Отражения

(Лиля)

На следующее утро в больнице было очень многолюдно. Я нашла Елизавету на том же месте, где мы вчера расстались, и сначала мне показалось, что она так и не вставала с него всю ночь. Но, приглядевшись, я заметила, что она переоделась из чёрной блузки в тёплый голубой свитер с белыми снежинками, который выглядел так мило, уютно и по-домашнему, что я сразу улыбнулась. Елизавета спала, положив расслабленные руки на колени. Её длинные волосы – хотя обычно были собраны в хвост или пучок – ниспадали на плечи, а лицо было таким спокойным и прекрасным, что я остановилась в паре шагов от неё и боялась вздохнуть. Никогда я ещё не видела Елизавету такой беззащитной и прекрасной в этой своей беззащитности. Даже после. Сейчас я думаю, что всё-таки тот момент был особенным. Я решила не будить её, но стоять там вечно я тоже не могла, а потому просто тихо села рядом. Готова поклясться, что при этом не раздалось ни единого звука, потому что я действительно даже не дышала, но она всё равно сразу встрепенулась, как будто почувствовала чье-то присутствие рядом с собой. Заметила меня. Улыбнулась. Значит, пока всё хорошо. – Здравствуй. – Здравствуйте, – я тоже улыбнулась. – Кажется, я заснула, – её улыбка показалась мне чуть виноватой. – Это ничего. Спите ещё. – Да нет. Я уже выспалась. Даже домой успела съездить. – Я заметила, – кивнула на её свитер со снежинками. – О! – она как будто смутилась и махнула рукой. – Вика его связала когда-то. – Он замечательный, – сказала я и тоже смутилась. А потом я всё-таки спросила: – Ну как? Её взгляд померк, и я возненавидела себя за это. – По-прежнему. Спит беспробудным сном. Меня чера меня пустили к ней в палату, кстати. Она… выглядит просто ужасно. Я бы ни за что не узнала её, если бы мне не сказали, что она – это она. – Кстати, расскажите, пожалуйста, почему вас пустили? Ваш брак же недействителен в нашей стране, даже, если вы расписались в другой. Насколько я знаю, в реанимацию пускают самых близких. – Да это так. Мы оформили доверенность друг на друга. Как раз из-за этих правил. А вообще квир-парам действительно сложно. Одна из наших подруг потеряла свою девушку из-за этого, у той не было страховки, а подруга не смогла использовать свою. После этого, мы решились. – Господи… – вырвалось у меня вместе с тяжёлым вздохом. Я постаралась перевести тему, но получилось так себе. – А врачи что говорят? – Да что они могут говорить… Знаешь, я слышала, что, если человек лежит в коме, его душа блуждает где-то в потустороннем мире и никак не может вернуться. Или не хочет, я точно не уверена. Просто человек находится не здесь. Врачи ведь ничего не могут с этим поделать, верно? – Тогда, может быть, мы можем? – Мы? – удивилась Елизавета. – Ну да. Мы могли бы попробовать позвать её. Вдруг она услышит нас и вернётся? – Услышит… – эхом повторила Елизавета и тут же с усмешкой махнула рукой. – Нет уж, это опять нечто из разряда молитв. Попробуй сама, боюсь, из меня зазыватель никудышный получится. Я еще посижу, а ты сходи к своему человеку, из-за меня ты так к нему и не попала вчера. Я вздохнула. Казалось, что Елизавета нарочно выстраивает непреодолимую стену между собой и другими людьми. Почему? Почему она сама же отмахивается от всего светлого, чистого, искреннего и настоящего, что ещё осталось в ней? Почему обращает это в шутку? Чего она боится? Я не спрашивала. Никогда не спрашивала об этом, потому что боялась стать как моя мама. Сама всего боялась. Боялась оттолкнуть неверным словом, ещё больше замкнуть эту едва начавшую зарождаться связь, которая была такой хрупкой тогда, но даже когда она стала неразрывной, я всё равно не спрашивала. Даже если её сердце навсегда останется закрытым для меня, это будет всё же лучше, чем коснуться незаживающих ран неловким, грубым прикосновением. Так я всегда думала. – Я вчера всё-таки помолилась за неё, – сказала я, вернувшись с прогулки по отделению. Я просто чувствовала, что ее нужно было оставить хотя бы на пять минут. – Правда? – её взгляд снова просветлел. – Это здорово. Вот спасибо. Однако в голосе её я не слышала благодарности. По правде говоря, я вообще ничего в нём не слышала. Елизавета закрыла свою дверь у меня перед носом. Пустота. Пустота… ничего больше.