Run to you

Эли, штат Невада – Нил 16 марта, 7:42pm PST — Ладно, ладно, нет, но послушай.., – Мэйсон слушает, но Эмма начинает хихикать, прежде чем успевает сказать что-то еще, и Эйвери начинает смеяться вместе с ней. — Нет, это ведь не было... Я не хотела его бить. Эйвери качает головой. — Ты все равно ударила его! – воскликнула она. — В буквальном смысле ударила его по лицу, как ты могла не иметь этого в виду? Эмма визжит от смеха и смущения, ее лицо зажато между ладонями и горит ярко-красным. — Это было так ужасно! — Это было чертовски бесподобно, вот что это было. — И мне стало так плохо... — Не стоило, – насмехается Эйвери. — И он выглядел таким растерянным... Мейсон не вполне уверен, что следит за происходящим. Что-то о том, как они пили кофе с кузенами, а потом появилась какая-то знаменитость из маленького городка. Они пытались объяснить ему, но он не совсем их понял, и чем больше они пытались объяснить ему, тем больше он терял смысл, а потом она... дала ему пощечину? Случайно? — Похоже, он это заслужил, – пробормотал Мэйсон. — Спасибо! – воскликнула Эйвери. — Шутка или нет, но это было крайне неприлично, – Мэйсон не стал притворяться, что знает, что это была именно шутка, но кивнул в знак согласия. — И теперь он больше не повторит ее. — Он не имел этого в виду! – Эмма оправдывается: — И он не заслужил пощечины за это! Хихиканье превратилось в возгласы. Смущенные визги превратились из самозащиты в защиту этого... певца? Он думает, что это певица. А может, и нет. Кто знает, точно не он. — Каре пятнадцать, – утверждает Эйвери. — И она выглядит на пятнадцать. Буквально нет оснований для того, чтобы он комментировал это. А, хорошо. Это имеет больше здравого смысла. Теперь Мэйсон согласен с этим. Комментарии о чьем-то теле, он на восемьдесят три процента уверен, что сейчас обсуждается именно это, неприемлемы в любое время, насколько он понимает. Не имело значения, какое имя он носит, он понимал это. Белокурые волосы, мальчик, который ненавидит слово "пожалуйста". Мэйсон стряхнул воспоминания. — Надо было дать две пощечины, – решает он. Эйвери гогочет, Эмма хнычет. Мэйсон чувствует, что он заслужил свое место в их машине. Как раз вовремя, чтобы он мог покинуть ее тоже. Всего около восьми часов в машине с ними, один раз они сменились, чтобы проехать с Эйвери около трех часов, и снова сменились, когда она почувствовала себя достаточно отдохнувшей. Они останавливаются на заправке недалеко от границы города Эли, и Мэйсон думает, что может поскучать по этим двум сестрам. — Хорошо, братишка, – Эмма наклонилась между сиденьями, чтобы улыбнуться ему. Это гораздо мягче, чем большинство из ее улыбок, немного грустно, думает он. Восемь часов в машине с кем-то могут сделать это, он знает. Мэйсон, возможно, не вспомнит группу квебекцев, которая была несколько дней назад, но Натаниэль знает их всех. Эйвери останавливает машину и поворачивается к нему, та же грустная улыбка на лице Эммы срезана и вставлена на ее лицо. — Наверное, теперь это прощание, – говорит она. — Да, – соглашается Мейсон, и его улыбка более грустная, чем у них обоих, но он полагает, что в этом можно винить воспоминания о двух других именах. Сколько еще людей он встретит, покинет, уедет и оставит позади? Скольких имен коснется доброта тех, с кем мир обошелся и вполовину не так хорошо, как следовало бы. Лисы, французы, друзья. Мэйсон улыбается, до ужаса опустошенный. Эмма бросается вперед и обнимает его, крепко обхватывая руками его плечи. Он принял ибупрофен только для того, чтобы убедиться, что, пока уровень боли остается низким, он не будет высоким. Ее объятия, хорошо означающие и хорошо принимаемые, все еще причиняют боль, минутные содрогания и мелькание серебряных лезвий. Совершенно неожиданно он осознает, что он - ходячий кровоподтек с заряженным пистолетом в сумке. — Вот, – и протягивает бумажку с еще двумя нацарапанными на ней цифрами, на одной из которых красуется изящная "А", а на другой - петляющая "Е". — Поддерживай связь, хорошо? – решает Эйвери. И это скорее приказ, чем просьба, поэтому он берет цифры и утвердительно кивает. — Я серьезно, Мэйсон, – и она смотрит на него таким взглядом, который мог бы заставить мужчин, превосходящих его по силе, в страхе прижать голову к груди. Он отвечает достаточно уместно, сгорбив плечи и улыбаясь дрожащей улыбкой. — Я выслежу твою тощую задницу, если ты не напишешь нам в ближайшие несколько дней. Он смеется, нежно дрожа и не более того, с отдышкой, приподнятой и озаренной оттенками веселья. — Я буду, – говорит он, и когда ее взгляд не ослабевает, он снова смеется. — Я серьезно. — Да ладно, Эйв, – говорит Эмма. — Он любит нас слишком сильно, чтобы не написать. Эйвери смотрит на него, взгляд становится встревоженным. Он думает, что она может его раскусить. То, как он бежит, бежит, бежит и не оглядывается, если это удается. Он думает, что она знает, как Эмма не догадывается, что как только он покинет их машину, он оставит позади и гораздо большее. — Ему же лучше, – говорит Эйвери, и Мэйсон знает, что так и произойдет, даже если не следует. Он кивает. — Хорошо, – говорит Эмма, ровным тоном и с хмурым выражением лица. — Удачи, Мэйс. Он поражен прозвищем, волной привязанности, посланной в его сторону, и странным желанием вернуть ее. Это, думает он, еще одна причина, по которой Мэри сказала ему никогда не привязываться. Он позволил Нилу полюбить Лисов, и теперь каждое имя, которое он знает, хочет запомнить, как это бывает. — Спасибо, – бормочет он, собирая свою сумку и выскальзывая из машины. — Ты не заблудишься? Эйвери смеется: — Это через три улицы, – усмехается она. — Думаю, я справлюсь. — Надеюсь, – говорит Мэйсон, шагая назад и махая рукой. Он понимает, что это значило, и когда он поворачивается к ним спиной, Мэйсон пытается продержаться дольше, чем ему разрешено. Но Мэйсон - не Нил, и Натаниэль легко отправляет его в могилу. В горных холмах вокруг Эли стоит еще одна машина, на этот раз без домика, но Натаниэль помнит дорогу все тем же мелким шагом. Он проходит пятнадцать миль, закрывает глаза среди высоких деревьев. То ли он ближе к тому, чтобы стать мертвецом, то ли еще дальше от того, чтобы стать Нилом, потому что сейчас это ничего ему не дает. Не напоминает ему о возрождении и не зовет его болезненным вздохом. Он закрывает глаза и просто стоит среди колючих деревьев с закрытыми глазами и запертым сердцем. Он может попытаться свалить это на что-то другое, например, на то, что его не полностью поглощает лес с изменчивыми тенями и такой же хрупкой корой, как его кости. Но он знал. Он всегда знал. Он спросил себя, стоя между деревьями в Юджине: как далеко ему придется бежать, прежде чем он забудет Нила? Проверив бензобак машины - эта машина не была прижата ветками деревьев и не удерживалась кустами и кустарниками, и убедившись, что документы и наличные находятся там, где он рассчитывал, он подумал, что, возможно, начинает давать ответ на этот вопрос. Лас-Вега, штат Невада – Эндрю 16 марта, 10:32pm PST В странном порыве доброты, который остался неоцененным, Кевин будит Эндрю через три часа и двадцать минут. Эндрю резко просыпается, тянется к ножу и видит перед собой тускнеющий образ сломанного Нила, истекающего кровью. Именно из-за этого, из-за пятен крови, которые он все еще видит на своей коже, и угасающего пульса Нила под его пальцами, он делал все возможное, чтобы вообще не спать. — Еда холодная, – ворчит Кевин, перемещаясь на своем месте так, чтобы быть дальше от Эндрю. Они оба слишком хорошо помнят о насилии. Эндрю бросает взгляд на измазанный жиром бумажный пакет, чувствует, как его голодный желудок скручивает тошнота. — Я не голоден, – решает он, заводит машину и едет. Он сможет поесть после того, как найдет своего кролика.