Случай

И вот настал момент, которого так страшилась Элизабет: она больше не могла отличить правду от лжи, сон от яви. В последнее время каждую ночь темнота её опущенных век озарялась безудержным пламенем, исходившим от самой чародейки. За спиной как будто вырастали два огненных крыла, и всё тело наполнялось силой, энергией, жаждой движения. В голове сама собой рождалась мысль о возможности полёта, и не успевала Элизабет подивиться абсурдности своих фантазий, как могучие крылья несли её ввысь — к звёздам. И никакого удушливого жара, совершенно ясная голова, полное погружение в момент и пьянящее чувство свободы. В этот раз всё ощущалось абсолютно иначе: она сама была точно раскалённая звезда, сорвавшаяся с небосклона и по несчастливому стечению обстоятельств упавшая в озеро, с шипением опустившаяся в его холодные воды. Тело то и дело сотрясала судорожная дрожь, дыхание перехватывало, сознание словно заволокло густым туманом. Элизабет чувствовала себя утопленницей с привязанным к шее камнем: она тонула во мраке, от ледяного холода стремительно теряя чувствительность и возможность двигаться, а настоящие звёзды, чистоту и яркость которых забрали мутные воды, насмешливо мерцали на недосягаемой высоте слишком тёмного, чёрного, жуткого неба. Иногда она сдавалась, позволяя себе провалиться в забытьё; иногда ей начинало казаться, что ситуация должна вот-вот измениться к лучшему — наверное, то был обман, сотворённый надеждой, что никогда не покидала её дух, привыкший бороться до последнего, но самое главное, в такие моменты в её мозгу возникали образы. Образы людей, оставивших неизгладимый след в памяти. Первым пришёл отец с этим своим неизменным простовато-добродушным видом. Он опустился на одно колено и, разведя руки в стороны, приветливо раскрыл объятия, хотя Элизабет уже давно не была той пятилетней малышкой, которую он легко мог спрятать за огромными ручищами, что тоже, к слову, больше не казались такими уж огромными. Впрочем, примерно тогда, буквально пару лет спустя, руки отца перестали казаться и самыми надёжными, крепкими, а отцовский замок с тех пор не воспринимался как оплот безопасности. Сам того не ведая, он впустил в дом врага. В то время в их жизнь вошла она. Зло во плоти, гремучая смесь коварства и алчности, ума, притворства и тайного знания. О да, она владела магией, отдавая предпочтение той самой древней, чёрной, что испокон веков искушала колдунов быстродейственностью и простотой, пусть и могла при более детальном изучении оттолкнуть последствиями отказа от уплаты слишком уж высокой цены за такие чудеса. Непостижимая, неземная красота той колдуньи произвела на маленькую Бет глубокое впечатление, которое впоследствии было дополнено и в конечном итоге перечёркнуто безумным, диким взглядом широко распахнутых глаз. Когда девочка заглянула в покои отца, по-прежнему наивно веря, что тот ждёт её, ведь она делала так всегда перед тем, как отправиться спать, её взору открылась непонятная, странная, ужасающая картина: новоиспечённая мачеха склонилась с кинжалом над безмятежно спящим отцом — опоённым, если не отравленным, судя по выскользнувшему из расслабленных пальцев золотому бокалу. Глаза чернокнижницы горели необъяснимой, страшной жаждой, губы, дрожавшие в яростном, гневном либо попросту экстатическом припадке, были слегка раскрыты как бы в оскале. Заметив невольную, ненужную свидетельницу, колдунья бросилась на неё, и Бет, крепко зажмурившись, закричала. Тогда она была всего лишь перепуганным ребёнком и ни о чём не думала, ни на что не рассчитывала. Однако в тот миг, когда девочка услышала собственный крик словно со стороны, из её груди вырвался огонь. От жара как будто плавился сам воздух, но Бет не испытывала страха — не перед языками пламени. Огонь встал перед ней стеной, а потом, поплясав на месте несколько секунд, ринулся вперёд и поглотил страшно прекрасную ведьму. Не понимая, что происходит, Бет не смела пошевелиться. Зажмурившись ещё крепче и даже втянув голову в плечи, она была вынуждена слушать истошные предсмертные вопли мачехи, но помощь пришла и тут: в мозгу раздался другой голос — мягкий, нежный, он звучал как бы отовсюду, со всех сторон сразу, окружая, ограждая, окутывая, обнимая. То был голос человека, которого Элизабет почти не помнила, хоть и любила горячо, как отца, быть может, даже чуточку сильнее. Под конец к чародейке явилась мать. Стоило ей подойти достаточно близко, чтобы можно было разглядеть лицо, как за спиной у неё расцвело неестественно яркое зарево и слепящий свет окутал всю её фигуру подобно нимбу. Маленькая Бет слышала, как тогда перешёптывались между собой слуги, обсуждая смерть хозяйки. Они говорили: «Сгорела в лихорадке». Отец был целиком охвачен скорбью и долгое время оставался безутешен, молчанием отвечая на вопросы дочери о том, что приключилось с её матерью. Слуги предпочитали не вмешиваться — вероятно, потому, что и сами не вполне понимали случившееся. Впоследствии Элизабет прекратила спрашивать, потом отец женился, а затем неведомая сила вызвала пожар, в котором сгорела вся её прежняя жизнь — как сейчас, кажется, догорала нынешняя. Голос матери ласково зазывал в темноту… …и он же выводил из неё. Нет, не он. Сознание вернулось так же незаметно, как и померкло, только если прежде связь с реальностью слабела с каждой минутой, то теперь она, наоборот, становилась всё крепче и крепче. Неконтролируемое погружение сменилось целенаправленным восхождением. Девушка шла на голос — тихий, ласковый шёпот. — Элизабет… — Бет, — с трудом разлепив губы, выдохнула Элизабет. — Я же просила звать меня Бет, — сделав над собой ещё одно усилие, она приоткрыла глаза. Несколько мучительно долгих мгновений ей не удавалось сфокусировать взгляд, однако в один прекрасный момент размытый силуэт прямо перед ней приобрёл более резкие очертания. Катарина, взволнованная и напуганная, сидела на краю её постели, слегка подавшись вперёд, напряжённая и прямая, словно проглотившая свечу. Она побледнела и как будто бы даже осунулась: черты лица заострились, круги под глазами стали заметнее, ярче. — Бет, — поправила себя Катарина, нервно усмехнувшись замечанию чародейки. Элизабет не понравилась эта нервозность; впрочем, она с удовольствием отметила, как напряжённо приподнятые плечи подруги наконец обмякли. Обстановка несколько разрядилась, и Катарина шумно выдохнула, вся как бы сжавшись, опустив голову и ссутулив плечи. Пока она сидела в таком положении, приходя в себя и собираясь с мыслями, Элизабет почувствовала слабое движение на кровати, но не успела она хоть как-нибудь среагировать (что было совсем неудивительно, учитывая её разбитое состояние), как ощутила влажное прикосновение к своей руке и, дёрнувшись от неожиданности, вспомнила свою первую встречу с Катариной. Как и в тот раз, чёрный кот обнюхивал её ладонь, то и дело утыкаясь в кожу мокрым носом. — Этой ночью даже ты не смог вернуть моей душе покой, не так ли, Нокс? — Элизабет приподняла указательный палец, легонько коснувшись подушечкой любопытного кошачьего носа. Она ожидала, что Нокс зашипит, выгнет спину и выпустит когти, выражая вящее недовольство; кот же, напротив, робко попятился, лёг на живот и притих, не отрывая от неё немигающего взгляда огромных жёлтых глаз. — Что это с ним? — чуть нахмурившись, обратилась к подруге Элизабет. Катарина медленно втянула в себя воздух через нос и, упёршись руками в колени, наконец подняла лицо. Губы её подрагивали, веки слегка покраснели, а широко раскрытые глаза из-за стоявших в них слёз казались стеклянными. — Никто не мог тебе помочь, — тяжело сглотнув, ответила Катарина. — Сначала я думала, что ты заболела и бредишь от жара; потом ты сделалась такой горячей, что я бы нисколько не удивилась, если бы твоя кожа начала дымиться; затем ты, наоборот, затихла и стала стремительно холодеть — я так испугалась, что ты умираешь! — на последних словах её голос взлетел вверх, дрогнул и сорвался. Она закрыла глаза и снова опустила лицо. На несколько мгновений воцарилась глубокая, звенящая тишина. Нокс, по всей видимости, не выдержал её давления: Элизабет ощутила, как он уткнулся мордой в её руку, норовя просунуть голову под её ладонь; она тут же подняла пальцы и с облегчением сжала их у кота за ухом. Тем временем Катарина, не меняя своего положения, продолжила: — Смерть мне не отвечала, и это было единственное, что меня хоть сколько-нибудь успокаивало. Ты не умирала, ты словно… превращалась. Трансформировалась. Перерождалась. — Горела, умирала, заново рождалась, — с усмешкой подытожила Элизабет. — Ты как будто говоришь о фениксе, а не обо мне. Элизабет даже вздрогнула оттого, как резко Катарина вздёрнула голову. — А были ли в твоём роду фениксы? — взволнованно спросила она. — Разве я похожа на птицу? — в искреннем недоумении ответила вопросом на вопрос Элизабет. — Разумеется, нет, — поспешно возразила Катарина. — Только если есть люди, которые могут обращаться в животных, волков, скажем, или медведей, то почему не могут существовать люди, которые могут обращаться в птиц или других живых существ? — работа мысли оживила её лицо; увидев, как заискрились её глаза, Элизабет, несмотря на озадаченность, почувствовала умиротворение. Напряжение схлынуло, уступив место усталости. Думать не хотелось, а уж говорить — тем более, однако сладкая дрёма, наполнившая веки тяжестью, ещё не прервала мысленный ряд. Элизабет волевым усилием заставила себя разлепить губы: — Моя мать… по словам слуг, она сгорела в лихорадке… потом отец женился… она хотела избавиться от него после свадьбы, но пришла я… она бросилась ко мне, и тут всё полыхнуло… я, эта ведьма, комната… в конце концов осталась лишь я, — голос Элизабет непроизвольно упал до шёпота, щёки задрожали, а сквозь плотно сомкнутые, дрожащие ресницы просочились и побежали по вискам на подушку слёзы… О, как она ненавидела такие моменты! Элизабет едва находила в себе силы, чтобы продолжать разговор, и контролировать свои эмоции была попросту не в состоянии. Несмотря на то, что сейчас для неё, при таком истощении, отключиться было бы даже лучше всего, ей совершенно не хотелось оставлять Катарину одну ломать голову над произошедшим, вообще не хотелось оставлять её. Элизабет желала слышать её голос, чувствовать тепло устроившегося рядом Нокса, однако собственное тело жестоко подводило: конечности обмякли, упала набок голова… Голос Катарины, наклонившейся вперёд, к Элизабет, и накрывшей своей ладонью её безвольную руку, доносился до ушей словно сквозь вату: — Не надо, не мучай себя, оставим на время. Вернёмся к этому, когда ты отдохнёшь как следует, окрепнешь. Ещё раз обсудим всё в мельчайших подробностях и обязательно разберёмся в том, что с тобой случилось. Как бы то ни было, в одном я уверена: ты всё та же прекрасная, сильная, несгибаемая Элизабет, разве что теперь стала ещё чуточку интереснее. «Чуточку?» — хотела пошутить чародейка, но в этот момент мир вокруг погас, погрузился в темноту; она так и не открывала глаз — просто чувствовала, как тело, скованное и отягощённое усталостью, утопает во мраке — липком, вязком, обволакивающем. Зато на душе вдруг сделалось поразительно легко; рука Катарины, сжимающая её ладонь, стала для неё якорем, путеводной нитью. Элизабет слышала, как Нокс, выражая согласие с хозяйкой, мяукнул где-то вдалеке, а затем её сознание окутала сладостная тишина и время как будто бы замерло.