Девятая Парковая Авеню

****** Часть 3 — Шаги к безумию ******

Прошло две недели. Я наконец-то выписался из больницы. Рана в груди более-менее затянулась, швы сняли, вены в целости и сохранности (три тонких продольных шрама на обеих руках не имеют для меня никакого значения), а домой меня сопровождает Шеп. Мы не разговаривали после моего неудавшегося самоубийства. Виделись — да. Но он не подходил близко, даже порога палаты не переступал. А тут вдруг вызвался в особняк отвезти на служебной машине. Похоже, на свою голову, я дождался «счастливого» момента. И не важно, что он скажет. Его голос сейчас — самое страшное, что можно придумать. — Ангел, мне жаль, что все так вышло. — А мне — нет, — равнодушно возразил я. — Если бы я не получил в качестве задания Максимилиана, никогда бы не узнал… что меня можно не только хотеть. — Ты не понял. Я искренне сожалею, что твой Ксавьер в списке смертников. Его ищут больше месяца, и сегодня я понял, почему безрезультатно. Однако теперь, когда ты выходишь на работу, всё максимально упрощается. Ты найдешь отпрыска Санктери, точнее, он сам к тебе придёт — и отдашь нам. Если не сможешь отдать, мы заберём его силой, снимая с тебя всю ответственность. Не переживай, помучаешься полгодика, пока ЦРУ не перепишет его наследство в госимущество. Потом его убьют, и тебе сразу станет легче. Ну а потом, когда немного оправишься, я подберу тебе нового прелестного бойфренда из числа сыновей моих лучших друзей. — Шеппард… — похоже, я получил достаточную пощечину, чтобы очнуться и позабыть всякий страх. Голос понизился и не сулил ничего хорошего. А Шеп как будто не замечал. — А? — Ты рехнулся говорить мне такие вещи. Рехнулся и хочешь, чтоб я с тобой подрался. Я подерусь. Разукрашу морду так, что родное начальство тебя не признает. — Что? — Закрой пасть. Чтоб я ее тебе ногой не заткнул. — Я просто хочу тебе помочь. — Ты здорово поможешь, если не будешь валять дурака и изводить меня мерзостями. Это не смешно. И здорово напоминает продуманный садизм. Две недели вынашивал, да? Ты ведь отлично знаешь, что я не отдам Ксавьера никому. И принимать участие в его травле вы будете без меня. — Ангел, но ведь… — Ты отлично знаешь также и то, — резко перебил я, повышая голос, — что не сможешь меня заставить помогать вам ни просьбами, ни угрозами, ни уговорами, ни побоями. Жены, родителей или детей, с помощью которых можно было бы меня шантажировать, нет. А я сам ни пыток, ни смерти не боюсь. — Как же с тобой трудно. Я всего лишь пытаюсь облегчить твое дальнейшее существование без Кси. Ты ведь должен понимать, что его поймают всё равно, с тобой или без тебя. И твое сопротивление действительности ничего в его судьбе не изменит. — Я также понимаю, что со мной или без меня он всё равно будет ещё много раз обесчещен всеми, кому не лень будет вставить в него член, подло лишён наследства и убит. — Если ты так трезво оцениваешь обстановку, то что же на самом деле собираешься предпринимать? — А вот это тебя не касается. Маршрут меняется. У офиса мы расстанемся. Ты свалишь работать, а я поеду домой на такси — есть, спать и слушать музыку. — А ночью? — Ночью… — какое тебе дело, насколько хороша будет ловушка, в которую меня утянет занимательная ночь? — Начнётся моя новая личная жизнь. — Ты хоть осознаешь, что рано или поздно, как бы я тебя ни покрывал, высшее руководство обо всем узнает? И тебя вздернут за предательство, гнусное запирательство, сотрудничество с врагом и прочие противозаконные действия. — И убить меня вызовешься, конечно, ты, Шеп. Это, должно быть, будет неимоверным наслаждением. Почти таким же, как и трахать меня, — моя кривая жестокая ухмылка сделала его в один миг чрезвычайно несчастным. Вся дородная фигура Хардинга сжалась, усохла и уменьшилась в размерах. И его джип, в котором мы ехали из больницы в город, тоже как будто уменьшился. А мне — всё фиолетово. Если сейчас на землю падет Апокалипсис с Христовым воинством в полном составе, я, пожалуй, их просто не замечу. Грандиозность этого знаменитейшего мирового катаклизма не идет ни в какое сравнение с мощью вирусной армии, бесчинствующей в моей затуманенной антидепрессантами голове¹. Как же мне тошно… И абсолютно на всех насрать. Ксавьер — единственный человек, который меня не раздражает. Не может быть безразличен даже в полнейшей апатии. Просто бесконечно значимый, любимый. Предмет отчаянной тоски и беспокойства… вызывающий плохо знакомое, странно щекочущее тепло в груди и легкое пересыхание в горле. Да, его образ неотделим от страха и беспокойства, а любовь к нему местами неотделима от жжения в паху. Ну и что? Мне не стыдно. Я же всего лишь человек. Мужчина. Где ты прячешься, Кси? Успею ли я тебя спасти?! Проклятая служба, проклятые деньги, проклятая жадность, всех сгубившая… — Или нет? — Что ж, мучить меня этим до самой моей смерти — это твое законное право, малыш. — Шеп, да сколько можно ревновать? Я никогда никому не буду принадлежать, об этом уже даже не смешно мечтать! Что касается Ксавьера Санктери… то просто не забудь — в день, когда вы его поймаете, ты лишишься меня. — Попробуешь опять наложить на себя руки? — О, нет. Такого удовольствия тебе и всем нашим с Кси мучителям я не доставлю. Я не буду делать с собой ровным счетом ничего. Но повторяю: ты лишишься меня. А что конкретно со мной произойдёт, в сущности, не важно. Прилетят инопланетяне и похитят меня. Сломаю шею, поскользнувшись в ванне. Выпаду из окна, засмотревшись на звёзды. Повар подсыплет мне в чесночный суп мышьяка… Или чёрный депрессняк накроет меня медным тазом, обнимет снаружи, источит изнутри. Какой вариант тебе больше нравится? Мне лично — последний. Жизнь угаснет во мне сама, потому что без Ксавьера она мне не нужна. Она мне и так давно осточертела. — Бля, да почему ты такой?! — Какой? — Ну… такой! Не знаю! Упрямый осёл! И в то же время я тебя знаю, язык не повернётся обзывать тебя тупым, несговорчивым или непробиваемым. Всё-то ты понимаешь. Но делаешь по-своему. Ты невозможен. Невозможное соединение текучести, податливости и поглощаемости воды с холодной и безразличной твердостью металла. — Знаешь, как это называется вместе? Твоя вода с металлом? — Ну? — Ртуть, — я невесело улыбнулся и глянул в окошко. Меня слегка ослепили блики восходящего солнца в зеркальных окнах небоскреба офиса. — Меркурий… Кажется, пора прощаться. — Ты обещаешь быть осторожным и не делать глупостей? — Нет, не обещаю. О первом вообще позабудь: какая, на фиг, осторожность, если я неуправляемый псих с навязчивой идеей, а ты угрожаешь казнями, погонями и манипулированием?! А по поводу глупостей… Смотря что еще называется глупостями. Я обещаю только остаться в живых — пока. Мне это совершенно необходимо для того, чтобы вернуться и врезать тебе под дых, Шеп. Я чмокнул его в щеку и вышел из машины. — Я люблю тебя, — беспомощно сказал Шеп, захлопывая за мной дверцу. — А я люблю его. Увидимся. Я проследил за тем, как Хардинг порулил на верхний ярус автостоянки, а сам пошел в подземную парковку. Там меня уже заждалась алая красавица Ferrari — подруга, никогда мне не изменявшая. Наврал я о такси, в жопу такси, пусть я накачан наркотой под завязку, но я хочу за руль. Хочу и получу. Как Ксавьера. Как всё, что ни потребую впредь. — Мы не виделись много дней, — с насмешливой нежностью произнес я и провел рукой по блестящему металлическому боку багажника. — Надеюсь, ты соскучилась не меньше меня. Машина ответила довольным урчанием мотора и дважды мигнула задними фарами. И, кажется, проделала всё это до того, как я нажал на… Нет, бред. Опять галлюцинации. Сожру-ка я еще таблеток, оставленных Марком, авось отпустит.

* * *

Пробок не было, дома я оказался уже спустя десять минут. Проезжая ворота, сразу углядел на пороге особняка Франциска: мой славный повар от избытка чувств только открывал и закрывал рот и даже с места сдвинуться не мог, чтобы подбежать и встретить меня как полагается. — Привет, папуля, — радостно сказал я ему, когда подошел сам и слегка приобнял. — Ждал? Он кивнул, сжал меня покрепче и почему-то расплакался. — Я так скучал, Анжэ… Разучился готовить за столько времени твои любимые блюда, которые запрещал врач. Правда, четыре дня назад, — он выдал мне свою виноватую фирменную улыбочку повара, спалившего ко всем чертям (да, было у нас и такое) целую сковороду королевской дичи, — тут такие дела случились… В общем. Я подкармливаю Фредди, поселившегося в гостевой комнате. Ну, той, ближайшей к твоей спальне. — Что?! Ты пустил этого… — Хороший мальчик, не понимаю, почему ты плохо к нему относи… — Значит так. Повтори мне всё, что сказал, помедленнее и поподробнее, а то я что-то недопонял. — Я… — Франциск запнулся под моим ледяным взглядом и с трудом выдавил: — Ничего не готовил… — И не ел, — с насмешливой заботливостью подсказал я. — Да, и не ел. Только вот дней четыре-пять назад начал кормить Фредди… — Чего?! — Ну… Руперт тебе не сказал? Впрочем, понимаю, он, скорее всего, вообще ни о чем не знает. Альфред поселился в гостевой комнате, обшитой дубовыми панелями, с потолком, расписанным фресками на сатанинскую тематику, которая находится через дверь от твоей спальни… — Ладно, достаточно. Как ты мог вообще пустить его в мой дом без разрешения? — Он был жалкий, забитый и измученный. А ещё, что для меня, как для повара, было куда страшнее, был истощённым. Исхудавшим, как скелет. Он приполз ночью, похоже, сразу же после побега из дому. У меня сердце облилось кровью при одном взгляде на него. Я не мог не пригласить его в дом, — повар неохотно выпустил меня из объятий. — Я сильно провинился, Анжэ? — Средне, — я легко взбежал по лестнице наверх и направился прямиком в любимую комнату — то есть в свою спальню. Я не сомневался, что Фредди, чинно пристроенный в гостевую, не сможет там долго оставаться и, как намагниченный, прошмыгнет именно сюда. Первый взгляд, как всегда, машинально упал на постель. — Ангел? Созерцаю всё будто по частям: перепуганные почти что до смерти голубые глаза, помутневшие (от чего это, м?) и сильно заспанные; встрёпанные вихры отросших светло-русых волос; нездорово-бледная кожа, сухая, пергаментная… Фредди гробил себя каким-то изуверским способом, показавшимся мне ужасающе знакомым. Решив по старой шпионской привычке узнать всё самостоятельно, я бегло осмотрел остальную комнату и сразу же отметил беспорядок на туалетном столике и его неплотно задвинутые ящички. Ни слова не говоря, я подошёл к столу и выдвинул верхний ящик. — Шприц, закопченная ложечка, пакетик порошка. Альфред, ты стал наркоманом? — Становлюсь, — глухим и охрипшим, изменившимся до неузнаваемости голосом ответил Ламарк-младший, — из-за тебя. — Где ты взял героин? — с нескрываемым омерзением понюхав порошок, я положил пакетик обратно в выдвижной ящик. — Позавчера. Твой шеф достал. Вошел, так сказать, в мое положение, — Фредди криво усмехнулся одним уголком рта. — Папа ни о чём не знает. Ни о чем кроме того, что я свихнулся… втюрившись в тебя. — Я надеялся, что это лечится. — Только не у меня. Точнее, только не по отношению к тебе. — Ты хочешь сказать… — Я всё уже испробовал. Молитвы, увещевания, спиритические сеансы, прозак, водка, секс с двумя девушками по вызову, избиение старшеклассниками. Я разве что лоботомию не сделал. Я неизлечим, — спокойно договорил мелкий и опять растянулся на постели, как и до моего появления. Судя по его виду, он очень хотел, чтобы я не вон его выставил, как глупого нашкодившего щенка, а расположился рядом. — Буду страдать психозом, наркоманией и больными фантазиями о тебе, пока не умру. — А настоящее лекарство принять не хочешь? — мне наконец-то надоело стоять, и я уселся на стул — задом наперед, опершись подбородком на спинку. — Какое настоящее? — он не сводил глаз с ног, которые мне пришлось широко раздвинуть, чтобы сесть к нему лицом. — Обыкновенное. Которое всегда дают в таких случаях, — сидеть так оказалось неудобно. Кроме того, я устал от выданной в больнице хлопчатобумажной одежды, дешевой и неудобной. Поднялся со стула и снял рубашку. Фредди немедленно впился глазами в мои татуировки а-ля Кирсти Лайт (но нет, отнюдь не такие же, как у обожаемого финского музыканта), а точнее — в две розы, черными стеблями развратно уходившие в джинсы. Впился так, будто дырку хотел во мне прожечь. Я вспомнил, что он еще не видел меня даже полуголым, и решил проигнорировать его пожирающий взгляд. Но не удалось: остановившиеся глаза мальца драли меня так нескромно и немилосердно, что я не выдержал и сказал: — Я сейчас надену другую рубашку, домашнюю, шелковую… — Нет, не надо! — Фред аж вскочил и подался вперёд, умоляюще протягивая ко мне руки. — Не надевай, пожалуйста! И подойди ко мне. Прошу тебя. — Сейчас, — я вытащил из шкафа небезызвестную темно-зеленую рубаху и накинул на плечи, но, сжалившись над беднягой, не застегнул. Без понятия, со стороны это виднее, самому на себя мне трудно смотреть, но… я хорошо осознавал, что своим сказочным обликом беспардонно соблазняю больного Фредди. Каждым движением, каждым взглядом и каждым словом. Что мой голос и внезапно оголившееся тело хоронят его еще быстрее. Что если я не остановлюсь — его остановить не смогу. А остановиться я не могу, потому что вовсе не занимаюсь нарочным развращением мальца, а веду себя как обычно. Ну почти как обычно. Я всего лишь переоделся! Однако что? Верно, я чудовищно красив и развратен сам по себе, без лишних движений. Просто излучаю что-то завлекающее, заставляя всех изнывать и бороться со стояком. Будь оно проклято. Я устал, я мысленно взошел на эшафот. А потом еще для верности повесился. Но ничего не меняется, Фредди продолжает съедать глазами мою плоть. Что я за существо такое?! Клейменное позором, не рожденное, но созданное для безостановочного траха… Я присел на кровати напротив него. В комнате полутемно от задернутых чёрных штор, но я нахожусь на расстоянии метра. И отлично всё вижу. У Фреда губы пересохли — от наркоты, от жажды или от похоти, не суть. Худенькая грудь тяжело вздымается. Глаза мутнеют еще сильнее и выражают только одну мысль. Даже написанная на лбу, она не была бы так понятна. Миокард, помоги! Как же труден это выбор… «Мозг, тебя останавливает лишь поздновато проснувшаяся принципиальность. А еще, возможно, то, что это невыдуманная любовь с его стороны, пусть она и насквозь безумная. Ты боишься, что только сильнее привяжешь его этим к себе. Боишься, что раздразнишь голод, который он потом ничем другим не сможет утолить. Боишься превратить его в наркомана более страшного, чем просто зависимого от героина. Боишься подарить ему смерть… как и боишься подарить жизнь. Решись наконец на что-нибудь одно. И будь спокоен: что бы ты ни выбрал, я не стану осуждать и вынимать из тебя душу. Решись». Хорошо. Я попробую сейчас. Но если выберу неправильно и всё испорчу, ты вытащишь меня из передряги? «Я верну тебе долг. Да, я помогу. Что бы ты там ни заварил, я обещаю расхлебать кашу. Расквитаемся, красавчик мой адов. Ничего не бойся». Я наклонился вперед, опираясь на руки, и встал на четвереньки. По постели я прополз так к Альфреду и небрежным движением плеча сбросил с себя рубашку. Фредди судорожно глотнул ртом воздух, подавился и задышал носом, полной грудью втягивая в себя мой запах. Мои волосы, кожа. Даже губы. Я знаю, что пахну как наркотик, эфирный амфетамин. Где слаще, где гуще. Видел, что сделал эфирный флюид с моим возлюбленным Ксавьером. И вижу, что он сейчас творит с Фредом. Заглядываю ему в лицо и чуть-чуть касаюсь ресницами носа. Он вздрогнул, как током ударенный, и невольно подался назад. — Не нравится? Я так и думал. — Ну что ты, нет, я… — А знаешь, почему я так думаю? Потому что сейчас ты услышишь, кто я на самом деле такой. И тебе точно больше ничего не понравится. — Ангел, не пугай меня! — Я только начал. Фредди, — я поднял глаза и обворожительно улыбнулся. — Я гробовщик. А не так давно ушел с панели. Я был проституткой с детства. Ни много ни мало почти двенадцать лет. Я покорно давал всем, кто хорошо платил. И мои боссы не могли нарадоваться. Потом меня вызволили. Тот человек, что по доброте душевной раздобыл для тебя смерть в образе героина, для меня — раздобыл жизнь. Не скажу, что нормальную, но все-таки жизнь. У этого человека есть друг… твой отец. А у твоего отца есть ты. И вот так, цепочка людей и событий привела меня к тебе. А тебя — ко мне. Теперь подумай: это тело, на которое ты смотришь с таким вожделением, тискали, лизали, трахали, грызли и мордовали различными способами самые грязные и отвратительные ублюдки рода человеческого. Сотни мерзких похотливых козлов совали в рот твоему совершенству свои вонючие приборы и заставляли сосать. Швыряли его… то есть меня… куда угодно, начиная с туалетов вшивых забегаловок самого низкого пошиба и заканчивая стенами роскошных пятизвездочных отелей и Пентагона. В меня кончали почти все известные тебе сенаторы, высокопоставленные чиновники и их важные иностранные гости. Все, кто был у кормушки власти, кто хотел очень дорого и со вкусом развлечься. Меня заставляли делать для них такое, что тебе детское воображение не позволит даже смутно представить. Нагишом я прожил больше, чем в одежде. И за всю жизнь днем спал раз в пятьдесят чаще, чем ночью. Пять лет назад, когда весь этот невыговариваемый ужас закончился, я родился заново. И хоть распорядок дня остался практически прежним, голым я с тех пор предпочитаю оставаться лишь наедине с самим собой. Я боюсь людей. Я узнал, насколько они отвратительны, примитивны и уродливы на самом деле, под всеми покровами и масками. Они… вы все… полностью подчиняетесь низменным инстинктам. Потакаете им. Взращиваете их. Они и разрастаются до гигантских размеров. Мой самый первый сексуальный опыт был так горек, что сырая полынь по сравнению с ним мне кажется слаще меда. Меня изнасиловали в восемь лет, и с тех пор насилие не прекращалось. Я разуверился в любви, в возвышенном и оторванном от суровых реалий жизни чувстве еще до того, как смог понять, что это вообще такое. Я поверил в то, что возненавидел абсолютно всех людей, никогда не узнаю, не испробую на себе, что такое любовь, тепло, забота и ласка, искренняя и чистая. Я был уверен, что люди в принципе, в основе основ, не достойны любви, что они лишили меня способности любить раз и навсегда, что я увечный, духовный калека, сам стал нравственным уродом и останусь таким до самой смерти. Все эти внутренние установки весьма и весьма помогали работать. То есть убивать — этих гнусных насекомых, которых мне противно называть людьми. Но в один не совсем обычный ночной час, при очень двусмысленных и компрометирующих меня обстоятельствах… я нашел себе опровержение. Золотой клубок нервов, кожа, кости да пара чудесных широко распахнутых глаз. В них бились невинность и нравственная чистота, заброшенные мной и столь редкие сейчас. Никто не спорит, он вовсе не идеален. Мал, зелен, разбалован и нетерпелив. Привык командовать и грубить. Во вкусах и мировоззрениях мы абсолютно расходимся. И по характеру являемся едва ли не противоположностями. Но я его люблю. Люблю, ты слышишь? Я не произносил это слово семнадцать с лишним лет! Люблю… И, как показало всё, что между нами происходило, он тоже… Я просто боюсь вымолвить еще раз. В общем, неровно дышит ко мне. Я был бы бесконечно счастлив видеть его рядом с собой. Но это невозможно. Мы расстались, нас разогнала ненависть и общая беда. Я даже поцеловать его по-взрослому не осмелился. Или, может, не успел. Правда, кое-какие лепестки с девственного розового бутона я сорвать умудрился, но этого было мало, слишком мало. И никогда прежде я не мечтал сдохнуть так, как сейчас. Я не могу без него. Брежу им и его телом, как ненормальный. Так, как ты не бредишь мной. Меня посещали галлюцинации, хотя героин, в отличие от тебя, я не употреблял. Он загипнотизировал меня улыбкой застенчивого ангела, случайно свалившегося с небес и при падении потерявшего крылья. В отличие от меня, Ксавьер — самый настоящий маленький ангел. Ангел с Девятой Парковой авеню… Я замолчал, свалившись сам — в плен сладостно-горчащих воспоминаний, в особенности о своем последнем наркоманском сне. И еле расслышал, как Фред процедил сквозь зубы: — Ненавижу его. И себя заодно. — За что? — Мы с ним были в одинаковом положении. Одного возраста, одного типа внешности, одной комплекции… и одинаково выглядели со стороны. В твоих глазах. Согласись, для тебя мы просто дети. Но я как был, так и остался несмышленышем, хотя ты знаешь меня так долго! Долго дружишь со мной и моим отцом. А детеныш Санктери… каким-то дьявольским образом доказал, что достоин большего. Насколько я понял из твоего не самого стройного рассказа, он не дал к себе прикоснуться. Зато заставил изнывать от наспех поставленного запрета, заставил себя желать. И до сих пор ты изнываешь. Ты отдал ему свое сердце. Хотя первым его просил я. Он что, намного старше меня?! Лучше? Достойнее?! — Он младше тебя. На год. — Чёрт бы его побрал! Как же я вас обоих убить хочу… — Не ты один. Короче, ладно, я вижу, моя исповедь не произвела на тебя никакого впечатления, так что на этом всё. Хорошенького понемножку. Я усиленно рекомендую тебе пойти домой, повиниться во всем Руперту, записаться к наркологу и перестать страдать фигней. Жалкая затраханная блядь, что сидит тут перед тобой, совершенно тебя недостойна. — Вовсе нет! Не говори так! Кем бы ты ни был, в теперешней или прошлой жизни… и что бы ты ни делал… я буду любить и поклоняться тебе всегда, Ангел. Ревновать к воздуху, которым ты дышишь. И хотеть тебя. Пусть это глупо и безнадежно. — Насчет «безнадежно» могу поспорить, — я плавно изогнулся и удобно лег прямо в его растопыренные руки. — Но если ты выигрываешь этот спор — никогда меня больше не увидишь. Ты понял, о чем я? — Н-нет… — Выбросишь из лексикона фразу «хочу тебя» и перестанешь смотреть как затравленный зверь — мы сможем остаться друзьями. Липовыми, конечно, но лучше, чем никакими. Если же нет… Час времени в моем горизонтально организованном обществе стоит ровно миллион долларов. Но сейчас я готов поработать бесплатно. Решайся. После этого — ты не заикнешься обо мне ни любимому отцу, ни лучшему другу, ни случайному собутыльнику, никому. И забудешь дорогу в мой дом. Забудешь мое лицо и имя. Если не сможешь позаботиться о качественной амнезии, я всё устрою. Но потом — не плачь. Теперь всё ясно? Ну? Я жду. Альфред лишился дара речи на минуту, а может, и больше. Я безучастно скользил глазами по его лицу. Пытка единожды данным согласием хуже пытки вечным отказом? Не ожидал, право. Он не верил и боялся отвечать. Сомневался, раздираемый выбором, кричал про себя, убивался и изнемогал. В его глазах метались тени, происходила страшная кровопролитная борьба. А потом кто-то победил. Пожрал труп проигравшего. И мое сердце иронично хмыкнуло. Фредди придвинулся, робко погладил мою грудь и прошептал:  — Ты использовал самые гадкие и обидные слова. Но все же… я уверен, дважды ты это пари не предложишь. Я согласен уйти. С выигрышем. Я хочу провести с тобой хотя бы половину из отведенного часа. А я — согласен? Увы, но да. Я шлюха. Говорю, что люблю Ксавьера, а сам… Но миокард не ругается на мое новое дурацкое приключение. Залег на дно, наблюдает из тины через бинокль. Я вздыхаю, поворачиваясь и мысленно уходя сквозь стену, прочь от своей продажной души.

* * *

В принципе, мне понравилось, жаловаться было не на что. Только длилась моя «продажа» недолго, всего тридцать-сорок секунд. И когда закончилась, я кашлянул с отвращением и ответил на вопрос в его встревоженных глазах: — Героин. Завязывай с этой дрянью, понял? Иначе всегда будешь на вкус как разложившийся птичий помет. Альфред кивнул и виновато спрятал исколотые руки. Я погладил его по опущенной голове и ушел принимать ванну. Вернувшись после, я заснул. Пожалуй, сработал рефлекс: я ведь днем всегда заваливаюсь баиньки. Что дальше делал Фредди, я знать не могу в принципе, но когда проснулся, обнаружил себя одетым в короткие летние шорты и заботливо укрытым одеялом. Мальчишки давно след простыл. А на соседнюю подушку была аккуратно приколота лаконичная записка: «Прости меня»