Отражения

(Лиля) Господи! И еще тысяча фраз, которые неверующие используют как междометия. Бывают дни, когда не можешь собраться с мыслями. Именно в эти дни я часто использую в речи огромное количество междометий! Когда всё валится из рук и никак не получается попасть ключом в замочную скважину, потому что не можешь унять в пальцах мелкую дрожь; когда по нескольку раз обходишь свой собственный дом, переходишь дорогу на красный, спотыкаешься на тротуарах, проезжаешь нужную тебе остановку. Всё идёт не по плану, что бы ты не делал, всё выходит не то, получается не так. Здесь есть два варианта: либо у тебя есть отклонения, либо что-то потрясло тебя так, что на контроль физических действий просто не остаётся сил, настолько ты стала истощена психологически. И уже, честное слово, лучше бы первое, потому что страшнее всего осознать, что без нее ты уже не чувствуешь себя собой, а мир рискует перевернуться, стоит тебе не появиться на пороге ее класса, хоть раз не услышать вопрос: «Чего тебе, Лилечка? Чего крадешься?» Не быть вновь посланной далеко и надолго ее тяжёлым взглядом. Я поняла это ещё год назад, когда мы с вами пересеклись впервые. Знаете, с первых же минут, как только вас увидела, я захотела, чтобы мы были близки, и нет, я не влюбилась сразу же. Манерой своего поведения, глубоким задумчивым взглядом, вы вызвали во мне необычайный интерес. Вы настолько мне показались приятной, что захотелось узнавать вас дальше, ещё глубже, настолько, насколько это было возможно, насколько это позволялось. Этот соблазн был безумно велик, и верите, я не смогла устоять. Не смогла, даже, если бы попыталась. Другой вопрос, что я даже не собиралась пытаться. Бессмысленно это было. Я не задумывалась о последствиях, не принимала этого всерьёз, окунулась в эти игры с вами с головой да там и пропала, ушла на самое дно, залегла там, услаждая себя несбыточными фантазиями, увлеклась безумной идеей, глупо, бестолково. Я вдруг стала зависима. Да я просто сходила с ума. Вы помните, как я всё время оказывалась с вами рядом, там, где мне было находиться не положено, там, где вы не ожидали меня увидеть, но я была там, была. Я ждала вас у входа в кабинет, ловила головокружащий аромат духов, просто смотрела на вас и запоминала каждую чёрточку вашего утонченного лица. Я обожала ваши уроки. Выбирала лучшие наряды, те, что вы непременно сопроводили бы оценивающим взглядом; заходила к вам с широкой искренней улыбкой и иногда получала в ответ точно такую же, солнечную и приветливую. И самое странное, одна я не получала ваших язвительных комментариев. В отличие от одноклассников. У меня был союзник в вашем лице – я уже победила эту жизнь. Вот, когда пришел час расплаты, я бы даже отдала все эти улыбки, променяла бы на равнодушие, лишь бы просто видеть вас живой, счастливой, улыбающейся. Теплой и искренней. Главное, я смогла бы вновь видеть вас. Тогда я стала замечать, что и вы смотрите на меня не так безразлично. Светлые, железного цвета глаза искали моего взгляда – горящего и уже влюбленного, излучали едва заметную теплоту. Но я немедленно её замечала, впитывала в себя, принимала, словно дар свыше. Так проходило время. Мы испепеляли друг друга взглядами, перекидывались банальными словами, но все это было не то, чего я хотела по-настоящему. Временами проявлялась ваша холодность. И я не понимала, что делала не так. В чем проигрывала. Но потом вновь и вновь я замечала ваш взгляд, и становилось совсем тепло. Мне трудно сейчас сказать, видели ли вы что-то большее во мне, чем просто источник общения, была ли я вам хоть немного привлекательна, могла ли надеяться на то, что действительно могу быть интересна? Не знаю. Теперь мне кажется это сложным для понимания, хотя тогда мне чудилось, что при каждой нашей встрече я улавливаю нотки редкой печали, встревоженности в ваших глазах. Можно ли быть мне сейчас уверенной в том, что это не был обман моего исстрадавшегося воображения? Я всё чаще вспоминаю, как поднимались уголки ваших губ, стоило оказаться мне на пороге кабинета, и как иногда карие глаза приобретали странный блеск. Счастливый? Или мне казалось? Я бесконечно оставалась после ваших пар, понимала, что сказать вам, что тема мне непонятна – глупо, а вы легко распознавали ложь. Я начинала говорить о книгах и фильмах – обо всем, а вы подхватывали. Я ловила ваш взгляд, ждала, когда он смягчится, избавится от лёгкой учительской суровости и будет предоставлен только мне одной. Я боялась быть в тягость. Страшилась, что могу надоесть своей настойчивостью, отпугнуть иногда возникающую потребность к разговорам, не такую частую, но отчаянно мною ожидаемую. Вы, конечно, никогда не подпускали меня к себе ближе, чем положено, всегда держа при себе спокойно-равнодушную маску на лице, за которой можно было скрыть любые проявления человечности – излишне нарушать субординацию было не в ваших правилах. Знаете, когда я вспоминаю, как страдала от редкости и сухости наших еженедельных "свиданий", меня тут же разбирает истерический смех! Могла ли я догадываться, что эти страдания будут потом для меня ничтожны, что острая боль от нехватки вас начнется сейчас, когда вас у меня заберут, оторвут безжалостно, бесчеловечно, отделят от живого. Впрочем, следует подобрать более корректное определение. Поверьте, я уже усвоила, что за всё надо платить. Вот только почему такая жутко тяжёлая цена выпадает на мою долю…? Чем я это заслужила? Что сделала я, чтобы нести бремя этого наказания? Вы, конечно, не ответите, не отвечу и я. Так и останется меж нами пропасть недоверия, безэмоциональности. Пустоты. Но это потом. А тогда я, конечно, была без ума от накрывшей с головой меня влюбленности. Но видно, что-то страшное осталось позади меня и теперь я за это отвечаю. А может, это не наказание? Что вы скажете, если это испытание? Если меня проверяют на прочность и ждут, когда я сломаюсь. Ведь, как писала Колин Маккалоу: "Всё лучшее покупается ценой великого страдания...". Я сломалась. Десятый день я метаюсь в собственных мыслях, покрываюсь холодным липким потом ночами, не помню, что такое полноценный сон. Где-то внутри, в груди, кажется, что ежеминутно что-то разрывается и меня накрывает неописуемой волной режущей боли. Похоже, что в меня попадает автоматная очередь пуль тридцать восьмого калибра, проходит насквозь, изредка застревая, заставляя корчиться, сгибаясь пополам от ноющего чувства. Меня разрывает на части непрекращаемая сердечная пульсация, безысходность разъедает, а рёбра плотно обхватывают железные стяжки. Меня невыносимо угнетало чувство одиночества, давило осознание полной вам ненужности, а теперь я сделала бы все только чтоб посмотреть в ваши полные сарказма глаза, которые, наверняка, скажут: «Чего смотришь?» «Лиля, ты невыносима!». Я была никто – просто навязчивая девчонка, теперь никто. И из этого состояния теперь меня никто не вытащит. Я с удовольствием улетела, вернулась бы в то время, когда вы были рядом. Могли сказать что-нибудь приятное, хорошее что ли. А может быть на островах, окруженных морем, где-то на небесах, где блуждает сейчас ваша душа, вы с кем-то уже познакомились. Эта кто-то, наверняка, поет вам серенады под окнами. Наверняка, ее вы тоже влюбили в себя до смерти. Ага-ага, и снова «некрасивое» определение. Пожалуйста, только помните меня. Память у вас все же хорошая… А душа, хочется верить, живет вечно.