Девятая Парковая Авеню

****** Часть 2 — Чувства стихий ******

Сладостное ощущение покоя. Откуда взялось? Ах да, всё кончено. Я освободился от пытки. Но теперь на меня накинулась другая, может, не такая явная, но она болезненнее всех предыдущих. В тысячу раз. Ксавьер. Что делать теперь? Его приковала ко мне та ночь убийства Максимилиана. Меня приковала к нему эта ночь убийства Бэзила. Мы связаны неразрывно одной цепью. Но совершенно друг друга не знаем. Помнит ли он, что я… Или думает, что впервые увидел только сегодня? Считает ли меня убийцей? Или, может, своим спасителем? Шорох сползающего тела. Понимаю — он слез с пыточного агрегата и ползёт ко мне. Интересно. Я, наверное, получу сейчас удар ниже пояса. Возможно, даже в прямом смысле. Хотя, если он измучен именно настолько, насколько выглядит, силёнок ему явно не хватит, и особой боли я не почуст… Нежный поцелуй в шею. Поцелуй?! Моего изумления достаточно для того, чтобы с усилием поднять голову и вытаращить на него глаза. ПОЦЕЛУЙ? — Не смотри на меня таким тяжёлым взглядом, — маленький нос сморщился, засохшие кровоподтеки на его щеках треснули и отслоились. — Мне от него больно… — Тебе не может не быть больно. Разве это мой глухой и хриплый голос? Я содрал с его кукольного личика сухую кровь и вздрогнул, думая о том, сколько еще предстоит сделать. На его губах черную корку я тронуть не осмелился. Они в дразнящей близости, не отстраняются. Почему? — Я говорю не о физической боли, — его тихий шепот еще больше сбил меня с толку. — Прости, — я отвел глаза, не оправившись после его первого робкого поцелуя. В благодарность за спасение? Или я совсем ничего не понимаю? — Мне кажется, всё разговоры можно пока отложить. Сейчас нам позарез необходимо выбираться отсюда. — Я знаю, — он судорожно сделал выдох и зажмурился. Господи, если у него повреждены легкие или другие внутренние органы… — Не бойся, — добавил он, прочитав тревожную мысль, бившуюся в моем новом взгляде. — Я пока не могу ходить, но я еще живой. Всё будет в порядке. В квалифицированной медицинской помощи я не нуждаюсь. То есть… я не хочу, чтоб меня видели врачи. Понимаешь? Никто. Ты и сам справишься. Понимаю. Доверие в его последней фразе заставило задуматься о последствиях приема «скупого Морфея». Неужели таблетка подействовала так хорошо? Он правда меня не помнит? — Не надо дышать с таким облегчением, — в его голосе зазвенел металл. Пока ещё слабо, но… — Скоро ты ответишь мне на пару вопросов. А пока я забуду о кое-каких твоих преступлениях. И десяток раз успею переменить о тебе мнение. Я чуть не поперхнулся. Насколько же я устал, если совсем не слежу за выражением своих глаз? В них что, сейчас с легкостью можно прочитать всё что угодно?! — Ты сейчас как на ладони, — лёгкая ироничная улыбка тронула его запёкшиеся в крови губы. — Но всё так запутано… Килограмм мыслей-эмоций в секунду. И все разные, все очень яркие. Такого я ещё не видел. Я пока не знаю, что и думать о тебе. И прежде чем мы начнем спасаться, ответь на один вопрос. Только на один. — Какой? — Что это за человек, столь любимый тобой, которого я тебе назойливо напоминаю? Его образ каждый раз встает в твоей голове и не дает тебе меня порешить, не дает избавиться от меня, заставляя наоборот… влезать в неприятности и вытаскивать меня из разных передряг. Вот чёрт. Такой обширной проницательности я не ожидал даже после того, как понял, что он в некотором роде читает мои мысли. Но ба-аллин! Бллин, блинский бллин… Я же не могу признаться! — И не пробуй увильнуть от ответа, — его улыбка стала заметней. — Иначе я никуда с тобой не пойду. — Ты его не знаешь. Судя по тому, какую дрянную музыку ты любишь, ты вряд ли о нём слышал даже краем уха. — Допустим. Как его зовут? — Кирсти Лайт, — всё, имя вырвалось. И как у меня язык смог повернуться… — Знаменитость? — убийственно прекрасные глаза прищурились. — Да. Европейская знаменитость. — Из Северной Европы, — раненные губы Кси сжались, но болотные омуты глаз смеялись теперь надо мной в открытую. — Не так ли? — И всё-то ты помнишь… — Не ворчи. Встать можешь? — Да, как ни странно, — я поднялся на дрожащие ноги. Они отказывались слушаться еще пару секунд, потом примирились. Я с облегчением походил туда-сюда, ощущая, что нестерпимая боль в заднице нехотя становится терпимой, не проходит, но притупляется. Да, Бэзил раскромсал мне внутренности своим тупым ржавым гвоздем, но что с того… Главное, не кривиться слишком часто и не показывать, что меня к такому насилию долго и планомерно приучали. Я остановился над телом Ксавьера, подавил вздох боли и присел на корточки. — Можно приступать к операции по твоему спасению? — Валяй, — он повернулся на бок. — Только сначала оденься.

* * *

Моя рана практически перестала кровоточить. Хотелось вскрикнуть, когда продевал ноги в штанины, но долгий испытующий взгляд мелкого удержал. Я железный, я должен быть железным. Ради него. Кажется, мое тело под давлением произошедшего вспомнило давно забытую функцию — умение быстро восстанавливаться. Неделя, от силы две — и я снова смогу сидеть на попе ровно. Полчаса продержал Кси под прохладным душем, осторожно проворачивая вокруг оси и постоянно убирая с шеи и лица липнувшие волосы. Пытался водить мочалкой по его телу как можно бережнее и всё равно шипел и ненавидел себя, когда он дергался и стонал «убери, больно…» Оставил его лежать ничком на толстом полотенце, прокрался в казарменную спальню — поискать какую-нибудь одежду. Разгуливал там почти свободно, зная, что никто меня не заметит, а если бы и мог заметить — ни в чем не заподозрит. Варман и его прихвостни, лежащие непривлекательными грудами мяса, дерьма и костей, патруль уже не вызовут, жалость-то какая. Кси, а вот и твой рабский шкафчик. Пусто в нём, нашел только рубашку и джинсы. Те самые, в которые одел его утром. Вчерашним утром, потому что уже давно за полночь… Чёрт, это было только утром?! А такое ощущение, будто миллион лет прошло. И во мне столько всего переменилось за какие-то несчастные сутки. — О чем ты задумался? — его тонюсенькие руки крепко обвивают мою шею, голова покоится на плече. Я несу его наружу. Мокрые золотые волосы, поддразнивая, по-прежнему всюду лезут и щекочут мою растревоженную кожу. — Что, уже не можешь определить сам? — я крепче сжал его заморенное тело. До чего же ты исхудавший и невесомый, любимый мой. Почти прозрачный. — Нет, не могу. У тебя ширмочки на глазах, — голос настолько серьёзный и тихий, что я невольно приостанавливаюсь и наклоняю голову, вплотную приближая к нему свое лицо. — Какие ещё ширмочки?! — с беспокойством смотрю в два неподвижных озера горького абсента, почищенных от болотной тины. Они блестят. — Синие такие. Синие-синие, — он вздыхает и глядит на меня в упор. — Я никогда не видел такой небесной синевы, как в твоих глазах. Она кажется мне очень глубокой. Такой, как… — Как что? — Как космос, скрывающийся за озоновым краем неба. Или глубины океана под спокойной аквамариновой гладью. Как… ну… Нет, не сердись! Я заглянул в лицо ужасу, от которого, думал, поврежусь рассудком. Навсегда. Он сказал, мне не спастись, он… успел много чего наговорить и сделать, чтобы я почувствовал себя поломанной и выброшенной вещью. Никем. И ничем. А ты пришел и убил его. Убил! А ведь этот омерзительный урод мнил себя богом, всевластным и неуязвимым… И теперь я, переживая посттравматический шок, могу нести любую околесицу. Твои глаза — это целая стихия. Еще одна природная стихия. И сейчас эта стихия скрылась за плотным туманом. А я хочу увидеть опять. Её. — «Её»? — Да, её, — Кси увидел полное непонимание и добавил: — Твою душу. — Какой ты нахальный. — Уж какой уродился, — розовато-коралловые губы, всего пару минут назад отмытые мной от крови, на мгновение выпятились в шутливом поцелуе. — А куда ты меня несёшь, если не секрет? — К зданию администрации. — Зачем? — Мстить. За тебя и за себя.

* * *

Всё оказалось проще, чем в кабинетных дискуссиях и масштабных планах на картах. Я приоткрыл входную дверь и бросил в здание несколько бомбочек собственного приготовления. Шеф-повар взрывного искусства из меня вообще неважный, но это блюдо моему бывшему начальству однозначно должно было понравиться. После этого я нашел на стоянке свой мотоцикл, аккуратно усадил израненного Кси (он почему-то всё время норовил накрениться налево и упасть), взобрался сам и мы благополучно укатили с базы. — И сколько часов мы проедем по пустыне прежде, чем закончится бензин или ты уснёшь? — меланхолично спросил Ксавьер, в очередной раз усаженный мной прямо после очередного неудачного крена влево. — Минут пятнадцать. А там два часа на вертолете, обратно в Лос-Анджелес. — Вертолё-ёт?! Где?! — он начал вертеть головой. Тихо пискнул от боли. — Сиди спокойно… — я произнёс последнюю фразу срывающимся голосом, поскольку зарылся носом в мягчайшее гнездо его волос и едва не задохнулся до смерти. Чёрт меня возьми — это кайф! Ощущения, о которых я раньше не знал, просто не догадывался, что «а так можно было?». Старина Ламарк, напившись, падал мордой в овощной салат и уверял, что отлично отдыхает и прекрасно высыпается, но это в сто раз лучше. Психотерапия, цветотерапия и ароматерапия тихо курят в сторонке. То есть они тут всей троицей разом, в этих спутанных локонах — не идеально отмытых, но чистых, еще влажных, чуть выпрямленные под собственным весом. Я не дышал, только вдыхал, без выдохов, быстро и часто. Тонко и сладко — а это уже речь о Кси. Если в мире должно было существовать что-то хорошее и не преступное, пьянившее без алкоголя, будившее в душе что-то старое, позабытое, но очень важное и необходимое — то это было оно. Перебираю губами отдельные пряди. Целую. И почти физически ощущаю, как едет моя крыша. Рукой неосознанно прижимаю его к себе, сгребаю в охапку. Чувствую слабое сопротивление, но сразу подавляю его. Я не садист, просто хочу его ближе, как можно ближе. И теперь Кси очень близко. Мечтаю заползти под его (мою) рубашку и ощутить под пальцами горящую после побоев кожу. Осторожно убаюкать его боль. Снять прикосновениями, немножко жадными — и поцелуями, немножко горькими. От ненависти, к его (и моим) мучителям. Знаю, сделай я это — ему стало бы легче. Но я лишь крепче сжимаю зубы и чуточку ослабляю навязанное объятье. Ксавьер отвечает мне тихим вздохом, который уносит бешеный ветер (мотоцикл едет на скорости под сто тридцать миль в час), и откидывается на меня, прижимается головой к плечу. И я тоже — прижимаюсь щекой к его бледному лбу, любуюсь перевернуто огромными глазами, сейчас напоминающими мокрые черные изумруды. Замираю от удовольствия. Как жаль, что кратер уже виден, через полторы минуты я вернусь к вертолёту и эта идиллия закончится.

* * *

— Свернись поудобнее по мере сил, — коротко скомандовал я, ссаживая его с мотоцикла. — Я кладу тебя рядом с местом пилота. — А ты что, не будешь садиться? — Сначала закончу задание. Первым делом я обошел геликоптер и снял с хвостовой части бомбовый механизм. Закинул его подальше в песок. Потом завел Ducati в грузовой отсек и задвинул наглухо дверцы, предварительно забрав оттуда маленький пульт управления. И потом только присоединился к Кси. — Пристегнись, малыш, — я натянул ему на голову, сильно примяв волосы, шлемофон, потом надел то же самое на себя. Пропеллер начал медленно вращаться. — Знаешь, я эту переговорную штуковину раньше только в боевиках видел, — его восторженный голос в моих ушах приятно разошелся по всему телу, отдавшись эхом в каждой клетке. — Дальше всё будет в пределах фирменного сюжета, — едва вертолёт набрал дежурную высоту, я нажал на кнопку пульта. — Оглянись. По тихому боязливому возгласу я догадался, что взрыв на базе был просто колоссальный. Шокированный до глубины души, Ксавьер долго не мог вымолвить ни слова. Мы пролетели полпути, когда он наконец едва слышно спросил: — Это всё из-за меня? — Это для нас обоих. И только для нас. — Почему? Я промолчал. Слишком долго рассказывать. И если начать — остановиться уже не получится. Придется открыть ему всю мою позорную жизнь. Открыть свою боль, страхи и желания. А я пока еще не уверен, что он примет это… как и всё остальное. Мы ведь не доверяем друг другу. И вряд ли когда-нибудь начнём.