Run to you

Хендерсон, штат Невада – Нил 16 марта, 11:27pm PST Натаниэль останавливается в Хендерсоне, потому что вынужден. Хорошо. На самом деле, ему практически ничего не нужно делать. Он может исчезнуть здесь, для этого совсем не нужно пересекать границу. И даже пересечение границы не означает, что он должен останавливаться. У него все еще есть все документы на Райли Кендлера, и они вполне пригодны для использования. Его могут подвезти или он может сесть на один из автобусов, которые ходят через границу. Черт, да он мог бы и пешком дойти, если бы очень хотел. Но он не хочет оказаться в Мексике с удостоверением личности, которое было использовано слишком много раз, без знакомых, которые смогли бы сделать ему новое удостоверение, и без автомобиля. Это превращает его в "подсадную утку", и к тому же слишком легко отслеживаемую. Значит, Хендерсон. Дуглас живет на окраине города, у него своя мастерская по ремонту автомобилей. Это его легальный бизнес. С темной стороны он, возможно, самый обширный из всех контактов Натаниэля. И он - контакт Натаниэля, а не Мэри. После Сиэтла, когда маленький Алекс был напуган настолько, что смог ворваться в Абрама и убежать, ему нужно было новое имя, новый город, новая жизнь. Он слышал разговоры из Англии - Дуглас родился там, он в курсе, сделал себе имя среди Хэтфордов и других британских кланов, а затем последовал за женой в Америку - о человеке из Невады, который мог сделать все, что угодно. И Абрам, весь в синяках, избитый и сломленный так, что он не мог ничего понять, провел полторы недели, курсируя между магазином Дугласа и его домом. До сих пор, заходя к Лонни, Антуану и Терри-Энн, Дуглас и Джилл были единственными, кто знали, что он жив. Они хранили этот секрет так, словно на кону стояла их жизнь, а не его, и только посмотрите, что он из этого сделал. Они дали ему столько, чтобы он мог остаться, и он обещал Джил сделать все, что в его силах. Это было обещание, о котором он никогда не думал, что ему придется волноваться. Не потому, что он думал, что сможет его сдержать, а потому, что не думал, что ему придется целый год ползти обратно к двум единственным людям, которые были добры к нему, обливаясь кровью от разочарования и неудачи. Это еще хуже, знает он, потому что он хочет остаться. И он знает, подходя к их двери с намерением перебраться через границу утром, что как только он увидит их, он снова захочет остаться. Ни одно из его имен не застраховано от этого. — Нил? Следующий вдох обрывается в его легких, сердце превращается в гранату со взведенным курком. Кровь с силой отскакивает в его груди, пока он не убеждается, что он расколот, вытекает на ступеньки крыльца и просачивается сквозь грязь. Кровь просачивается сквозь корни растений, окрашивая траву в красный цвет изнутри. — О, малыш, иди сюда. Это Джилл обращается к нему. Джилл называет его Нилом, называет его малышом и зовет его к себе. Он спотыкается, щеки влажные, в горле раздается вторичный взрыв, когда он всхлипывает. Она зовет его, и он идет, падая на нее, пока руки не обхватывают его крепко-крепко, с обещаниями никогда не отпускать, пока он сам не попросит. Джилл не отпускает его, а по лестнице раздаются тяжелые шаги. — Все в порядке, любимая? – спрашивает Дуглас, и с очередным отчаянным всхлипом: — Это... О, Нил. Он не... Никак не может. Нил не должен больше носить это имя. Он не должен так обращаться с ним. Он пытается найти Натаниэля, пытается натянуть это имя на себя, как защитное одеяло, и вместо этого душит себя. Нил. Черт, он снова хочет быть Нилом. — Мне нужно.., – он втягивает воздух после прерывистого всхлипа, вжимается лицом в плечо Джилл, чтобы стереть слезы с лица, и отступает назад. — Мне нужны документы, и... и новые номера. Выражение лица Джил искажается так, как ему и хотелось. — О, дорогой, – успокаивает она. — Я думала... Он качает головой, прикусывает язык, пока не убедится, что прокусит его насквозь, говорит с кровью на зубах и осколками в горле. — На этот раз на юг. Мне нужно через границу. Джилл бережно ведет его в дом, держит за руку, пока он не садится за стол. — Один комплект или два, – спрашивает Дуглас, дожидаясь, пока его жена устроит Нила как следует: заварит чай и достанет из буфета тарелку с печеньем. — Два, – сказал Нил. Сказал Натаниэль. Он не может быть обоими, не может быть Нилом, но и остановить его не может. — Номера и паспорт, чтобы пересечь границу, и полный набор всего, что нужно, когда я приеду. Дуглас кивает, скрещивает руки. — Социалки? — Да, – подтверждает он. — Все, что можно сделать. Дуглас приподнимает бровь, пытаясь вызвать у него смех. Ему это не удается. — Не так уж много, – поправляет он, потому что ему не нужны убийства, которые Дуглас более чем готов устроить для него. — Я справлюсь со всем, что может возникнуть на пути. Джилл вздрагивает на том месте, где она аккуратно раскладывает различные бисквиты в ряд, пока чайник медленно закипает. — Прости, – бормочет он. Даже если у нее никогда не было проблем с образом жизни, который ведет ее муж, у нее всегда были возражения против того, что Нил участвует в такого рода насилии. Ненависть вызывает мысль о том, что кто-то такой молодой купается в ванне с кровью. Он задается вопросом, знает ли она хотя бы половину того, что ему приходилось делать. — Все в порядке, малыш, – успокаивает она, прощает, молится. — Молоко? Он пожимает плечами, когда она оборачивается, чтобы уточнить у него, и смотрит на Дугласа. — Как быстро они тебе нужны? — Сейчас, – говорит он. — Или же пять минут назад. В зависимости от того, что наступит раньше. Дуглас ухмыляется, маленькая зверюга, слегка бьет его наручниками по затылку. — Ладно, гаденыш, давай тридцать. Нил прячет улыбку, как будто это его личное дело, и огрызается в ответ. — Не можешь дотянуть до двадцати? Становишься все медленнее на старости лет, да? Джил смеется, и это, возможно, единственное, что спасает его от того, чтобы его не разложили прямо на кухне его первого дома. Первый дом Нила. Какая забавная штука, эта формулировка. Первый. Это значит, что их было больше. Значит, были и Лисы. Он старается сохранить улыбку еще немного и замечает, как она исчезает. — Тридцать, – повторяет Дуглас и выходит через боковую дверь кухни, чтобы пройти в мастерскую напротив - два фальшивых номера, два комплекта удостоверений личности. — Дай ему хорошее имя, дорогой, – зовет Джил. — Может быть, на этот раз он его сохранит. Дверь закрывается после ответа Дугласа, и Нил опускает голову к столу, когда Джилл приносит две кружки чая и тарелку с печеньем. — Прости, – бормочет он. — Я пытался... Я хотел... Ее рука накрывает его руку: — Я знаю, малыш. Это все, что ему осталось, чтобы позволить Нилу рассыпаться, прислониться к ее боку и сломиться, пока от него не останется почти ничего. Ни имен, ни городов, ничего, кроме рваной раны, открывшейся солнцу прежде, чем она будет к этому готова, марля отслоилась и забрала с собой слои новой кожи, кровоточащей, сочащейся и протекающей, как свежий надлом. Он спрашивал себя, как далеко ему придется убежать, прежде чем он забудет Нила. Он должен был спросить, сколько раз ему придется разбиться, прежде чем от Нила ничего не останется. Через тридцать минут, когда остались лишь дорожки от слез, а половина тарелки печенья была убрана вместе с кружкой чая, Нил вышел из своего первого дома, сделал вид, что у него никогда не было второго, и назвал себя Сэмом - сокращенно Сэмюэлем, - вместо этого. Феникс, штат Аризона – Эндрю 17 марта, 7:49am MST Едь, думает Эндрю. Езжай, езжай и езжай. Его кролик убегает, а Эндрю едет, и он не потеряет его, не может потерять, не знает, как дышать, думая о разрыве в ограде из колючей проволоки и пушинке лжеца-мученика-беглеца-кролика, проскользнувшей прежде, чем он успел ее запечатать. Кевин спит на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком ближе к открытому окну. Эндрю за рулем.