Девятая Парковая Авеню

****** Часть 3 — Шаги к безумию ******

— Я Марк Соренсен, дипломированный в Гарварде специалист по психосоматике и психоанализу. А вы, должно быть, Ангел? — Да. Очень приятно, Марк, — я не кривил душой. С чувством пожав ему руку, я продолжал восхищённо разглядывать врача: на вид лет тридцать, высокий, стройный, чуть вьющиеся рыжеватые волосы, подстриженные «бобом», и серо-зелёные глаза-хамелеоны, чей мягкий болотный оттенок в моей памяти резко контрастировал с насыщенными изумрудными омутами моей поехавшей детки. Определённо мистер Соренсен одним только своим видом воздействовал на меня успокаивающе. Потом до меня дошло, что он пялится на меня с ещё более откровенным интересом. Впрочем, разве у кого-то со мной бывало иначе? — Ангел, встаньте, пожалуйста. — Зачем? — спросил я, не скрывая досады, но всё же послушался. Секунду он с жадностью оглядывал меня, потом подошёл и, подчеркнуто тяжеловесно положив руки мне на плечи, усадил обратно на койку. — Вы уж извините, но меня очень интересовала длина ваших волос. — Ну и как? — Я лучше промолчу. — А всё-таки? — Возмутительно. Прекрасно. Чертовски. Изумительно. Ангел, да вы сами знаете как. Зачем вам мои слова-пустышки? Эта чрезмерная длина — до трети бедра — дала мне окончательное представление о том, что вы не придуманы мной. И я не сплю — хотя и очень похоже на то. Вам не тяжело быть совершенством? Шепард бы ему сейчас башку оторвал, попутно пожалев, что связался с местными мозгоправами и вообще людьми вне корпорации, незнакомыми, непроверенными. («А вы точно психолог?») Боже, прикуси язык. Я и так давлюсь смешками и язвительными фантазиями об утоплении в больничном унитазе мордой вниз, причем ручищи крестного придерживают горе-врача за халат, а невозмутимо курящий рот отпускает крепкие ругательства. («Вряд ли Марк отрабатывал один из новомодных убойных методов сблизиться с пациентом на блиц-скорости и разговорить по душам».) Ну да. К сожалению, я поразил его, наповал сразил, это не профессиональное поведение, он… он просто должен уйти. Привыкнуть к мысли о моей тушке и вернуться — скажем, никогда. Ладно, через полчаса. Марк считал часть недружелюбных настроений с моего лица, потому что торопливо запротестовал: — Пожалуйста, не выставляйте меня вон. Обещаю, дальше будет лучше. Я не доставлю вам больше неудобств. — Не уверен. А вы всегда так набрасываетесь на своих пациентов? — Впервые. Вы особый случай, Ангел, и второго случая задать подобные каверзные вопросы мне больше не представится. Но я прошу меня за них простить. Ложитесь на постель, я сейчас возьму стул. («Второй шанс?») Не беспокойся, третьего не будет. Подсев в район скрипучей койки и с некоторой заминкой взяв меня за руку, Соренсен осмотрел мои глаза с помощью крошечного синего фонарика, удовлетворенно хмыкнул и сказал: — Ну что ж, чудо-пациент, расскажите, на что жалуетесь. — Прежде всего. Хочу попросить, чтобы вы ничего из того, что услышите, нигде не записывали и никому не рассказывали. — Вообще-то это неотъемлемая часть моей работы и профессиональной этики. Разве вы не знали, впервые на приеме? — А это, — я указал на лежащее буграми одеяло и две капельницы над изголовьем, — не слишком напоминает настоящий сеанс психотерапии в вашем роскошном кабинете за пятьсот баксов в час плюс кофе, леденцы и маффины. — Двести. Двести долларов за сеанс в моей частной практике. Но без маффинов. И вместо леденцов — орешки. И роскошной обстановке я предпочел уют, себя и клиентов. Ангел, я не прошу доверить мне секретные коды доступа в Сион. У вас есть проблема, я готов ее выслушать. И не осуждать. Я вроде священника на исповеди, нем как рыба. Грехи не отпущу, правда, но облегчение наступит. — Как после получасового сидения на белом троне? Звучит обнадеживающе. Хоть я вам все равно не верю. Не обессудьте, уж таков мой надломленный характер. Сильно идущий вразрез с внешностью. Ладно, расправляйте ушные локаторы пошире. Рассказ будет неловким, ужасным, коротким и банальным. До зевоты. Я умираю от несчастной любви. — Безответной или… — Несчастной! Star-crossed lovers, док. Что значит, несчастны мы оба. — А что вам мешает стать счастливыми? — Невозможность быть вместе. — А что мешает… — Марк, послушайте. Напоминаю снова, вы сидите не в своем уютном кабинете с зажравшимися молодоженами и разбираете не бытовую ссору. Такие вопросы не прокатят. У вас есть другие методики? — Мы еще не перешли к этапу с методами. Я ожидаю от вас честного пересказа событий, но, Ангел, если вы затрудняетесь… — Да пожалуйста! — я холодно заулыбался. Холодно и зло. — Я убил его отца. И едва не погубил его самого. А потом он хотел застрелить меня в отместку, но не сумел. Ранил и сбежал. Похоже, мы действительно влюблены друг в друга, раз не сдыхаем, а только калечимся. Ну? Достаточно весомая причина для возникновения жалоб? — Одну минутку! Не торопись так! Ты сказал «он»? («А больше его ничего не смутило в нашем шикарном рассказе?») — Да. Он. Ксавьер, — я начал отворачиваться к стене. Глаза опять на мокром месте, не хочется, чтоб Марк заметил. И Марк действительно не заметил, нарочно или нечаянно, перемены моего состояния, от злости до полной подавленности. — Вот ведь незадача, — бубнил он себе под нос. — Андрогинный экстерьер — еще куда ни шло, наверх пробилась редкая комбинация рецессивных генов. Но в сочетании с твердой гомосексуальностью — просто невозможен… сильно усложняет дело. Да, — он встряхнул головой и наморщил лоб. — Значит, вы друг друга по очереди чуть не убили и расстались? — Угу. Но это не всё. Ему нельзя было уходить. Моего мелкого придурка убьют. За грехи отца. И за деньги отца. Я не могу ему помочь, находясь в больнице. Прошло целых одиннадцать дней с момента его бегства. Неизвестно, где он прячется, может, его уже поймали. Я схожу с ума от беспокойства, гоню от себя панику, паранойю, плохие сценарии развития событий… Но они возвращаются, едва я закрываю глаза. Скоро клиническим психом стану. А тут еще больничные происшествия. Накануне. Переспал я с… Ну, не важно с кем. В придачу ко всему теперь совесть мучает, — я сделал маленьких болезненный вдох и скривился, — за измену. Конечно, мы с Кси ни в чем друг другу не клялись — особенно в верности. Даже не поцеловались ни разу. Ну, только когда один попеременно был ранен, контужен, нокаутирован, лежал без сознания — и просто знать не знал о том, что второй вытворяет с бесчувственным телом всякие гадкие, сладкие и жаркие штучки… — договорив, я вздохнул свободнее. Припомнил, как этот нахальный недомерок довел меня до оргазма своим спящим раненным телом, непроизвольно облизнул губы. Хоть это у нас было. Хоть это заспиртую в большой прозрачной колбе и буду доставать, когда тоскливое безумие подступит слишком близко и вопьется мне в затылок. Марк довольно долго сидел с очень сосредоточенным видом, неподвижно глядя в сторону, потом сказал, избегая моих глаз: — Право слово, я чувствую себя самым низким, подлым и недостойным человеком на свете, — он вытащил из халата диктофон и выключил с глухим щелчком. — Твой друг-верзила, представившийся агентом национальной безопасности и предъявивший соответствующее удостоверение личности, велел устроить тебе стандартный сеанс, записать все твои слова и передать ему. Он заверил меня, что о записи больше никто не узнает, но… знаешь, мне все это подозрительным сговором показалось. Подозрительным и дурно пахнущим. Я согласился-то только потому, что он прозрачно намекнул: выбора у меня нет. Сотрудничаю или наживаю себе крупные неприятности. — Ну и зачем вы его закладываете? — Я? Его?! Это он тебя заложил, Ангел. Твой рассказ и ты сам… Я не идиот, понял уже, что твой любимый — Ксавьер, кажется, да? — которому грозит смерть, и есть цель его «национальных» поисков. Он не мог развязать тебе язык, не мог заставить признаться, не силой. Потому и попросил меня. Если честно, мне очень стыдно и неловко. И за себя и за твоего… — Он мой крестный отец, — тихо сообщил я, опустив глаза. — И это с ним я переспал буквально четверть часа назад. На этой кровати. Соренсен поднял рыжие брови. И тут же опустил. — Ангел… я пропишу тебе успокоительное. Лошадиную дозу, если станешь настаивать. Рекомендую настоять. — Вы даже не ударите меня? Не спросите ни о чем, не отвернетесь?! И не удивитесь? — В сложившейся ситуации, учитывая, кто ты и какой ты, разевать рот и удивляться будет последним делом. Хотя да, сознаюсь, я дрогнул. Это просто ни в какие ворота… — Гораздо страшнее то, что это по-прежнему дикость для меня. Безумная и бездумная выходка, шалость, вышедшая из-под контроля. Марк, я что-то делаю, не понимая зачем, поддаюсь течению, плыву по нему, не сопротивляясь… У меня крыша едет. Возможно ли меня вылечить? Он с грустью покачал головой: — Не фармацевтикой. И не моими глупыми увещеваниями. Ты ведь сам знаешь, что необходимо сделать. Выбраться из подхватившего течения. Отстоять, защитить, привлечь и затащить в постель своего упрямого избранника. Перебить и пересилить его волю ради собственной жизни. Понять… что ни ложь, ни убийства не являются преградами. Все преграды — только у вас в головах. Найди то, что вас разделило по-настоящему, соедини и склей обратно. Он не откажется. Если действительно тебя любит. Это единственный путь к выздоровлению. Позволив ему завладеть тобой безраздельно, ты отсечешь все остальные нездоровые соблазны. У тебя в мозгах просто не останется места для нехороших мыслей, — Марк протянул мне диктофон. («Ого. Игрок сменил команду, перебежав поле?») — Зачем он мне? Я что, своих же слов не помню? — Я просто не хочу отдавать его твоему крестному. — Ну и не отдавай. Право выбора за тобой. — Он отберет диктофон силой и раскроет тебя. — Выбор по-прежнему за тобой, — я пожал плечами. В зеленоватых глазах Соренсена что-то блеснуло. А загорелые пальцы сжались вокруг серенького аппарата и сломали его. — Ой, бывает. Случайно уронил, — диктофон картинно полетел на пол. Марк лучезарно улыбнулся (в этот момент он был по-настоящему прекрасен), смело потянулся ко мне и поцеловал в ухо. — Надеюсь, ты не запомнишь меня предателем. Ангел, ради тебя я убить кого-нибудь готов. — Убей меня. Он вздрогнул: — Нет! Как? Никогда! Мы же только что… — Убей, — мой голос заледенел. — Ангел, ну что ты… — Убей. — Ну зачем тебе смерть? — Просто убей. Причины никого не интересуют. — У меня рука не поднимется. — Убей ногой. — Ангел! — Почему вам всем так сложно убить меня и избавить от длительных мучений?! Эхо от этого ужасного крика беззвучно поглотили белые больничные стены. Минута в бездыханности, я проглочен отчаянием, глаза застилает пелена, бронхи, сердце и лёгкие покрываются изнутри корочкой соли, в два слоя, в три… А потом — шаги. Шелест распахиваемой двери. И судорога боли заставляет меня вновь дышать. От неожиданности. От узнавания. — А кто тебе сказал, что ты не должен мучиться? — резкий голос принадлежал Ламарку. — Мучаются все. Из-за тебя. Помучайся и ты… из-за неизвестного парня, нашедшего силы на то, чтобы выстрелить в грудь любимому человеку. Да! Твоему мучителю хватило духу решиться на твое убийство и отомстить за все разбитые тобой сердца. Я преклоняюсь перед ним. Он сделал то, на что даже в мыслях не осмеливался никто. — Что ты такое говоришь, Руперт?! Я же никогда… — Да знаю я! — его лицо страшно исказилось, неузнаваемо — страданием, упреком, невыразимости пытки, которую он проживал каждый день и эту самую минуту — тоже, разумеется. Мне снова поплохело от открытий чудных. — Прости за эту ложь! Прости… Всё в твоей жизни было несправедливо, и внешняя красота постоянно мешала самым роковым образом. Ты никого в себя не влюблял и не стремился разбивать сердца: они разбивались сами. Прости меня, прости. Просто Фредди… он… только позавчера узнал, куда ты исчез. И пытался покончить с собой. Прошлой ночью. А у меня сдали нервы. Он так втрескался в тебя, разбился об тебя, в щепки, в стружку и опилки… Это не описать словами. День он сидел восковым изваянием у стены в своей комнате, немигающий взгляд упирался в никуда. Я звал его, тормошил… Он падал, как истукан, холодный… Я еле нащупывал его пульс. А вечером он ожил и как будто потерял рассудок. Метался по квартире, выкрикивая что-то нечленораздельное, сорвал все мои картины, твои портреты, вырвал из рам и… Господи, просто раскрошил на мелкие кусочки. А после — выбежал во двор, бил нашу машину, попытался напиться бензином из бака, облил себя и чуть не поджег. И за один час я словно постарел на целую жизнь, — он прикрыл глаза руками. Мелкие слезинки брызнули из-под скрюченных пальцев. Какой же он старый, слабый и беззащитный… Не говоря ни слова, я выдернул из системы кислородного питания стеклянный сосуд, крепко приложился им по металлической раме койки и прежде, чем врач с художником сообразили, что происходит, я быстро резанул острым осколком сначала по левой, потом по правой руке. Вдоль, конечно. Не дилетант. И не жалея себя, не жалея сил. Бледные запястья залил контрастно-яркий алый цвет, и это было красиво. За ними покрасивели пол, стол и кровать. Стол — это последнее, что я помню.

* * *

Плотный туман. Липкие белые клочья. Чьи-то отчаянно размахивающиеся руки. Голоса за гранью слышимости. О чём кричат — не знаю. Вокруг меня сгустилась ватная тишина. Даже боли нет. Ничего, кроме мертвящего удушающего безмолвия. М-м, лежу. Я сам ватный, мягче, чем больничный матрас, набит птичьим пухом, или зефиром, или низко висящими грозовыми облаками… Но что это? Белый мрак пронзила вспышка. Яркие снопы гипнотического света, красивые, зелёные, падают с небес. Искрами, метеорами. Расколовшимися звёздами. Приближаются, слепят. Дивное пламя, бешеное… Читаю в нём ярость. Высыпавшись искрами, оно погасло. Нет, тлеет, надежно запертое по ту сторону его зрачков. Два огненных кольца жизни. Моей жизни. — Ты совсем охренел?! Идиот! Какого дьявола ты исполосовал себе вены?! Этот голос. Забавный и устрашающий. Вопль праведного гнева. Его жаркий алый цвет горит на обычно бледных коралловых губах, даже белоснежные щеки окрасил слабый румянец. Он прекрасен. Детка. Я знаю, я брежу. Хороший сон, давно о таком мечтал. Из груди невольно вырывается блаженный стон — фантомный Кси зло шепчет мне прямо в рот: — Я запрещаю тебе убивать себя! Вообще, ты больше ничего не имеешь права делать с собой без моего разрешения. Ты — мой, — по моим губам скользнул, возбуждая, кончик узкого языка. — Я прибрал твою душу. И завладею телом, не сомневайся. Ты принадлежишь мне, Ангел. И так будет всегда. Его дразнящий детский рот отдалился. Отчего-то тяжело дышать… — Ай! Это мой вскрик: Ксавьер неожиданно и очень грубо стянул чем-то разрезанные вены на моих запястьях. — Терпи. Сейчас отпустит. Не могу терпеть, больно, как наяву, так больно врезается в кожу! Эти чертовы кровоостанавливающие жгуты делают из какой-то жуткой садистской резины. Ох, но уже чуть легче. Проворные пальцы обмотали мои руки бинтами в четыре-пять слоев и завязали. Вены спасены. Жить тошно, но можно. Героиновые глаза-метеоры опять приближаются: — У тебя силенки еще есть? — Не знаю. — Ну, на меня хватит? Попробовать бы. Хоть разок. Я так хочу… Что?! Не думал, что бывают настолько комплексные галлюцинации! Слуховые, вкусовые, обонятельные. Я безвозвратно поехал крышей? А даже если и да. Уровень реальности ощущений зашкаливает. Боже, что он делает… Мои джинсы опять изгнаны на пол, на этот раз их расстегнули и стащили с меня не какие-то там волосатые загребущие руки, а чьи-то тонкие белоснежные лапки. Я не хочу думать чьи, называть, озвучивать… Об этом нельзя ни думать, ни говорить серьезно, иначе мираж рассыплется. Или Ксавьер поймет, что я перевозбужден. Впрочем, он это уже и так понял, избавив меня от джинсов и рассмотрев, что там под ними происходит. — Обними меня, — Кси низко наклонился, нервно переступая с ноги на ногу. Его тело тревожно застыло в воздухе и напряглось. Такая неудобная поза. Я видел, босые ноги напряжены полностью — от пальцев до самой крепкой… Дьявол, о чем я думаю! — Обниму. Только расслабься. — Если я расслаблюсь, то потеряю равновесие и упаду! — А ты чего-то другого хотел?! Теряй и падай. На меня.

* * *

Он — в моих объятьях. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Только бинт на ключице портит мой прекрасный сон (ну или галлюцинации продолжаются, выходя на новый уровень) упрямыми намеками на грустную реальность. Ну и еще… Кси ткнулся горящим лицом в мою покрытую швами грудь и дышит с тихим сопением. По-моему, он простыл. Я глажу его спину. Моя кожа потихоньку спятила. Миокард свалился с табуретки, когда накидывал на себя петлю. А вообще-то просто язык проглотил от счастья. Ведь мой нежный капризный мальчик со мной. Вернулся. Целую вечность лежит на моей груди и молчит. Но нужно ли мне его признание в любви? Объяснения? Нужно ли мне слышать хоть что-нибудь? Кроме этого дыхания… Слова. Обещания. Сотрясаемый звуками воздух. Бессмысленное переливание из пустого в порожнее. И потому он молчит, давая возможность полнее наслаждаться его чувством. Нашим общим чувством. Я уже понял. Все люди, жаждущие моего общения, жадные и грязные руки, требующие моего тела, сливаются в одну непрерывную серую полосу жизни. Ту, которая у меня была когда-то. Больше не будет, я не хочу. Я уже вкусил другую жизнь. Нормальную жизнь, а не постоянную борьбу за выживание рассудка. Впервые я узнал, что кому-то нужен — я, а не мои модельные данные. Что кто-то ценит не внешность, губы, задницу, манеру сосать или нарочито виляющую походку. Что нашлось во мне что-то кроме. Проступило сквозь раскрашенную оболочку, лично для него, для Кси. Ширмы, которые я убрал, и он беспрепятственно забрался мне в нутро. Но не пытается поработить, отняв меня у самого себя. Не собирается пожрать душу, а заодно и тело, сделав безвольным рабом, игрушкой, как этого хотел каждый. Надеюсь… что он хочет меня целиком, нераздельно… то, чем есть я. Всё, чем есть я. Любит это нечто, чем есть я… взамен отдав мне себя. Он не знает толком, кто я, этого даже я сам не знаю. И я не знаю, что есть он. Уверен, он тоже сам себя не знает. Но мы разберемся друг в друге. Когда-нибудь я посмотрю на свое отражение в его глазах и пойму, что увидел. Себя без прикрас, без масок и без оружия. И надеюсь, то же самое смогу сделать для него. Любовь? Взаимная? Сердце сжимается от надежды и боли, струящейся сквозь. Колотится как сумасшедшее. Всё одновременно тревожит, веселит, печалит и радует его. Блаженно-идиотское счастливое состояние с привкусом застарелой крови и преступления. Любовь. Маленькие умирания и воскрешения моего сердца. Одно за другим. Оно то бьется, то не бьется. Биоритма больше нет. Я просто дышу, лишь когда слышу вдох Кси, и задыхаюсь от недостатка воздуха, когда слышу выдох. И совсем замираю, отрезая доступ кислорода, когда не слышу ничего. Глубокий шелестящий вздох — и бодрый начальственный голос: — Не колбасься ты так! И не тревожься. Я здесь, я тут, я рядом, я на тебе, я пролезу в тебя, если хочешь… и я разлит в пространстве вокруг твоего тела. Я везде. А ты…

* * *

Голос оборвался на полуслове. И вместе с ним оборвалось всё. Мой бред, мои чудесные стойкие глюки — развеялись. Но я же не просил! Ни начинать их, ни… Господи. Несколько минут я снова лежу в ватной тишине, совершенно один. Не смею гадать, приводить в движение свои пришибленные мысли. Боюсь. А потом липкий белый туман рассеялся. И открыл моему взору незнакомую больничную палату, Шеппарда на отвратно-зеленом больничном диване, Ламарка, сидящего рядом с ним, и доктора Соренсена, стоящего у окна. Последней увидел свежую капельницу с подписью |C₁₇H₁₉NO₃|¹. Под которой лежу я, собственной персоной. А Ксавьера нет. Будто и не было. — Кси?.. Кси… — невнятный неконтролируемый лепет расслышали все и бросились ко мне. — Как же так?! Где ты? Куда опять исчез. Детка. Проклятый, проклятый сон. Опять эта боль вернулась. — Теперь верю, — произнес Шеппард, отворачиваясь. — Прости, Руперт, что не поверил сразу. Я не мог себе представить, что Ангел… Нет… Хардинг покинул палату. Ламарк, чуть поколебавшись, пошел следом. А Марк, почувствовав бремя ответственности, остался. Подошел к моей постели с невозможной гримасой, поборол себя и сказал: — Ему всё известно. Диктофон сломан, я не выдал тебя, но ты признался сам, мечась в бреду и отчаянно требуя Ксавьера. Твой крестный распсиховался от ревности и чуть не сломал тебе руки, пока переносил сюда. Спасибо медсестре, вовремя перевязавшей тебе вскрытые вены, честно сказать, она успела чудом, кровь пусть и не хлестала нещадно, но я знаю, каково это, был опыт с… — Медсестре?! Но это сделал Кси! — Энджи, я же сказал, ты метался в бреду. На пороге смерти тебе, похоже, вовсю снился твой благоверный. И, судя по тому, насколько твой взгляд мутный, до сих пор не сфокусирован, этот сон погрузил тебя в блаженство, сломавшее печать молчания. Я отвернулся к стене, не заботясь о трубках, тянувшихся к лицу, и разрыдался.