Девятая Парковая Авеню

****** Часть 3 — Шаги к безумию ******

— С возвращением, любовь моя. Что это? В моей груди разлита тупая тягучая боль. Это миокард опять корчится?

«Почему сразу «корчится»! Со мной все в порядке. Если можно так выразиться».

Нет?! Тогда… Но чей же это голос? Словно из-за стены. Кто это?

«Тот, кто привык держать тебя за руки».

Я вспомнил палату: здесь я долго, слишком долго лежал в реанимации. И кто-то точно так же сжимал мои руки. И этот голос… — Шеппард! — Тише, малыш. Да, это я. Наконец-то вижу его лицо — кривой, но гордый орлиный нос, упрямый подбородок, вертикальные морщинки на высоком лбу и усталые серые глаза. Опять ты не спал, дежуря у моей постели, крестный. — Как я здесь очутился? Что произошло? — Я знаю не больше, чем ты. В больницу тебя привез невысокий мужчина в длинном плаще с капюшоном, сразу же исчезнувший, едва тебя увидели врачи. У тебя слепое ранение в левое легкое, сломано одно ребро и слегка задето сердце. В принципе, ничего смертельного, пулю извлекли, но… — Но что? — Хирург велел не тревожить тебя расспросами. Отдыхай. Я подремлю. Немного утомился. — Нда… «немного»? Да ты с ног валишься от усталости! Марш спать, — я заулыбался против воли, скрывая вставшие дыбом нервные клетки. Встали они все до последней, услышав «диагноз». Это бред, я в шоке ржать хочу, но только не сейчас, нельзя. Я должен отвлечь его, я должен играть! Да, играть, притворяться, едва в себя придя. Мы изменились за пять лет, всё изменилось. Прости, Шеп. — Наконец-то могу хоть немного тобой покомандовать. Он только головой покачал, внимательно разглядывая моё — наверняка безумное — выражение лица: — Не получится. Кстати, ты лежишь тут одиннадцать дней. Слава Богу, хоть в себя пришел. Ну, в общем… часок себе отдохнуть разрешу. А ты — спи. Не вертись, — и вышел из палаты. Не вертеться, бллин? Я тут же сбросил одеяло и принялся за осмотр своей грудной клетки: вид у швов довольно сносный, хоть и болит немилосердно. Что там Шеппард говорил? Простреленное лёгкое, сломанное ребро… «Но ведь целился он в голову! Может, Кси…» Не тешь себя напрасной надеждой, миокард. Возможно, это своеобразный способ мести. И даже если это он привез меня в больницу, всё равно. Я должен смириться с наихудшим. Он ненавидит меня и будет ненавидеть до самой смерти. И он ушёл. Ушёл из моей жизни. Ушёл навсегда. Навсегда — запомни это слово.

* * *

День прошел скучно и безрадостно. Толстенькая добродушная медсестра, похожая на мать Терезу, кормила меня пять раз стряпнеёй, приготовленной в полевых условиях Франциском (повар долго и терпеливо объяснял, что ничего другого я есть не буду), сетуя на нежный голубоватый цвет кожи и полное отсутствие аппетита у столь дистрофичного пациента. Я мрачно глотал все строчки меню: буженину в грибном соусе, горячие гамбургеры с семгой, бермудским луком и горчицей, жареные рёбрышки с мороженой кукурузой, котлетки из гусиной печенки, множество салатов и мелко тёртую морковь — как обычно, со сливками. Вкуса не ощущал, разницы между мясом, рыбой или овощами не было никакой. Я спал урывками — засыпая на ходу по дороге в сортир (меня вела под ручку всё та же сердобольная мать Тереза по имени Сара) и обратно. Дремал в постели — слушая монотонное бормотание врача, делавшего мне перевязку. И нагло дрых, сладко посапывая, когда в палату, боязливо косясь по сторонам, заходили медсёстры и откровенно пялились на мои большие тяжело опущенные бледные веки и угольные ресницы длиной почти в дюйм, вольно лежащие на щеках. А больше смотреть было не на что: замерзнув от недостатка горячей крови, безвременно вытекшей из дырки в груди, я натянул одеяло по самое «не тронь меня!» и свернулся в компактный и очень тугой клубок. Во время последнего посещения взвода девиц всех возрастов в белых халатиках, с взбудораженным воображением и проблемами в семье, я проснулся и не открывая глаз послушал разношёрстный шёпот. — Поправь ему подушку, Джесси. У него же голова сейчас свесится вниз. — Я уже поправила. Марионн, у него просто волосы очень густые и длинные, оттягивают своей тяжестью, — приглушённый вздох сожаления. — Его плохо кормят. Сара, нужно давать больше железа. Такие бледные щеки… Он точно дышит? — Дышит, посмотри на губы — только что пошевелились. Ах, губы. Алые, будто кровью забрызганные, — шёпот сорвался. — Он похож на Зефироса¹… — Вы превращаетесь в восторженных идиоток, подруги. А он просто похож на девочку. Слишком. У моей дочери и вполовину не такие ресницы выросли, — в голосе почти плач. — Ресницы — это точно слишком. Они настоящие? Никто не пробовал отклеить? — сдержанная зависть, немного восхищения. — Шарлотта, он не на девочку, а на Дракулу похож. Графа Дракулу в юности. Однако ему к лицу, — детское умиление. — Подлецу всё к лицу. Даже мертвенный больной вид. И дистрофия, — печальное контральто «матери Терезы». — Он наверняка женат. Кто-нибудь видел кольцо? И жена держится за него всеми руками, ногами и зубами. — Наоборот, он безусловно неженат. Более того… он, наверное, э-э-э… — тон напряженный и предостерегающий. — Что, договаривай! — нестройный хор раздразненных голосов. — Он, наверное, не по девушкам. Я не настаиваю на этом, просто создалось такое впечатление. И я ни в коем случае не хочу обидеть ни его, ни вас… — Ты дура, Джесси! — рассерженный голос Шарлотты. — Не шумите. И давайте уже, идите отсюда — ссориться будете снаружи. Не мешайте ему спать, — Сара вытолкала всех медсестер и проверила мой пульс. Сердце билось ровно: а чего ему волноваться? Я всегда был ненормальным, и травма, нанёсенная в детстве моим насильником, не повлияла на ориентацию никак. Это факт. Но, похоже, мать Терезу обмануть деланным спокойствием было трудно. — Пора кушать, — ласково сказала она, склоняясь надо мной и прижимая ухо к моей груди. — Ты ведь не спишь уже, лисёнок? — А-а-а! — это был мой довольно пронзительный вопль. Из чистой вредности, если честно. За «лисёнка». — Опять?! В шестой раз? — Тебе нужно больше питаться, чтобы скорее выписаться отсюда. И набрать вес. — Какой такой вес? Не хочу я толстеть, хочу быть именно таким дистрофичным, каким меня вполне справедливо назвала ты. В вашей сестринской беседе, чуть раньше. — Ты слышал, лисёнок? — она звонко рассмеялась, совсем как девчонка. — Значит, слышал и высказывания по поводу… — Да слышал я всё, — я уселся на койке, немилосердно подмяв под себя подушку вместе с одеялом. — А чем на этот раз кормить будут? Сара распахнула двустворчатые двери, через которые в палату въехал самый настоящий ресторанный столик. Увидев количество накрытых полусферическими крышками горячих блюд и изысканных холодных закусок, на шпажках и без, я только глухо застонал и сполз на пол, пока жизнерадостный Франциск наливал в бокалы подогретый сок и охлажденное шампанское. Алкоголь мне нельзя, но разве бравого повара волнуют чьи-то запреты? — Ну, давай за маму, — ложка чистого бульона в рот, — за папу, — вторая ложка с гренками в рот, — за крестного. Я поворотил нос. Он зачерпнул пол-ложки: — За твоего белокурого возлюбленного… Я вздрогнул и подавился. — Прости… я… — Франциск выдал что-то нецензурное на родном языке, прежде чем собрался с духом. — Мне нужно кое-что рассказать тебе. — Ну, тогда дай эту симпатичную тарелку с пиццей и посиди тут, пока я поем. После этого прогуляешься со мной в туалет, а то с женщинами как-то неудобно. Сара покраснела: — Ты мог бы сказать это и раньше! — Я не хотел тебя огорчать. К тому же за мной, наверное, очень интересно подсматривать. Пухлые щёки матери Терезы приобрели ещё более отчаянный вишнёвый оттенок, она судорожно поправила халат и быстрым шагом вышла из палаты. — Я ничего такого в виду не имел, — оправдывался я чуть погодя с набитым ртом. — Франциск, меня просто сначала по привычке повели в женский туалет!

* * *

Я пристроился возле писсуара, расстегнул и слегка приспустил джинсы. Потом оглянулся: — Ну, и чего мы молчим? Я весь во внимании. — Вообще-то… такие вещи заслуживают того, чтобы… — Послушай, если мне надо отлить, это не значит, что я считаю ворон и пренебрегаю тобой и твоими новостями. Согласись, если я описаюсь, это будет гораздо хуже. Говори же! — В общем. Я как раз вытаскивал из духовки куриное филе для салата, когда услышал сумасшедшую беготню и появление твоего зеленоглазого красавца, белого, как сбежавшее молоко, с дымящимся пистолетом в руке. Срывающимся шепотом он сообщил, что убил тебя, а потом неожиданно бросился на колени и сказал, что, возможно, ты еще жив, только стремительно теряешь кровь и можешь отойти в мир иной, если немедленно не будешь доставлен в госпиталь. Ещё в начале его монолога я бросил всё, сорвал фартук и помчался к телефону. Вызвал неотложку и пытался перевязать тебе рану, только твой мальчишка не давал. Отпихнув меня с совершенно осатаневшим видом, он стащил с тебя рубашку, судорожно обнял окровавленными руками и долго, до самого приезда врачей он… он… Ну, он… по-моему, он тебя целовал. Отчаянно так и страстно. В губы, в простреленную грудь, шею и ещё куда-то. Вдобавок безостановочно повторял твоё имя таким несчастным-несчастным голосом, будто убил Господа Бога. Или кого-то поважнее. И отпускать тебя не желал категорически. Бросился на спасателей чуть ли не с кулаками, едва отодрали его от твоего тела. Он так ревел! Чуть до смерти не задохнулся от надсадного кашля, подавившись рыданиями… Эй, Анжэ! Я резко пошатнулся и сильно стукнулся об стену плечом и головой. Привычно подавил боль, медленно оседая вниз в объятья Франциска и пытаясь изгнать из головы мысли. ЛЮБЫЕ мысли. Ничего не получалось: сердце снова выло и бесновалось, требуя себе быструю предсмертную агонию и саму смерть. «Вырви меня! Разрежь на кусочки! Пистолеты отняли, а я застрелиться хочу и больше ничего не чувствовать! Ангел, смилуйся! Может, я и нехороший, но не до такой же степени! Я больше не могу! Прикончи меня! Это край, предел моего «хреново»! Хуже, чем лежать в морге, ожидая трансплантации органов. Где оно? Моё симпатичное безмозглое существо с золотым хаером по жопу, воскресившее и убившее меня на раз-два-три? Где он, дрянь такая?! Почему бросил? А? Я люблю его, верни его нам, Ангел! Чтоб я хотя бы прикончил его собственными клапанами! Я не могу и не хочу жить без его трупа под рукой, дома в морозильнике. Он, беда на ножках, всё-таки втрескался в тебя в ответ! Верни, верни его, слышишь?» Да заткнись ты, психованный! Объясняю в первый и последний раз. Он ушёл. Он не вернётся. Наверное, хотел остаться, но никак. По причинам, хорошо известным нам всем. И ещё по каким-то причинам, известным лишь ему. Если бы он мог остаться — остался бы. Парамедики сжалились и позволили ему сопровождать нас в больницу. Но на большее решиться он не мог. Ему опасно показываться на улицах города. За ним охотятся все кому не лень! И он скрылся, накинув на слишком заметную белобрысую голову капюшон и низко надвинув его на зеленущие наркоглаза. И не обещал вернуться. И вообще ничего не обещал. И ни слова о любви, слабости и других сантиментах не обронил в разогретый воздух спальни в последние минуты моей предыдущей жизни. Потому что ничто теперь не останется прежним. И в самый тёмный час ночи я буду просыпаться — из-за тебя! — с его именем на ссохшихся губах, после гадских кошмаров. Буду позорно рыдать в подушку твоими слезами. Скатываться и сжиматься на полу в груду сплошной неутихающей боли, ища облегчения или забвения. Брать таблетки и бутылки. Розовые квадратные таблетки и пузатые бутылки тёмного стекла. Заглушать твои стоны. Ты ведь будешь бесноваться как одичалый, звать его. Мысленно и вслух. И когда вслух — то громко, срывая мои связки до полнейшей хрипоты. А когда мысленно — то тихо, в самой глубине своей мясной и реберной клетки. И чем дальше… тем тише и отчаяннее. И всё яснее понимать, что чуда не случится. Ты живешь иллюзиями, миокард. Ксавьер не придёт. «Умоляю, не произноси. Чёрт! Это имя… как пылающая вывеска на воротах инквизиции». Хорошо, не буду. Сделаю вид, что его никогда не было. «Я так не сумею. Он был. И успел меня подсадить на наркотик. Был. В одной дразнящей демодозе. И это была доза невыносимого переполняющего счастья. Жаль, что от такой крошечной дозы не умирают. Я бы принял ещё в нагрузку пачку сухого цианида. У нас дома ненароком не завалялось? Хотя даже это не помогло бы». Почему это? Помогло бы. За смертью приходит вечность и избавление. Бесконечный покой. «Нет. За порогом смерти я не исчезну и ничего не забуду. Для меня отныне существует лишь вечная скорбь. Об утрате, которую не восполнит ничто и никто». Я тебя умоляю, королева драмы. Всё проходит. Пройдет и это. Не ной. «Тьфу, что за цинизм. Это для тебя! Для тебя всё проходит. Но не для меня. У меня даже клетка не мясная, а из нержавейки с титановыми болтами. Неограниченный срок годности. Так что страдание будет бесконечно длинным… А пачечку цианида всё-таки поищи». И кто тут говорит о цинизме? У меня складывается впечатление, что под маской своего идиотского чёрного юмора ты втихаря упиваешься страданиями. С чувством, толком, романтизмом… то есть мазохизмом. «Зато ты, похоже, уже ни капли не переживаешь». О, тебе только ехидного смешка не хватает. Я что, обязательно должен кататься по полу с громкими невразумительными воплями, рвать одежду и посыпать голову пеплом, чтобы доказать, что мне не менее плохо, чем тебе? Извини, но избавь меня от этого сопливого кошмара в духе древнегреческой трагедии. Я — не ты. Ты изливаешь свою боль, и она уходит от тебя в мир. А я держу ее в себе, и она отравляет меня, заставляя проходить через наш кошмар снова и снова, мучиться всё сильнее. Я, знаешь ли, могу и коней двинуть, если ты не прекратишь эту пафосную истерику. Вон, бедный Франциск уже устал перебирать мои волосы в тщетных попытках привести меня в чувство. Да, я опять «в трансе», то есть препираюсь с тобой. Ну что, ты немного успокоился? «Самую малость. Могу даже сжалиться над нашим поваром». Огромное тебе сердечное спасибо. «Он еще и издевается! Рациональный кибермозг-трансвестит…» Спасибо на добром слове, спутанный и порванный моток нервов, щедро приправленный кровью и бьющийся в припадке эпилепсии. С критическими днями круглый год. «Ах ты ж… Всё, точка. Вали в сознание и завязываем трепаться». Да? Надо же, в тебе есть крошечное зерно порядка. «А я рад видеть в тебе молекулу своего ехидства, иногда просвечивающую в микроскоп». Довольно! Продолжим позже.