Девятая Парковая Авеню

****** Часть 1 — Личности ******

Мне не хватает воздуха. Окна широко распахнуты, гуляющий повсюду сквозняк заставляет Франциска оглушительно чихать, но я всё равно задыхаюсь. В горле застрял комок или несколько, ощетиненные злыми иглами. Острое давление, уже просто невыносимое. На глазах, вопреки всем тренировкам по оперативной мимике, выступают слёзы. Да откуда эти адские причуды организма? Онемевшими от длительного напряжения пальцами сжимаю (уже не один час сжимаю) его белый блейзер — высохшая на нём кровь кажется чёрной. Что со мной? Почему моё тело взбесилось? Сколько еще странных вещей должно произойти и с какой целью? Что-то доказать мне? Миокард? Эй, дохлый миокард? Почему молчишь? В кои-то веки ты ведешь себя так тихо. «Я всё понял. И ошибку, с которой ты нависал, и остальное — тоже. Прости, Ангел. Прости за всё то плохое и несносное, что я тебе причинял. Похоже, пришло время расплачиваться за нашу шизофрению. То есть за мою чрезмерную свободу и непокорность. Прости. Ведь я больше не принадлежу тебе. И, что гораздо хуже, я не принадлежу себе». Ни тебе, ни мне. А кому? Ответ на этот вопрос я знаю. Знаю великолепно. И безжалостно гоню от себя прочь. Не желаю, не желаю, не желаю знать! НЕТ. Ты издеваешься надо мной? Когда бы я успел так сильно привязаться к белобрысому любителю какао?! Вот именно, никогда. Объективных причин не было, нет до сих пор и не появится. Мы не перемолвились ни единым сколько-нибудь значимым словом. Наоборот. Сплошные подростковые подколы, огрызания и полушутливые издевательства. «А еще его худосочная рука застревала в твоих волосах. И голос смирно мямлил «прости». Запамятовал?» Нет, ничего я не забывал. Но не пробуй заливать мне в уши, что этого оказалось достаточно для твоих закаленных в боях клапанов, стальных желудочков и несгибаемых предсердий. Разумеется, не достаточно — это я и сам понимал, даже не разбираясь в анатомии чувств. Если бы у миокарда было только пустое бла-бла и грязный блейзер, то точно не хватило бы, чтоб завязать меня узлом. А что тогда? Что ещё? А, инфарктный? «Тебе охота копаться в причинах? Ты педофил. Продолжать?» Да, продолжать. И шутки у тебя дурацкие. «Ладно. Глаза. Зеленые глаза, как у Кирсти. Но не совсем. Не взрослые, не финские, не копия, но и не подделка. Оратор из меня хоть куда, да? Ну нравятся тебе всякие редкостные глаза, чтоб сплошные красоты, чтоб ни на что не похоже, чтоб часами пялиться — и не надоедало. Руперт бы как художник объяснил, в чём там сок. Всякое прекрасное и притягательное таится не в одних лишь глазах, надо, чтоб звезды сошлись и на ногах, и на заднице. Ты неравнодушен к блондинам, ты знал? Вот, сообщаю. А у него шикарный золотой лес на голове. Растет в беспорядке и разительном несходстве с лесом Максимилиана. Может, это от матери? И что насчёт…» Я резко распахнул собственные глаза, прижатые к побелевшим рукам. Максимилиан! Нет туда я смотрел — вот же разгадка. В утопической зелени глаз Кси крылось наследство, прорастало маленькое зернышко того безумия, которое жило и сгорало в неистовых чёрных глазах его отца. Милого папочки, который ухитрился меня растормошить, засунуть руку так глубоко в мои страдающие внутренности, чтоб пробудить животное. Вырвал его наружу, на волю, обнажи, яростное, одичавшее — если не трахаться хотелось, то обнимать голыми ногами чьи-то шеи, чтобы затем их сворачивать. Я не подозревал, что это найдется у меня… столько задавленной и вытесненной необузданности. Так много, чтобы выбить из всегда молчаливого рта стоны и крики страсти. Дьявол бы меня побрал, да неужели?.. Я хочу Ксавьера из-за поддонка Макса? Подспудно жду продолжения сладкой шлюшной ночки, но уже не прерываемой ничьим выстрелом? «Думай что хочешь. Я собрал вещи и ушел к Кси. И вместе со мной ты тоже свалил. Понятно? Не он — тебе, а Ты — принадлежишь ему. Прости, конечно… Ангел, я не хотел. И не предполагал, что всё так обернется. Он чудо как хорош. Плоть от плоти Максимилиана. Нежность, утонченность и крепкие не по возрасту ругательства». Неправда. Ты паясничаешь, прикрывая цинизмом растущее чувство. Это… Не могу я этого допустить. Миокард, что ты натворил? «Всё — правда. Я утонул в его пьяных глазах. Два сумасшедших озера абсента, в два исполинских бокала, до краев. И мне нужен там собутыльник. Ты не отвертишься и не отсидишься. Это чувство, заполонившее меня, алкоголикам не снилось. Требуешь от меня серьёзности? Ладно. Это — воплощенное безумие с заранее обеспеченным провалом. Высшая точка самоотречения, на которую способны разум и сердце вместе. Ты и я, впервые как единое целое. Ты… Нет, мы. Мы, которые «я». Мы, произносящие три главных слова. Посуда вымыта, пол подметен, чемодан в прихожей. Могу идти?» Да вали уже. А мне куда спрятаться? Куда сбежать от всего этого? Ведь он, миленький злобный лапочка, ненавидит меня не просто смертельно. А как-то по-особенному страшно. Если помнит меня, конечно. Я разрушил его жизнь на этом этапе. Я мог сломать ее всю — одним выстрелом. И я же… посмел приклеиться к нему сердцем. Я знаю, нечего и стараться — в голове это не уложится ещё долго, слишком долго. «Не надо изводить себя так. Мозг, вспомни. Тебе тоже сломали жизнь. Причем гораздо раньше, чем ему. И так же, как и он, ты ни в чем не был виноват. Сначала был тот, вломившийся в ваш дом, неизвестный подонок. Непритворный педофил, сучий потрох, в отличие от тебя. Зарезал родителей, зарезал в тебе ребенка…» Нет, это не оправдание. Я не должен уподобляться зверью, надругавшемуся надо мной. Дьявол, я ведь просто выполнял свою работу! Шеппард велел: «Убей». И, как всегда, я пошел и убил. И это не моя боль. Моя боль осталась в прошлом. Я бросил ее в той темной ночи, когда, изнемогая, разорванный и замордованный, выполз из своей комнаты и увидел в конце коридора окровавленные тела Дайаны и Сэмюэла Инститорисов. Язык не поворачивается назвать их мамой и папой. Иначе слёзы потекут с новой силой. Как же я умудрился не окаменеть, не очерстветь, сквозь толщу стольких черных лет пронести свою неиспорченность? Остаться ранимым, стыдливым, чувствительным. Как я всё ещё могу плакать? Как смею… Не иначе, миокард, я действительно должен простить тебе все глупости и промахи. Вот хотя бы во имя первозданности собственной души, которую ты сберег для нас обоих. Ты чудом бываешь. Но иногда! Не все время. И вообще, не слушай меня, я не хвалил тебя. Ладно, жизнь на проваленном задании пока не закончилась. И после обеда я обязан явиться в штаб-квартиру к Шепу. Выслушать его замечания по делу, имевшему место в доме номер три по Девятой Парковой авеню. Проклятье. До чего я не хочу к нему идти. Если его всевидящие серые очи хоть на мгновение заподозрят малейший намек на чувства, которые меня сейчас обуревают, то безжалостно пролезет в самое нутро. Вытряхнет всю правду. И тогда жизнь действительно закончится. Он любит меня, но один чёрт знает, что он скажет на всё, что вскроет. Ничего хорошего, это уж точно… Хочу или не хочу, а собираться надо. С большой-пребольшой неохотой выпускаю из рук блейзер, брызгаю остаточными слезами на пол спальни, одеваюсь во всё черное (сегодня у нас траур, миокард, а Шеппард пусть поломает голову), прикрепляю к штанам цепи и выхожу из дома. Жалко, что мой прекрасный автомобиль не чёрного цвета. Или хотя бы темно-фиолетового. Сейчас его краснота раздражает мои воспаленные глаза и напоминает о реках крови.

* * *

— Что-то ты неважно выглядишь, — небрежным тоном бросил Шеп, разглядывая тонкие коричневые круги у меня под веками, — не иначе плохо спал перед заданием. И тебя здорово утомили. Что-то пошло не так? — Всё так, — безразлично ответил я, беря у него из лапищи стакан виски со льдом. — Я просто… Я действительно устал. Пришлось ублажать слишком много народу. Ты что-нибудь ещё хотел мне сказать? — Да, в общем-то. Ты знал, что у него есть сын? — В Интернете об этом ничего не написано. Да и ты не удосужился просветить, — я пожал плечами с как можно более равнодушным видом. Я врал, в заметках Макса сын был! Но не названный по имени. Голос, спасибо настороженным нервам, вроде бы меня не выдал. — А что, его сосунок имеет какое-то отношение к делу? — Да нет, — Шеппард, которого до этого момента как будто что-то тревожило, расслабился. — Его этой ночью, как выяснилось, даже дома не было. Утром привез какой-то приятель с вечеринки. До того упился, его сынок, что был без сознания. И ранение в ключицу успел получить. Перевязку ему сделали хреновую, но домашний врач всё перебинтовал. А еще, когда очнулся, малец ничего понять не мог. Как в приступе амнезии. Ну и вот… подхожу ближе к теме. Мое начальство решило через сыночка добить Максимилиана и в аду. — Каким образом? — я закурил с откровенно скучающим видом, хотя сердце забилось так, что чуть не сломало мне позвоночник. — Никто, кроме таких, как мы и наши оппоненты в правительстве, не знает, какой важной персоной был Максимилиан Санктери. Широкая общественность вообще даже имени его никогда не слышала. Потому сегодняшнее исчезновение Санктери-младшего прошло без сучка и задоринки, абсолютно не замеченным. Наша корпорация в этом участия как бы не принимала. Не хотелось ни мешать, ни помогать. — О чём ты? — кажется, моя затяжка была слишком быстрой и нервозной. — Правительственные агенты забрали Ксавьера на базу. Ту, где ты провел двенадцать лет. Заступиться за него уже некому. А на его смазливую мордашку давно уже облизывался начальник твоего бывшего департамента. Бэзил Варман — помнишь его? Ты и не мог забыть. Максу миллион раз предлагали добровольно принести сына в жертву национальной безопасности. Он всё никак не желал… по-моему, по вполне понятным причинам. И огромная власть, которую он держал в своих руках, позволяла ему это. А потому его лучший, как он считал, друг — всё тот же начальник твоего оставшегося в прошлом департамента — очень хитро и расчетливо прибегнул к помощи нашей конторы, чтобы убрать единственное препятствие на пути Ксавьера в его постель. Убрать так, что и комар носа не подточит. Никто, абсолютно никто, кроме сторон, еще только позавчера подписывавших злополучный контракт, не знал об этой договоренности. И всё. Теперь уже всё. Наш заказчик Варман, сам, своими руками (об этом пункта в договоре не было) получил долгожданную добычу. Теперь он будет таким же учителем для Кси, каким был для тебя. А зная, каким монстром был Макс, я боюсь, что Ксавьер станет нашим врагом номер один… Ну, со временем, после того, как его сломают, а затем — обучат. Мне мнится, что это случится очень скоро. И что вы на своих заданиях столкнетесь лицом к лицу. Всё, я предупредил. А теперь хотел бы поздравить тебя — ты блестяще справился со сложнейшей зачисткой. Гонорар будет соответствующим. Шеппард пододвинул ко мне темно-коричневый чемоданчик. — Сколько? — бескровные губы едва шевелились, но голос хранил спокойствие: я еще не до конца переварил полученную информацию. — Здесь два миллиона. Ты хорошо поработал, Энджи. Даю тебе три дня выходных. Потом… Дальнейших слов я не расслышал. Меня поглотил сильнейший шок. Густая давящая чернота, в которой высокими волнами на измученную душу набегала, накрывая с головой, боль. Ну и жуткие же видения она рождала… Не взрослый — ребенок, жалобно кричащий и безуспешно вырывающийся из стальных клешней Бэзила Вармана. И всё тот же ребенок, да не совсем — с промытыми зелеными дырами глаз, не имеющими никакого выражения. Ни кровинки в лице. Тупая безграничная покорность. Готовность в любой момент раздвинуть длинные ноги. Малыш, которые уже и не станет взрослым, сломанный — как кукла, как ненужный неодушевленный предмет. Малыш, превращаемый в существо без мыслей, без эмоций, без принципов, без совести. Мёртвая душа в забитом теле. С красным ярлычком в промежности: «Специально обученная шлюха. Трахайте, пока сперма не потечет у вас вспять». Малыш, в котором не осталось ничего от Ксавьера. Но это — в «радужной» перспективе. А сейчас? Мой мальчик с тысячу раз проклятым исчадьем, похищенный и запертый в клетке, привязанный, оглушенный, возможно, с зашитым ртом. И всем плевать, о Господи… Я слишком хорошо знаю этого «учителя». Так хорошо, как предпочел бы не знать ничего и никого. И так хорошо, как не пожелал бы узнать его моему заклятому врагу. Впрочем, как это ни смешно, Бэзил и есть мой самый заклятый враг. В свое время он ломал меня. И если бы я не тронулся заранее, необычайно сильный духом в своем особенном сумасшествии, он бы точно своего добился. Предполагаю, останься я в его лапах еще на год — и он сломал бы даже меня. Да, я тщательно притворялся, отыгрывал роль изо дня в день с безупречностью трупа и сумел обмануть его водянистые голубые глаза без единого, даже лживого намека на присутствие души. Но вечно обманывать я бы не смог, не выдержал бы, сдался. Почему? Он обламывал всех. Обламывал так, что мелких сопляков, моих тогдашних сверстников и собратьев по несчастью, приходилось месяцами держать в смирительных рубашках, с перебитыми руками, в четырех мягких стенах… чтобы они не сразу кидались кончать с собой, не находили способа. Мой хрупкий заложник не выдержит и часа его пыток. И когда сдастся, Бэзил заставит его давать. Снова и снова. Ксавьер подчинится, выбора у него не будет. А аппетиты Вармана будут только расти. Вширь и вглубь. И тонкое цыплячье тело моего разбалованного возлюбленного

(«Ого, я не ослышался?»)

не выдержит. Он просто умрет, не снеся такого обращения. И нет, ты не ослышался. Ксавьера затрахают до смерти меньше чем за сутки. Бэзил ни в чем не знает меры. Сожжёт моего мальчика в своей постели за одну ночь. Пожрет его, проглотит. Дьявол, у меня же совсем нет времени! «Так, бери-ка себя в руки. Дыши размеренно, мозг, не паникуй, говори медленно и равнодушно. От твоего дыхания и ровного голоса сейчас зависит целость и сохранность души и тела Кси». — Спасибо, Шеп, — холодно поблагодарил я босса за заботу, заметив, что он умолк. Мои глаза застлала плотной пеленой ненависть, и еще бешенство, но за ними прятался безумный страх. Тревога, проткнувшая мне грудь до лопаток и вылезшая по ту сторону стола. Надеюсь, Шеппард ничего не понял. — Я могу идти? — Да, дорогуша. Отдыхай, — судя по безмятежному тону, Хардинг и правда ничего не заприметил. Мое лицемерие переплюнуло самое себя. Надеюсь. Я на слишком хорошем счету, меня в принципе невозможно подозревать ни в чем. Однако я могу ещё всё испортить, если, едва выйдя из здания, помчусь сломя голову на выручку Ксавьеру. Сейчас, когда я встал — спокойнее, спокойнее — наклоняюсь к сидящему Шепу, получаю от него привычный поцелуй в щеку, беру успевший стать ненавистным чемодан («Мозг, с ТВОЕЙ помощью Кси загремел в лапы к Бэзилу! И ты до кучи берешь за это деньги?») и иду прочь из кабинета. Вызываю лифт. Спускаюсь на первый этаж. Замечаю себя в зеркальной стене кабины. Лицо неподвижно, окаменелая маска безразличия. Как во сне ищу Феррари на залитой солнцем стоянке, нахожу и, ни разу не превысив скорость (такое бывает очень редко), попадаю домой. Франциск купил какао (несмотря ни на что, оно мне пригодится) и сейчас готовит ужин. После трапезы настанет время моего внеочередного задания. Задание, которое я даю себе сам, и вознаграждением за которое будут впервые не деньги и не кровожадная месть. А сокровище — своенравное, диковинное и не предназначенное для хранения в сейфе. Но еда пока готовится, и у меня есть немного времени подумать и разработать план действий. Для начала надо вспомнить базу.

* * *

Не самый приветливый уголок земного шара. Пустыня из бурого и красного песка, глубокие каньоны, несколько огромных кратеров метеоритного происхождения и ни одной живой души вокруг. В этом диком засушливом краю, похожем на поверхность Марса, построена самая ужасная тюрьма в США. Тюрьма для избранных. Тех, кому суждено стать подстилками и игрушками сластолюбцев во славу великой Америки. Полигон на выживание для шпионов, работающих не головой, а… Короче, для таких, каким был я. Нет, я ничего не забыл. Аризона. Благословенное и проклятое Богом место. Не думал, что когда-нибудь придется вернуться в школу боли и изощренно медленной агонии, особенно после своей отлично разыгранной Шеппардом «смерти». Я мертв для Бэзила Вармана уже более пяти лет. И тем большим сюрпризом для него стану, этаким призраком высшей справедливости и возмездия с того света. Ведь он единственный из моих оставшихся в живых мучителей. Самый главный и самый ненавидимый. Я не мог его достать, не мог прикончить: мне мешал глубоко укоренившийся с детских лет ужас перед его темной чудовищной сущностью. Но теперь, когда я в яростном исступлении, когда мне есть что терять… я больше не боюсь. У него много шансов сегодня же отправиться в ад, прямиком в пасть заждавшемуся дьяволу.