теле. Не работает, но он может притворится что да. Яд горит так же как и ненависть. Так же как и гнев. Эндрю знаком с гневом. — Слушай, придурок, – шипит Ваймак, по-прежнему стоя спиной к Эндрю прислонившемуся между двумя дверями, с одной сигаретой в зубах, и догорающей второй в руке. — Я не прошу чертову историю болезней. Я всего лишь хочу знать, стабилен ли до сих пор мой мальчик. Эндрю откашлялся приподняв брови, готовясь. Ваймак оборачивается на него и смотрит на него, сгорбившегося у стены, и протягивает руку за второй лишней сигаретой, которую прихватил Эндрю. Он пытается игнорировать ощущение, будто он отдает часть себя. Теперь они довольно близко друг к другу; Ваймак расположился рядом с Эндрю у стены и теперь Эндрю может слышать приглушенный звук разговора из динамика телефона. Он хочет разозлиться что он не может разобрать никаких слов, но слышит снисходительность в тоне собеседника, и рад, что не он отвечает на звонок. — Семья? – Ваймак горько смеется. Осколки разбитого стекла и капли крови. Корица рассыпалась среди кофейной гущи на кафельном полу. — Вы совсем больной? У ребенка нет чертовой семьи, кроме ублюдка, из-за которого он сейчас оказался у вас! Эндрю слышит как звонок прервали, прежде чем Ваймак понял это. Но следом уже следует приветственная череда ругательств и пальцев, сжимающих телефон, чтобы вместо этого случайно не переломить сигарету. Эндрю вздыхает чрезмерно драматизировано, и дым вырывается изо рта, словно мультяшный дракон, пыхтящий в лицо храброму и верному рыцарю. Нет храбрых и верных рыцарей, нет клада сокровищ или принцессы, спрятанной за хвост или в башне. Героев здесь нет, но Эндрю думает, что злодеи все же есть. А он может быть точно таким же как дракон, таким же звериным и чудовищным. Или может быть хуже. И если он снова доберется до Нила, то тогда он больше не отпустит. Вот тогда и поговорим про сокровище дракона. Эндрю сожжет любую тварь, которая попытается достать кого-то из них. Как же Эндрю ненавидит, что не смог сделать этого с самого начала. — Надо было позволить мне выпотрошить одного из первых агентов, – бормочет он. Ваймак усмехается. — И проведя ночи, вытаскивая тебя из тюрьмы вместо того, чтобы рыскать по больнице? — Тогда они бы были более сговорчивее. Ваймак тяжело вздыхает. Достаточно тяжело, чтобы Эндрю смог это ощутить; как давит массой прессовки на его грудь, пока он не делает вдох и не задыхается от этого. — Почему-то я в этом сомневаюсь, – размышляет в слух Ваймак. Они курят, вдыхая клубы дыма убивающие их, и вынуждают отступить, и они делают это прежде чем это успеет произойти. Дышать. Быть, и прислонятся к стене мотеля. — Ты будешь в порядке, если останешься тут один? – спрашивает Ваймак. Он уже переносит вес на ноги, отталкиваясь от стены и ожидая ответа Эндрю прежде, чем дождется его. Не так много вариантов для ответа. По крайней мере, для честного. «Хорошо» слишком недостижимый ответ для двоих. Меньше всего для Эндрю. Он знает что они это не видят, не видят его. Знает, что не могут видеть остатки швов скрепляющих его сломанные кости, окровавленные кулаки и оскаленные зубы. Не видят мальчика, который понял, что единственный способ выжить — сделать так, чтобы никто другой не выжил. Поэтому он смотрит на Ваймана вниз до тех пор, пока старый тренер не пожимает плечами, затем выпрямляется и уходит, а Эндрю смотрит вслед, пока не остается снова один. Смотрит в пустое небо и на парковку, омраченную злодеяниями командного автобуса. Смотрит на деревянные рейки под ботинками, сквозь щели на полу в нескольких футах под этим. Эндрю закуривает третью сигарету, держит ее между пальцами, как это делал Нил, и дает ей дотлеть до конца. И эта тоже не пахнет.