Девятая Парковая Авеню

****** Часть 3 — Шаги к безумию ******

— Ангел, тебе плохо? — Хуже, чем когда-либо было в постели у Бэзила, — хмуро пробормотал я и кое-как привёл себя в порядок, понадеявшись, что повар ничего не расслышал. — Нет, это просто недостаток двух литров крови сказывается на моей раненной бренности: мутит, в глазах темнеет, почти ничего не соображаю. А теперь ещё и ноги приказали долго жить… — Я отнесу тебя в палату, не тревожься. В коридоре мы столкнулись с Шеппардом. — Позвать врача? — он отобрал меня у Франциска с таким видом, как будто всю жизнь носил меня на руках и что носить меня на руках — его монопольная прерогатива и любимое развлечение. — Кровотечение открылось? — Просто слабость одолевает, — пояснил я с легкой улыбкой, внимательно изучая его приоткрытый рот. — Ты пил? От тебя весьма ощутимо пахнет виски. Он молча кивнул. Франциск, не дожидаясь приглашения, ретировался убирать остатки моего позднего ужина. Время было что-то вроде за полночь. Больничный коридор пустовал. Только я и моя проблема около двух метров ростом. — Ну и зачем? — продолжил я ненавязчивый допрос, мягко обволакивая Хардинга взглядом. — Хотел нервы успокоить. Ты чудом выкарабкался из костлявых лап белой красотки с косой пять лет назад. Второй раз переживать твою реанимацию я не могу — силы уже не те. Я выпил всего ничего — три стакана. И совсем не пьян. Ты мне веришь? — Не особо, — я продолжал жечь его необыкновенно томным взглядом глаз, резко ставших бархатными. Миокард, не угорай там лёжа между лёгкими! Сам знаю, как это забавно, если только слышишь, без картинки. — Ты собирался меня о чем-то допросить, кажется. — Собирался. Но если ты так слаб, что не можешь ходить, отложим до завтра. — У меня ноги слабые, а не голова. Уложи меня баиньки, и можно будет поболтать.

* * *

Максимально удобно устроившись на бугристой больничной койке, я пригласительным жестом велел Шеппарду садиться поближе и, желательно, не на стул, а на всё ту же койку, в пределы моей непосредственной досягаемости. Моей власти. — Едва мне позвонили и доложили, что с тобой стряслось, я назначил нового чистильщика на дело Санктери — Энди МакЛахлена. Я поморщился. Энди не относился к числу редких счастливчиков, которым я симпатизирую. — А этот беспринципный садист не прибьет добычу раньше, чем доставит на место? — Поизмываться и сломать что-нибудь может. Но кого волнует судьба Ксавьера? Живым он останется в любом случае. МакЛахлен хорош тем, что не самоуправствует и не додумывает за меня приказы. — Иными словами, он боится тебя как чёрт ладана, — я поискал в окрестностях себя сигареты. — Не буду спорить, — Шеппард вытащил из кармана форменной рубашки мятую пачку ультра-лайтовых известной марки и бросил в меня. — Тебя все боятся, — я скорчил недовольную рожицу (ну и как мне накуриться после недели воздержания этим жалким подобием сигарет?!) и затребовал огонька. — Все, кроме тебя, Эндж, — босс снисходительно щёлкнул зажигалкой. — Я видел вещи и людей пострашнее, чем ты, Шеп, — порция никотина сделала мой голос несколько мягче и умиротворенней. — Я знаю, — помрачневший Хардинг засмотрелся на мои трепещущие ноздри и две тонкие струйки дыма. — Ты недолюбливаешь Энди за крупные бицепсы и прикиды а-ля бомж или?.. — За «метр шестьдесят» и амбиции сопляка, у которого тщательно скрытый сексуальный комплекс неполноценности. — Что ты имеешь в виду? — Ой, я как-то раз столкнулся с ним, нечаянно сходив в одну и ту же смену искупаться в корпоративном бассейне, — вспомнив об этом, я заметно развеселился. — Когда переодевался в плавки, поймал на себе его позеленевший взгляд. Похоже, его мужское достоинство не длиннее четырех дюймов. — Хм. А что, разница с твоим так велика? — А ты забыл, похоже, ночь нашего знакомства… Хардинг отвернулся и глухо прошептал: — Разве можно такое забыть? Обнаженная американская мечта — белее кокаина, податливее шёлка. Со сверкающими драгоценными, но абсолютно безжизненными провалами глаз. С телом, настолько гладким и скульптурно совершенным, что мне казалось невозможным и пугающим — до мурашек по коже — ощущать на себе твои жгучие поцелуи. Потом я вспомнил, кто ты. Комок рыданий подступил к горлу помимо воли. Меня тогда слепая ярость охватила… к тем, кто сделал тебя таким. К тем, кто испоганил, оплевал, унизил и убил мечту, превратив в послушную немую куклу. Я топился в горечи, пил ее из твоего рта, медленно, с отвращением, осознав, что ты уже и человеком себя не считаешь — обращённый в рабство, осквернённый и использованный системой в самых чудовищных целях. Я моментально протрезвел. И, несмотря на сильную похоть, не смог… просто не смог воспользоваться тем, за что заплатил накануне четверть миллиона долларов. Ты был самой дорогостоящей проституткой, которую я когда-либо заказывал — и так и не оттрахал. — Хочешь наверстать упущенное? — в насмешку или всерьёз, но мой голос стал призывным и в то же время откровенно издевающимся — небывало низким, больно царапающим нервы и нечистым, с очаровательной порочной хрипотцой. Стопроцентный сексплутационный продукт из застенков Бэзила. — Взять сполна за потраченные деньги? — О чём это ты?! — А о чём ты? Считаешь, что твой крестник не помнит, какие взгляды ты бросал на него в ту безумную ночь? И какими голодными глазами провожал свою единственную скупую слезинку, отколовшуюся от сухих рыданий и капнувшую мне на живот? Твоя слеза дерзнула сделать то, чего не разрешили руки. Ты непроизвольно облизал пересохшие губы, всеми мыслями уже находясь на моем теле, изучая и лаская его так, как никогда бы себе не позволил в здравом уме и памяти, под колпаком железного самоконтроля… Шеппард поражённо уставился на моё пылающее лицо. «А действительно, ведь Шеп до сих пор иногда не может сдержаться и обливает тебя взглядом сладострастного влюблённого папочки. И я вижу в его безумствующих серых глазах бережно сохраненное воспоминание о той ночи, когда он видел тебя голым в первый и последний раз в жизни». Он совсем замучился, бедняга. Держать себя в узде, целовать меня зачем-то в щечку — всегда! — при каждой встрече. И метаться в ночи по пустой постели без сна. Ну или терзаться жестокими видениями, доводящими до седьмого пота и душевных срывов. Мазохизм. Нет, я бы давно сошёл с ума от безответности. «Хочешь его пожалеть?» Есть способ, единственный, ты ведь его знаешь. Но я его не использую. Только не с Шепом. «Одним больше, одним меньше… Сколько их перебывало в твоей заднице?» Эй! Твой цинизм несколько неуместен. Ты хоть на грамм веришь тому, что говоришь? «Нет. Я не допущу в тебя больше никого. Раз и навсегда. Прости, шутка была жестокой. Но я, так же как и ты, не вижу иного выхода». В таком случае — нет. Закрыли тему. «Но ведь больно же не будет!» Нет, миокард. Не заводись сам и меня не зли. Нет. «Он любит тебя и никогда не причинит боль. И он очень хочет. Тебя». Я не хочу. Нет. «Он подготовит тебя. Разогреет и раскроет. Он же педик со стажем более тридцати лет!» Слушай, это полный бред! Я не буду спать со своим крестным отцом! Он сам этого не допустит. Нет. «Умом — как и ты — не допустит. А сердцем…» Будь ты проклят! Это самая чудовищная мысль из всех, что ты мне когда-либо подсовывал! «Тебе будет очень приятно. А мне позволит ненадолго забыться». НЕТ. «Ну бллин, он же вовсю жрёт тебя глазами! Изумлён, сбит с толку… И всё равно возбуждён. Никто и никогда не сможет отказать себе в удовольствии. Особенно в таком чувственном, жарком и необузданном, как ты». Ты сошёл с ума. Я тебя не слышу, не слушаю, заткнись. «Да? Какое огорчение. Просто доверься мне. И сам заткнись. Всё будет великолепно, я обещаю».

* * *

Одеяло, дразня, медленно поползло по моему телу и остановилось на кромке джинсов. Я взял руку Шеппарда и положил себе на тонкую тазовую косточку, выступающую из-под ткани. — Хочешь снять их с меня? — непринуждённый голос, блестящие губы, шальное пламя в глазах, миокард как раз подбросил дров… Кровь Хардинга уже, по-моему, превратилась в кипяток. Он смертельно побледнел, обозначив неестественно-яркие пятна на небритых щеках, и под одеялом расстегнул мне ширинку. Стащил джинсы на пол. После этого одеяло возобновило сползание вниз по моему телу, отметив радостным дерганьем зверский стон Шепа, когда он увидел… то, что не видел так давно, на что почти молился. — Хочешь потрогать? — я лёг на бок лицом к нему и выгнулся вперед, максимально приближая к крестному задравшийся к животу член. Шеп никак не отреагировал, поглощенный то ли моим непривычно распущенным поведением, а то ли собственным оцепенением. — Нет?! Ладно, тогда я сам… Шепард не дал мне ничего сделать, мгновенно решившись. Наклонился и взял мою горячую плоть в рот. Его сухой шершавый язык прошелся по всей длине члена, утопив тело в первой сладкой волне томления. Прилив крови вниз, вниз… ближе к его лицу. Какие ощущения, давно не испытывал. Он плотно обхватил губами мою крайнюю плоть, оттянул посильнее, обнажив головку. Всосал в себя и начал творить с ней что-то безобразно развратное, вызывающее шок, помутнение и боль. Вместо стонов у меня из груди сразу начали вырываться крики — а ведь больничные перекрытия ни черта не изолируют, зато отлично резонируют и проводят звук дальше по этажам… Судорожно вцепившись пальцами в голову Хардинга, я пытался не дергаться в ответ на каждое его движение языком и прикосновение твердой рукой. Куда там, обожемойматьтвою! Я вцепился в стену, в подушку, в кроватную раму, перевернул и разбил чашку с дежурной водичкой для запивания обезболивающей наркоты, на пол полетели капсулы и шприцы… Я вывернулся на постели, пытаясь хоть как-то усмирить свои крики, но его рот уверенно последовал за мной, жадный язык обвивался вокруг члена всё туже в гнусном танце ярости, стремясь вырвать из меня как можно больше меня, сделать как можно слаще, острее и больнее, причинить это как беду, не делать подарком… Он все ещё сосал меня, злого, вспотевшего и выдохшегося, но чуть мягче, подслушав скачки бешеного пульса: мне же не хватает крови, я дышу через раз, обессиленный, едва заметно двигаясь ему навстречу. Хочется шире раздвинуть ноги, но узкой койки на это не хватает… вжаться к нему в рот поглубже, преодолеть сопротивление его грубого языка и погрузиться в мокрую сладость его горла. Заорать в полный голос, отпустив себя, наплевав на окружение. Шеппард, что же ты делаешь, старый мерзавец, зачем! Неожиданно оборвав грязные игры с моим вконец растревоженным и закаменевшим достоинством, Шеп поднялся чуть выше. Покрыл сравнительно спокойными поцелуями широкую татуировку под пупком. Повторил каждый изгиб нарисованных там синих роз и дарксайна (лишнее свидетельство моей металомании, за которое мне порой неловко), а потом бесцеремонно залез и в само святая святых. — Твой пупок… — исступлённо прошептал он, утыкаясь носом мне в живот и больно кусая горящую кожу то там, то сям. — Чёрт, я так мечтал о нём! Член — это для простых, для нормальных, для женщин, в конце концов. Для других, прозрачных и понятных потребностей. Но пупок… Ангел, я фетишист. Это — нечто, что роднило тебя в утробе с твоей матерью, оборванное, посиневшее, окровавленное… а затем втягивающееся в тело и медленно заживающее. Пупочная вена, кем-то умело и невинно завязанная вот в это, такое крохотное и неимоверно искушающее. Я всегда подозревал, что найду в тебе свое тайное слабое место. Ты сексуальнее секса, боже, как же ты сексуален, был и есть в своем нагом детском бесстыдстве. Не шевелись, — он крепко сжал мою талию по бокам, — я хочу насладиться твоим криком до конца. Медсестры не придут, дверь заперта, ори сколько хочешь. Ты ведь боишься этого как щекотки, Энджи… Я не возражал. Я едва его понял. Но за несколько минут он подло до безобразия изнасиловал языком мой пупок и весь живот, украв у меня больше сотни стонов и жалобных вскриков. Затем неожиданно, не дав толком отдышаться, набросился на соски. Левый мучил не сильно, — он находился в опасной близости от швов — зато правый… Я так истошно матерился вслух и вопил о пощаде, а на него не действовало, что просто начал вырываться и чуть не упал с койки. Шеппард успел удержать меня, быстро прошептал на ухо «извини» и просительно потёрся губами о мои губы, вымаливая поцелуй. В доступе было гордо отказано, о чем свидетельствовали мои крепко сжавшиеся зубы и злой непримиримый прищур. Но Хардинг, мило улыбнувшись, принялся ублажать нежнейшими и легчайшими прикосновениями языка мои скулы, веки, шею и плотно сомкнутые губы — пока со вздохом убившегося вдребезги удовольствия я не впустил его себе в рот. В его сорванном дыхании было уже не три стакана виски, а любимейший мною аромат смеси табака с черничными пастилками, которые он разжёвывал после каждой сигареты. Дым и свежесть северной ягоды… Подбородок щекотала его короткая щетина. Я слабо ощутил, поглощённый долгим, необыкновенным жадным засосом, что его руки властно прошлись по моим худым бедрам, разведя их в стороны, и подняли моё тело в воздух, приставляя и насаживая на его член. Когда он успел расстегнуть свои брюки? Он вроде бы только начал съедать мое дыхание, а во мне, внутри… Я слабо вскрикнул, пробуя отстраниться. Он не позволил. Прервал поцелуй, откинув голову и со свистом втягивая воздух через раздувающиеся ноздри, и прижал меня, насаживая дальше. Медленно, нехотя, я начал привыкать к его близости, открывая сознание, сбежавшее из страха перед болью. Да, боль и дискомфорт были, куда ж без них. Но Шеп двигался мягко и неуверенно, урывками, будто постоянно спрашивая разрешения. Я выгнулся, чтобы он раздвинул мои ягодицы и крепко зажал их в двух огромных ладонях. Так легче. И в разы приятнее. Ему тесно, мне жарко… он жжёт меня, проникая всё глубже и глубже, без остановки, ни конца ни края. Какой длины у него член? — Двигайся! Быстрее… — прошептал и чуть не отключился. Он разорвал меня, растёкся по всему телу кровавой дрожью. Нет, не разорвал, показалось. Но вошел наконец весь, послав в меня сильным толчком разряд боли, я застонал. Нет, всё, теперь хорошо, хорошо, сладко, как по маслу… в потёках его смазки из перевозбужденного члена, то есть… так, как я люблю. Короткие, колючие и рваные импульсы исходили из его рельефных вен на члене, мне нравилось, я чувствовал его и его бушующую кровь, чувствовал полностью. Теперь тело Шеппарда входило в подходящий жесткий ритм, всаживаясь и вламываясь в моё всё быстрее. Его движения ускорялись с каждой секундой, а я хрипло дышал, не поддаваясь искушению кричать снова. Я слишком сильно взмок и устал — от этой сладкой острой казни, трэша и содомии ещё в первые пять минут. Он отпустил мой онемевший зад, чтобы сжать и помять мой член… выжать из меня что-нибудь ещё. Хотел, чтоб я вскрикнул ещё разок и сорвал голос. А я уже сорвал, охрип и затих, вздыхая. Покорно позволял вбивать себя в постель, каждым толчком, каждым неистовым ударом вглубь. Трахай меня сильнее, трахай… Упивайся неслышными воплями, увеличь давление, если хочешь, подомни под себя, только не сломай. Крестный… мне хорошо, мне славно, верь моим глазам. Из-под закрытых век струятся слёзы, но я наслаждаюсь. Верь. И не жалей. Он не жалел. Безжалостно унёс меня куда-то к чёрту. И утопил — в своей странной грубоватой нежности, страстно прижимая к себе и заставляя двигаться вместе с ним, выше, ниже, вперед и вглубь, то мешая, то помогая. И всё-таки, несмотря на всплеск безумной животной похоти, он не перешёл черту. Вспотевший торс прилипал ко мне осторожно. Обнимал и терся с трепетом. А его член, хоть и проник в меня целиком, заполнил мягко, будто ощупывая все внутренние шрамы… следы прошлого, оставленные раскаленными иглами, ножами и щипцами. Я давно забыл (или вообще не знал?!), что от проникновения чужой плоти может быть хорошо. Приятно. Уютно и безопасно. Он родной, он не причинит мне зла, я убедился. Правда, обо всём этом я думал сильно потом. А сейчас… Я висел совершенно беззащитно над больничной кроватью, в его огромных руках, и чувствовал, что тугое и невыносимое напряжение, росшее внутри, почти готово выплеснуться. Еще немного, финальный резкий удар, прогиб и ожог членом, еще один его порывистый беспорядочный поцелуй в мою мокрую шею, натянутые там шнуры вен… Наконец по мне прошлись такие судороги, что Шеп невольно приостановился. Позволил мне кончить, упившись этим невыносимым колючим ощущением и только им одним — измученно и невероятно классно — а потом во второй раз забиться в короткой конвульсии удовольствия, когда кончил он. Погрузил меня в немой страдальческий экстаз на грани обморока — от усталости и истощения. Крёстный? У нас был секс?! Я смотрю помутненными глазами на мощную линию его мышц, очерчивающих плечи, на жёсткий властолюбивый подбородок, на испачканные губы, он брал ими мою сперму… и не верю, что это сделал он. Боги, он меня трахал! Он всё ещё во мне. И его сперма просочилась наружу, запачкав мне бедра, поставив пятна на одеяло и простыню. Анемия резко дала о себе знать. Вся кровь — в паху, сгоревшая от ненормального обилия удовольствия, гормона, дофамина. А в голове крови не было, там тяжесть, снова боль. Пик помутнения. И на мгновение я «отъезжаю», всё-таки теряю сознание.

* * *

— Мне снилось, — охрипший до неузнаваемости голос, запутавшийся в волосах на моей макушке, ласковые прикосновения больших рук к моей груди, освобождённой от бинтов. И мускулистое тело титана, привалившееся к моему боку и ещё не остывшее после сумасбродного секса, — как все произойдёт. Чаще всего мне снилось, что ты приглашаешь меня к себе на ужин, сильно напиваешься, сметаешь тарелки и отдаешься прямо на столе, — он пристроил голову мне на живот. — Это ужасно. — Знаю, — я тяжело вздохнул, рассеянно ощупывая пальцами его лицо. Баланс крови медленно восстановился, осталось лишь лёгкое головокружение и покалывание в пальцах. — Не хочешь сам сказать то, что должен сообщить тебе я? Может, тебе будет не так больно. — Хорошо, говорю. Это никогда не повторится. Между нами ничего нет и не будет. Ты мой крестник и… и сегодня ты просто вернул мне долг пятилетней давности. Больше ничем мы друг другу не обязаны. — Да, именно. Надеюсь, та сонная проститутка отработала свои двести пятьдесят тысяч зелёных? — Не смей, — он накрыл мой пупок жадным поцелуем, но через секунду спохватился. — Прости, сдержаться невозможно. Пока ты нагишом, я просто думать не могу. Все деньги, которые есть на этой злосчастной планетке, не могут оплатить рай, который ты мне только что подарил. — Шеп… как ты мог позволить себе влюбиться в меня так сильно? — Я не сопротивлялся. Не сумел. Моей воли не хватило даже на то, чтобы отвести от тебя глаза, в самый первый раз. И во все последующие. Каждое твое мимолетное движение, взгляд или слово я ловил и пытался запомнить. Я коллекционировал твои улыбки. Каждая из них, как снежный кристалл, была неповторима. И я сходил с ума по твоим мимолетным прикосновениям. Их было крайне мало. Но каждое заставляло мою плоть неистовствовать. Больше всего на свете при наших встречах, как это ни глупо осознавать, я ожидал момента расставания: драгоценной секунды, когда смогу прижаться губами к твоей щеке. Ты скажешь, что я специально учредил эту традицию, но на зародилась сама, спонтанно. Из желания на мгновение ощутить вкус твоей кожи, пахнущей, как мне всякий чёртов раз мерещилось, этиловым эфиром или эфирным амфетамином, которым я баловался в юности. Ты неземное существо. Твоё имя… — Моё имя ничего не значит. И сейчас меня интересует лишь одно. Ты смиришься? — Постараюсь. Выбора у меня всё равно нет. Называю причины, в порядке убывания значения, которые помогут мне в этом: ты меня не любишь и вряд ли хотел когда-либо близости; наша связь — опасная глупость и ненужная авантюра, я тебе в отцы гожусь; у моих желаний нет будущего, я твой крестный. Ещё я слишком стар. И я твой начальник. — М-м… интересно. А что ты подразумеваешь под старостью? — Мне сорок восемь лет. Хотя на вид, конечно, больше. — Ничего подобного! Если бы ты не хмурился так часто, выглядел бы вообще идеально. Согласен, что ты похож на моего заботливого папашу. И на Клинта Иствуда… — Враньё! Впрочем, я поверю чему угодно, что вымолвят твои распутные губы. Однако мне никак не удается спросить у тебя то, ради чего я приехал в больницу. — Ну, так спрашивай сейчас, — сердце болезненно сжалось. — Энджи, кто в тебя стрелял? И почему? И как срань, что произошла в твоем доме, вообще могла произойти? Ты киллер. Не в тебя стреляют. А ты — стреляешь. Объяснишь? «Вот и настал момент великой лжи во имя любви». Утконосый миокард, между прочим, не спрашивали! Сиди тихо. Надо хоть немного подумать. — Я не знаю, кто это был. Его лица я не увидел. — Странно. Очень странно. А ты хоть помнишь, где тебя чуть не убили? — В спальне. — Ого! Преступник так далеко забрался в твой дом? Система сигнализации не сработала, что ли? — Всё было в норме, Шеп. Охранная система не сбоила. — Так что же, он незаметно в открытое окно влез? — Ну откуда я могу это знать? Он ухитрился войти в дом, и с этим просто нужно посчитаться. — Значит, теперь любой придурок может додуматься, как ворваться и убить тебя?! — Нет, чёрт подери! Никто не сможет незамеченным проникнуть в мою мрачную нору! — Во-от, верно. И я знаю это не хуже тебя. А потому — ты не хочешь перестать завираться и по-честному всё это объяснить? — Если бы и хотел, то не могу. А я и не хочу, и не могу. — То есть хочешь, чтобы я сам сказал, — Шеп прищурился. — Ты ведь знаешь горе-стрелка. Он беспрепятственно вошёл к тебе в хоромы, потому что был приглашён, не правда ли? — Отстань. Это не твоё дело. — Хм… — благостное выражение его лица внезапно стало злым и ревнивым. — Это твой любовник, да? Тот самый, о котором никто и слыхом не слыхал, но я подозревал. Что ты невероятно тщательно его прячешь. Это с ним у тебя целую неделю до покушения были проблемы? Проблемы, закончившиеся столь плачевно? — Да! Именно так! — я ухватился за нелепое предположение Шепа, как утопающий за соломинку. — Я поссорился с любовником, он изменяет мне с каким-то грязным выродком, недели две назад я даже застал их в моей собственной постели. А в тот день он опять… принялся за своё. Я не на шутку разъярился, слово за слово… и выхватил пистолет. В завязавшейся борьбе он отобрал его у меня и выстрелил. Но пальнул всё же случайно. — Не могу представить, чтобы кто-то мог променять тебя на «грязного выродка». Твой любовник не стоит на учёте у психиатра? Так, по чистому совпадению, из нескромного любопытства интересуюсь. И потом… как ты можешь быть уверен, что на спусковой крючок он нажал случайно, если… — Учитывая, что целился он в мою голову, а попал в грудь, то — да, Шеп, случайно. — В таком случае он просто мазила. — А ты уверен, что промазал бы с расстояния… — я оробел. — Вплотную. Короче, ну… мы сидели в обнимку, тесно прижавшись друг к другу. И я дал ему этот мой злополучный пистолет. — Значит, драки на самом деле не было? — Была перед этим! А потом мы сидели обнявшись и смотрели друг другу в глаза. Это был конец. И выстрел. — Час от часу не легче. Это что, такие новые извращенные ролевые игры? — Нет, это было наше расставание. На веки вечные. — Веки вечные, говоришь? Верится с трудом… Так что, между вами все кончено? — Да, — я закрыл глаза, сжал их плотно-преплотно, но две упрямые слезы вытекли всё равно. Тело Шеппарда рядом страшно напряглось. — Ты любишь его? — Сам-то как думаешь? — Почему он ушёл? Впрочем, это не моё дело, извини. — Верно подмечено, не твоё. Допрос окончен? — Не совсем. Как его зовут? — Зачем тебе это? — На него тоже объявлена охота. — Почему?! Какого хрена? — Но он же едва не отправил тебя в… в рай! Я сразу же объявил в розыск твоего неудавшегося убийцу. Стрелять в него без предупреждения уже, конечно, не будут, раз он очень тебе дорог. Но поймать и надрать ему задницу я безусловно обязан. Ради тебя, моего маленького крестника. — А можно я сам как-нибудь разберусь со своим придурком-любовником? А конкретнее, оставлю его в покое. Он меня не хочет и не любит, он ясно дал мне понять это одиннадцать дней назад. Пусть ВСЕ оставят его в покое, хорошо? Я разозлился. Шеп переходит границы, смешивает работу и семью. Если меня можно назвать его семьей. Ладно, с большой натяжкой. И конечно, он не собирался сдаваться. — Слушай, я, наверное, отупел, опьянел и совсем потерял рассудок, но… почему ты так упорно его скрываешь и выгораживаешь? — Да люблю я его! Люблю, до сих пор! Это что, непонятно? Я люблю его так, что ты можешь и дальше тупеть или терять рассудок — всё равно мне ничего не поможет. — Ладно. Но ведь имя — это не так уж и важно. Оно ведь ни о чём не говорит. Я сейчас позвоню и скажу, чтобы какого-нибудь Джейкоба, Майка или Зендера перестали искать. — Ты можешь и просто отдать приказ не искать моего возлюбленного. А имя тебе нужно исключительно из ревнивого любопытства. — О’кей, сдаюсь. Ответь тогда, почему он решил тебя убить? — Потому что… Ну ты же сам понимаешь, что меня невозможно покинуть вот так просто. Легче убить. И знать, что такой, как я, больше не ходит по земле. Не спит ни с кем. Не улыбается… и не радуется жизни без него. — Жуткая картина. У вас всё было настолько серьезно и драматично и ты молчал о своих отношениях? Давно вы встречаетесь? — Два месяца. Встречались, а не встречаемся. Почти что девять с половиной недель. — Было хорошо? — Не то слово. Он лапочка… — я вздохнул, теряя контроль над эмоциями. Внутри поднималась знакомой волной цунами чёрная тоска и беспросветное отчаяние. Набежит и накроет, вот-вот. Много лет я жил только этими чувствами и не знал, что бывает по-другому. И вот, нечаянно узнал. Ксавьер, взрослые глаза-наркотики и голос ласкового ребенка. Зачем мне жить-то теперь? Надеждой на то, что он вернётся, да? В жопу, в жопу. Не надо мне такого счастья. Лучше сдохнуть к чёртовой матушке. Прав был миокард, сто раз прав! «Эй-эй-эй! Полегче на поворотах, амиго! Слетишь с благородного скакуна! Тебе нельзя биться в истерично-депрессивном припадке. Это мое исключительное право и обязанность. А твои права и обязанности — держать все в порядке и под холодным, жёстким контролем. Будь паинькой. Я обещаю, всё наладится». Это, конечно, трогательно, что ты проявляешь природную чувствительность и утешаешь меня, но звучит всё довольно фальшиво. Ничто не наладится, никогда, ни хрена! Станет только плохо и ещё хуже. Я уйду в запой, а потом пущу себе пулю в лоб. «А я… Послушай, я клянусь! Клянусь тебе, слышишь, кибермозг? Ксавьер вернётся. Если он стоит хотя бы фаланги твоего мизинца и если есть хоть один шанс во Вселенной, что он полюбил тебя, несмотря на гребаное убийство его папеньки. Ну… вот, проклятым Кирсти Лайтом поклянусь тебе, он вернётся! И я даже заставлю тебя поверить в это и приложить к исполнению все силы». Один шанс на целую Вселенную? Что-то сомневаюсь я. Очень и очень, и очень. «Ну и хрен с тобой! Я сейчас выпрыгну отсюда, проломив грудину, как в твоем любимом фильме «Alien». И лично пойду на розыски Кси». Скатертью дорожка, мио кардо. «Счастливо оставаться и тебе, плоскогрудое ничтожество с неизвестно зачем привинченными мужскими причиндалами!»

* * *

— Ангел, очнись! Хватит в трансе сидеть! Не пробовал разобраться со своим раздвоенным внутренним миром, а? Тут, по-моему, кабинет психиатра через коридор. Если хочешь… — Да, давай его сюда. Он очень мне поможет, — кажется, иронии в моем голосе Хардинг не заметил. Потому что послушался. С большой неохотой он отлепился от меня, натянул брюки и побрёл из палаты куда-то влево. Подумав немного, я тоже нашарил на полу джинсы. Подумал ещё, порылся в больничной тумбочке, вскрыл упаковку мокрых салфеток и вытерся. Душ приму позже, сейчас бы просто одеться. Ведь если психиатр обнаружит меня тут голым и заляпанным физиологическими жидкостями, однозначно сочтёт, что я крайне нуждаюсь в его помощи.