Девятая Парковая Авеню

****** Часть 2 — Чувства стихий ******

Наконец-то мы дома. Восемь часов утра, ветер северо-северо-западный, дождь — в мечтах синоптиков, ласточки гнездуются под моей крышей молча и без лишних запахов, зато пахнет туристами, орущими и «гнездующимися» неподалеку в парке Гриффита. Геликоптер привычно сел на крыше моего особняка, где нас уже ждал Франциск и завтрак у небольшого бассейна. Кси, невозмутимо глазевший всю дорогу на восход солнца, кукурузные поля, сонные пригороды одноэтажной Америки и ровную шахматную доску улиц мегаполиса, тут вдруг продолжил изумляться: — Когда ты успел распорядиться обо всем? Ты же ни разу никому не позвонил! У тебя и телефона не было! — Просто мой повар знает, что я никогда не опаздываю к утренней трапезе. Не так ли, Франциск? Франциск чопорно поклонился и отчеканил: — Если месье уходит на ночную работу и не говорит, когда вернется, я подаю сытный завтрак ровно в восемь — и он каждый раз приходит вовремя. Независимо от того, в Африке он был или на Северном полюсе, месье всегда с большим аппетитом съедает сковородку омлета с ратундой, телячьи котлеты и морковь, тертую со сливками. Повар отодвинул стул и жестом предложил Ксавьеру сесть. Поколебавшись, тот спросил: — Могу ли я… отказаться от… всего этого. Я просто не хочу есть. — Хочешь, — я мимоходом поразился жесткости собственного голоса, рванул Кси к себе — он буквально упал в мои объятья — и сел за стол. Как можно аккуратнее посадил его себе на колени. И его попа осталась висеть над стулом. Надеюсь, не соприкасаясь ни с чем, он не чувствовал боли. — Ты мой маленький гость. Инфант, балованный ребенок, которого я с удовольствием угощу сам. Твое дело — брезгливо помотать головой или, скривив капризные губы, съесть с ложечки предложенное лакомство. Давай. Неужели откажешь себе в роскоши покомандовать мной? Как своим слугой. Ксавьер недоверчиво глянул на кусок котлеты, повисший на вилке у его рта, и застыл в раздумьях. Похоже, запах был слишком аппетитный. Его маленькие ноздри затрепетали. Как же сильно ты, наверное, голоден, гордый малыш… Он закрыл глаза и проглотил первый кусочек. Губы порозовели сильнее и заблестели, покрываясь тонким слоем масла. Обворожительное зрелище. С трудом я сдержался, чтобы не сжать его судорожно в слишком тесных и грубых объятьях. Это был бы не порыв нежности, а чистое зверство. Мне осталось дрожать, отдыхая после изнурительного усилия воли, и слегка одичавшим взглядом следить, как двигаются маленькие мышцы на израненной шее. Кси, ешь, но только не открывай глаза. Не смотри, я не хочу, чтобы ты видел. Я не могу сейчас поставить «ширмочки» и скрыть свою страсть, свое желание. Тебе просто нельзя знать, как я тебя обожаю.

* * *

— Я объелся, — меланхолично сообщил Ксавьер, растянувшись на свежезастеленных чёрных простынях. — Если я засну прямо сейчас, ты не зарежешь меня до того, как ответишь на все интересующие меня вопросы? — Нет, — я не знал, смеяться мне или плакать в ответ на эту тираду. — Я не люблю марать кровью собственную мягкую постель. — Правда? Я кивнул. Кси чуть улыбнулся, сладко-заразительно зевнул и пролепетал, сворачиваясь в клубок и, как я понимаю, уже проваливаясь в сон: — Полечи меня, пожалуйста. Я чувствую себя зараженной вирусом компьютерной программой. Вылечи мою шкурку, хакер. Мне так больно… Шатаясь как пьяный, я выбрался из комнаты. Нашел в аптечке мазь для заживления синяков и порезов, бездумно взял. Пока втирал ее в измученное тело Ксавьера, пытался понять значение последних слов. Может, он учится на программиста? «Шкурка». Забавное не к месту слово. И к нему совсем не применимое. Ему гораздо больше подойдет «Белоснежка». Я нахмурился. Белой и снежной эта изуродованная кожа станет не раньше чем через две недели. А его обесчещенную попу я смогу полностью восстановить в правах сидения на стульях и креслах, м-м… через месяц — это минимум. И до того времени я не хотел бы отвечать на его вопросы. Пусть сначала выздоровеет. Я найду способ увильнуть от неприятной темы. А пока я должен придумать, как сделать ему один довольно эротичный массаж. Умение подобной хренотени когда-то входило в мои прямые шлюшные обязанности. Вечером, после еще одной процедуры по втиранию мази, когда я понял, что синяки понемногу бледнеют, а раны начали затягиваться, можно было бы восстановить (или пробудить?) чувствительность его кожи. Я не хочу, чтобы после смерти отца и ужасной встречи с Варманом он стал духовно и физически невосприимчив к ласке. Но я не решился. Это первый его вечер в моем доме. Я не посмею. Это не будет частью гостеприимства. Если он проснется, то не поймет… зачем я раздел его. Зачем прикасаюсь. Зачем вообще пробую что-то делать с его несчастным, чудом выжившим телом. И я, смирившись с валом аргументов, свалился на кровать в соседней комнате. Лежал некоторое время без сна, обдумывая, во что мы оба влипли. Какие последствия еще выползут на свет божий. Мое состояние меня не волнует. Я отделался стандартными травяными ваннами и специальной подушкой под задницу. Регенерация идет полным ходом, на мне всегда всё заживало как на кошке. Не думаю, что я с рождения такой: на базе меня обрабатывали специальными препаратами, пичкали химической дрянью, что там было в составе… я уже всё равно не узнаю. Но Ксавьер — не такой. И ему еще долго мучиться от боли при каждом движении. Следующий день он проспал целиком, отдыхая во сне. Мой детка. Я заходил несколько раз, садился у изголовья, брал его руку, выпростанную из-под одеяла, и легонько сжимал за пальцы. Они сжимали меня в ответ. Иногда поглаживали. Его губы шевелились во сне, я прислушивался… хотя ни слова так и не услышал. Я втирал мазь еще и еще, но каждый раз избегал трогать самое деликатное и болезненное место. Готов ли он к этому новому, возможно, неприятному испытанию? Даже если не готов, я должен сделать чертов массаж, но без мази — она слишком груба — а с горячим полупроводниковым бальзамом. Мне нужно преодолеть последний барьер. Неизвестно откуда взявшуюся стеснительность. «Неизвестно? А по-моему, от меня. Он же спит! Ты хочешь подло воспользоваться его беззащитностью во сне?!» О нет, нет… миокард, это же глупо. Если ты воображаешь, что я посмею… Я что, черт подери, похож на идиота? Я хорошенько вымыл руки (уже в третий раз за один час), разделся по пояс (не скажу, что с рубашкой расставался охотно, но пачкать ее в жирном бальзаме у меня было еще меньше охоты) и приступил. То есть еще не приступил, а зашел в спальню и застыл растерянным изваянием перед собственной кроватью. Массаж… Его попа… Массаж. Еще не поздно отступиться. Может, не стоит? «Вот еще, сомневаться и отговаривать — это моя прерогатива. Смелее, мозг! Можно подумать, ты кусаться собрался. Или трахать его, грубо ткнув носом в подушку». Меня передернуло. Фу, миокард, я не помню ни единого случая, чтобы кого-то принуждал спать с собой! «Ага, особенно если учесть, что таких прецедентов было гораздо-гораздо меньше, чем обратных». Да, я прекрасно понял: меня имели раз в сто чаще, чем я сам кого-нибудь. Правда, в последние годы унизительной службы правительству я все реже занимался основной работой, все больше поглощаемый организационными вопросами. И Бэзилом. Он называл меня сахарным шпионом-андрогином и самой маленькой «замочной скважиной», с невинным видом на все сто. Или двести. Или четыреста… в зависимости от того, что он собирался надо мной учинять. В самый последний год службы я был его любимой куклой. Не скажу, что это делало его мягче или человечнее (само понятие человечности не имеет с ним ничего общего), но, по крайней мере, затрахав меня за добрую половину моей жизни, он неожиданно понял, что можно получить удовольствие не обязательно избивая жертву каждый раз до комы. И совсем уж необязательно превращая ее в бесформенный кусок окровавленного мяса. Мне странно об этом думать, но семь лет назад, когда Варман поставил меня во главе нашего презренного отдела, то начал проявлять какое-то жуткое подобие нежности. Изнасиловав в очередной раз, он втихаря утаскивал меня в свои богатые апартаменты вандала и на пару дней запирал ото всех. Там, умелыми руками прирожденного врача, ставшего по злой иронии судьбы извращенным палачом и просто садистом, он расслаблял и успокаивал мое полумертвое тело — вот этим самым массажем, который я сейчас сделаю Кси. Если, конечно, из транса воспоминаний выйду. Миокард, может, все-таки ну его на хрен? Но отступить я уже не могу. Ксавьер спит в идеальной позе, так и требующей моего вмешательства: точно посередине кровати, повернувшись на живот и сбросив с себя одеяло. На голой спине уже заметна ослепительная белизна: проглядывает то здесь, то там, маленькими пятнышками, пробившись сквозь багровые полосы ран и синих кровоподтеков. Соблазнительная кожа, соблазнительная даже в своем заживлении. Детка, не дай мне сорваться. Под столиком стоит ведерко с остывающей водой. Из него я вынимаю малюсенькую бутылочку с бальзамом пронзительно-красного цвета, проливаю несколько капель на тело Кси и замираю. Пара секунд, нужных для того, чтобы задержать дыхание, прежде чем ринуться в глубокий омут…

* * *

Утром у него началась лихорадка. Я не мог сделать абсолютно ничего, чтобы облегчить его страдания: просто ничего не помогало, ни сыворотка, ни пакеты со льдом, ни уколы, предложенные медицинским справочником. А врача вызвать по-прежнему нельзя. Мне некому доверить эту щекотливую тайну. Ведь он просил. Не посвящать никого в позор и бесчестье. И вот… Уже целую неделю он мечется по постели, изредка приходя в сознание. Вскрикивает, плачет, отбивается. Переживает во сне ужасную ночь своего похищения, в сотый и тысячный раз. Мой бедный детка. Шок был для него слишком силен. Бэзил изнасиловал Ксавьера еще гаже и противоестественнее, чем таинственный маньяк — меня в первый раз когда-то. Это служит лишним поводом для развития моей депрессии, Хардинг так старался спасти меня от нее — а теперь я тону в разнообразных страхах. Тело Кси постепенно выздоравливает, выкарабкивается, но он сам, душой… Холодею, чувствуя, как его сознание всё глубже и глубже погружается в самое себя, уходя от мира. А дальше что? Будет лишь хуже. Придется везти его в больницу, подключать к специальным системам жизнеобеспечения и поддержки метаболизма, врать, объясняя, кто он и что с ним случилось, рисковать и подделывать документы… И всё равно врачи не помогут. Лишь позаботятся о том, чтобы он не умер в летаргии. А меня это не устраивает! Я не могу позволить Ксавьеру окончательно впасть в это ужасное состояние, немногим отличающееся от смерти… Своеобразное подобие комы. Сегодня он еще ни разу не приходил в чувство, не отвечал на объятья, перестал шевелиться. Надо что-то делать. Я закинул работу. Как я могу работать, если даже спать не могу?! А сон — это самое важное в работе киллера. Если такие, как я, не в состоянии спокойно спать, они не могут убивать. А я сплю (то есть спал до начала этой безумной недели) спокойно. Совесть у меня чиста, потому что сердце сидит на страже со шваброй и штабелем хозяйственного мыла. Оно знает слишком хорошо: мое сознание нужно регулярно драить и напоминать, что я лишь орудие убийства. Если другие киллеры не могут спать спокойно и не дружат с совестью, они опять-таки не годятся — на роль орудий убийства. Сейчас я тоже не гожусь. Я так переживаю за Ксавьера, что вообще никуда не гожусь. Запихивать в себя еду насильно тоже не могу. Однако именно сегодня, может, от нервного и физического истощения мне страшно захотелось чего-нибудь пожрать. Франциск удивляется молча и готовит мои любимые салаты и суши. В данный момент, например, я уничтожаю уже третий завтрак: какое-то мясо, старательно запеченное и чем-то вкусно зафаршированное (знаю, повар сочинял рецепт и старался, но мне сейчас не до тонкостей кухни), и традиционную жареную картошку. Допив очередную чашку кофе (я его почти ненавижу, но из этой чашки пил какао Ксавьер, я хочу прикасаться к ней губами снова и снова, а это значит…), я собрался встать из-за стола и проведать своего больного. Но не тут-то было. — Сядь обратно, пожалуйста, — повар устроился на стуле напротив. Я молча повиновался. Его изучающий взгляд скользил по моим волосам — длинной дугой, от макушки к ремню. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — По какому поводу? — По поводу своей работы, — Франциск взял солонку и принялся вертеть ее между пальцами, ужасно меня нервируя. — А именно? — думаю, вид у меня в самый раз: самой что ни на есть оскорбленной невинности. — Анжэ, не надо, — кажется, ему больно. — Чего не надо? — я вынужден играть выбранную роль до конца. — Прикидываться шлангом. Я понимаю, что это часть твоей загадочной деятельности, однако должен напомнить, что моя работа во многом — это ты. Я работаю на тебя почти пять лет. И я не слепой, не глухой и не круглый дурак. Я видел и вижу, что тебя всегда что-то гнетет. В басню об агенте правительственной разведки я верил дней шесть. И потом… Анжэ, просто пойми меня правильно. Ты выглядишь слишком умным, красивым и несчастным, чтобы быть обыкновенной пешкой. Пешки живут семьями в полном довольстве жизнью. А страдают — короли. Гордые и одинокие. — Ну и что же ты хочешь услышать? — его заботливый голос вызвал во мне глухое раздражение. — Признания в том, где я на самом деле работаю? Ты его не получишь. Не потому, что я тебе не доверяю — ведь я доверяю тебе! — а потому, что мне неминуемо придется выкладывать и предыдущее место работы. — И что в этом плохого? — Ты будешь презирать меня, — мой голос сел не вдруг, ослабел до едва различимого шепота. Глаза Франциска потемнели. — Презирать? Только не тебя. Я наблюдаю за тобой всё то время, когда ты дома. И знаю теперь, что ты… — он поискал нужные слова на потолке и стенах, — человек редкостный по своей сути, вымирающий вид. Ты можешь быть невинным и распущенным, нежным и колючим, деятельным и амебным, но одинаково располагающим в любом настроении. Ты знаешь о своей чудной красоте, мне незачем повторяться, но ты сам, внутри привлекательной оболочки — слеплен из сплошных противоречий. Гибкий и несгибаемо твердый, обворожительный, страстный. То горячий, то отстраненно холодный. Я видел тебя в душевой, чего греха таить. Видел, с какой ненавистью и одновременным обожанием ты смотришь на себя в зеркала. Как репетируешь жесты, реплики и целые речи. Как можешь изображать слабость, кокетство или грубую силу. Соблазнительный в своей хрупкости, по-женски капризный и обманно завлекающий — будто играющий в высококлассную проститутку. Это всё ты. И, наконец, ты убийственный. Твоя походка и привычка бесшумно подкрадываться роднит тебя с большими кошками. Ты быстрый и опасный, как нож профессионального наемника. Я неплохо изучил твою коллекцию оружия, не воображай, что функция светильника у шкафа, ведущего в бункер под домом, является бог весть какой тайной. Ты проводил под землей долгие часы, тренируясь. Возвращался уставший, нагуляв волчий аппетит, брал из моих рук тарелку с супом, а твои собственные руки украшали свежие проколы и порезы. Ты улыбался и ел, не замечая своей крови на скатерти. А я смотрел и терялся. Путался в собственных мыслях и в гранях твоей натуры. До сих пор я пребываю в сомнении о том, кем же ты работаешь. Вообще, кем можешь работать. — Франциск, это нечестно… — Честно, ведь я от чистого сердца хотел узнать правду. — Значит, хочешь знать? Честно и откровенно? — я перестал дышать в ожидании ответа. — Да, хочу! Прямо сейчас, — он ударил кулаком в ладонь. Я расслабился и закрыл глаза, позволяя роковым фразам вольно литься. — Ты угадал все абсолютно верно. Попал не в бровь, а в глаз. Единственный нюанс — хронология. Я не мог быть занят по всем перечисленным специальностям одновременно, а потому поясняю. Вначале своего пути я работал, как ты метко выразился, высококлассной шлюхой. На правительство. Находился на службе у национальной безопасности США с восьми лет. Я завязал с этим, Франциск. И сейчас работаю киллером. Почти сразу после превращения в него я и взял тебя на работу, поселившись здесь. На прошлом своем задании я убил отца белокурого мальчишки, уже неделю спящего в моей спальне. А потом… зачем-то привязался к этому мальчишке. Я так боюсь за его жизнь, что потерял сон и аппетит. Не ел все эти дни, пока не дошел до стадии желудочного самопереваривания. То есть наверное, не знаю. Но умирать мне от дыры в ЖКТ пока что-то не хочется, потому сегодня, поддавшись жуткому приступу голода, я заставил тебя готовить снова и снова, кормить меня. Теперь тебе всё ясно? Повар встал, перегнулся через стол и со всего размаху влепил мне пощечину. — За что? — я покачнулся и едва не упал со стула, но Франциск уже стоял рядом, успев меня поддержать. Даже прижать к себе. — За то. Молчал пять лет, как глупый homme au masque de fer¹, — он крепко обнял меня за плечи и спрятал лицо в моих волосах. Я вздохнул, подумав, что не могу винить его за желание прикоснуться ко мне. — Анжэ, извини, но у меня всегда руки чесались приласкать тебя. Только я не знал, из-за какого горя тебя утешать. Вспоминаю теперь все твои истерики, депрессии, взрывы ярости и отчаянного веселья… Анжэ, почему ты мучил себя, скрывая всё так долго? И меня мучил, сам того не осознавая. — А что еще я мог сделать? Как я могу определить, кому можно доверять, а кому — нет? Только проверка временем что-нибудь и показывает. Преданность каждую секунду этого времени. Если бы ты хоть одним намеком дал мне понять, что не испытываешь ко мне той самозабвенной любви, которую я сейчас вижу отчетливо, я ни за что не признался бы сейчас. — Я так и понял, — Франциск мягко отстранился и подтолкнул меня к выходу из столовой. — Я на кухню. А ты иди к своему английскому пациенту. Мне еще готовить и готовить, мясо в духовке ждет, сушится-перестаивает, поставщик овощей с минуты на минуту позвонит… Короче, я удивлюсь попозже. Детальный рассказ потребую тоже позже. — Спасибо. Папочка, — я лукаво улыбнулся и с тревожно бьющимся сердцем

(«А вдруг Ксавьер уже пришел в себя?»)

вошёл в спальню.

Нет, надежда не оправдалась, Кси разметался по кровати в своем беспробудном сне-лихорадке, белый, но с двумя неправдоподобно яркими пятнами на горящих щеках. Лапочка, если к вечеру ты не придёшь в сознание, мне придется кормить тебя внутривенно. А пока я волей-неволей обязан оставить тебя и уйти на работу. Иначе Хардинг сдерёт с меня три шкуры.