Девятая Парковая Авеню

****** Часть 3 — Шаги к безумию ******

Смутно, точнее, почти совсем не помню, во что оделся, когда еще раз проснулся вечером — кажется, в спортивные джинсы, довольно свободные, с четырьмя большими карманами. А еще обнаружил в гардеробе загадочную рубашку, неизвестно кем купленную и подозрительно смахивавшую на женскую блузу, с дырчатыми рукавами, из-за которой у меня плечи были голые. Хорошенько причесавшись и с трудом найдя пробор (нашел, правда, не на своем месте), я привел себя в нормальный вид — ну, то есть в обычный вид жутковатой узкобедрой и плоскогрудой девушки-утопленницы. После чего осмелился выползти из спальни и отправился на ловлю завтрака, который у нормальных людей называется ужином. — Когда ушел Фред? — довольно равнодушно поинтересовался я, устраиваясь на своем обычном месте в столовой. — Еще до полудня. Поблагодарил меня за все и сказал на прощание, чтобы я ни в коем случае не будил тебя. Сказал, что идет домой. И что ты вдохновил его на свидание с Анни. — С кем?! — С его бывшей девушкой. Альфред расстался с ней как раз перед тем, как ты попал в больницу. — Я рад просто безмерно за них обоих. Положи-ка мне еще моркови со сливками.

* * *

Мне никогда не нравился перекресток Семьдесят третьей и Восемнадцатой улиц. Место ничем не примечательное, казалось бы на первый взгляд, но стоит тут походить и подышать… Специфическая атмосфера, совсем как на базе в Аризоне. Но если там воздух жёсткий, напрочь лишенный влаги и лишающий человека воли, то здесь он на вкус как чистейшей воды разложившаяся мерзость, пропитан какой-то противоестественной гнилью… очень старым злом, успевшим несколько раз умереть и все равно остаться, отравляя живых. Не знаю, как Ламарка угораздило купить тут квартиру. Может, это идеальная атмосфера для написания картин? Мои рассеянные раздумья время от времени прерываются звонками с рабочего номера Шепа, но разговаривать с ним у меня нет ни желания, ни лишних рук: болтать за рулем без гарнитуры запрещено. Конечно, я издевательски подстраиваюсь под правила только тогда, когда мне это нужно. А в остальное время плевал я на их соблюдение. Швейцар меня узнал. Еще бы не узнать… — Добрый вечер, сэр. Мистера Ламарка нет дома, уехал в галерею. Просил передать, что вернется поздно, пополуночи. — Спасибо. У тебя есть ручка? Я на всякий случай набросал Руперту записку на фирменном бланке корпорации, сел обратно в Феррари и покатил в Silver Circus — выставочный арт-центр. Но, как я и предполагал, художника там не оказалось. Уже через минуту после неприятного открытия я обозвал себя последними словами (за непроходимую тупость и мозговую медлительность) и позвонил Ламарку на мобильный. — Руп, ты где? Что?.. А в своей галерее ты был? Заезжал просто ради новой стенки? А-а, понятно… Так где ты сейчас? В «Compare2state»?! С какой радости Хардинг так на работе засиделся? Что, серьезно? Вот ведь бллин, я и не знал. Большой прием? Гостей много? Ох, все ясно, увидимся в другой раз. Что? Как это? Не, не горю желанием… Он? Он сам, лично?! Ну, просто скажи, у меня настроение не для званных вечеров. Это приказ, видите ли?.. Он сам так сказал? С чего бы это вдруг… О’кей, о’кей, дай ему трубку, — я нервозно прижал мобильник к другому уху, порывисто вздохнул, заставив себя улыбнуться, и открыл рот. — Привет, шеф. И слышать не хочу. Отвык, что кто-то хамит и не берет трубку? Ну, привыкай обратно, что ли, я тебя этим блюдом еще не раз накормлю. Не трудись уговаривать, Меркурий непреклонен. Решил надавить на слабое место? Да ну?! А он-то что там забыл? Ага, специально пригласил для того, чтобы заманить меня, ведь так? Конечно, конечно… А сильно старые? Старше?! Ну, крестник, трахнутый тобой, все равно не сможет отказаться. И вовсе я не издеваюсь. Если в перерывах между танцами нагишом и сидением всё так же нагишом в твоих объятьях смогу поговорить с Ламарком, тогда да. М-м, неужели?.. Посмотрим. Тогда я помчал. «Ох уж мне этот Шеппард… Мозг, ты правда собрался туда ехать?» А что еще остается делать? Там Руперт и Энди — Шеп нарочно всех собрал под одной крышей. Вечер полуофициальный, и друзья, и партнеры, и подчиненные… Всех смешал и сдобрил хорошей порцией алкоголя. «Вот гад. А в честь чего прием, конкретнее?» Русские понаехали. Заказ на убийство президента. Или премьер-министра… что-то в этом роде. Да мне, собственно говоря, плевать. Мне, главное, вытрясти из хорька МакЛахлена новости о Кси. И посоветоваться с Ламарком о дальнейшей стратегии. «Какой такой стратегии?!» Я не имею ни малейшего представления о том, как дальше мне вести себя рядом с Ксавьером. Мне нужна помощь кого-нибудь из старших. Босс в этом деле не товарищ, а соперник. И всё, как всегда, сводится к моему единственному другу Руперту. Дай Боже или Люцифер, чтобы он меня правильно понял. «А со мной ты посоветоваться не хочешь?!» А чего с тобой советоваться? Затащишь Ксавьера в постель и всё испортишь. Заставишь меня его трахнуть, а потом будешь причитать, почему детка опять от меня сбежал. А я вовсе не такой сексуальный маньяк, каким ты меня все время пытаешься выставить. «Что? Маньяк? Ха-ха, насмешил… Да ты даже не мужчина! О каком маньяке говоришь, в толк не возьму. Я постоянно пытаюсь сделать из тебя хотя бы отдаленное подобие мужчины, но ты и такому мягкому давлению противишься. Ртуть чертова. Меркурий недоделанный…» Молчал бы уже, ободранный кус мяса! Ты по форме даже приблизительно сердце не напоминаешь! «Подумаешь. Зато работаю получше твоих рисованных бумажных сердечек. Вот перестану сокращаться на хрен, что ты будешь делать, компаньон? Загнешься без меня!» Напугал. А без меня ты будешь сокращаться еще секунды три, не больше. Потом остановишься помимо собственного желания и закопают тебя глубоко-глубоко в сырую землю. «Как только закончим дела, позабочусь, чтобы тебя инсульт прихватил». Загнемся вместе в дружном харакири. «Я пока живу без бляшек атеросклероза в аорте и помню, бля! Умник нашелся. Может, прекратим тогда ссору?!» Прекратим? Ну нет. Мне надоело без конца откладывать на потом. Пора с ней разобраться по-взрослому. Когда мы наконец помиримся? «Э-э… а напомни, из-за чего поссорились?» Спросило у больного о здоровье! Без малейшего понятия. Это было так давно… «Тогда, может, я повспоминаю, а ты выгружайся у офиса, мы ведь уже приехали, и занимайся своими делами». Хорошо. Но учти: если не вспомнишь, вспомню я и всю вину свалю на тебя.

* * *

— Почему так долго?! — недовольно прошипел Шеппард, срывая с меня одежду и хватая на руки. — Гости заждались обещанного лакомства! — Три или четыре? — я картинно вытянул ноги и застыл в напряженной позе. — Чего «три или четыре»? — он немедленно сунул мне в пупок свой язык. Фетишист… — Три или четыре десятка стариков сегодня используют меня не по назначению? — Ты просто невозможен, — Шеп укусил меня за живот и легонько шлепнул по заднице. — Энджи, за такие разговорчики тебя убить мало. По-твоему, я избавил тебя от позорной службы, чтобы опять возобновить, но уже по своей указке, а не указке правительства? Танцы сугубо добровольные! Не хочешь — не выходи к ним. Я пригласил тебя только потому, что знаю: ты не откажешься показаться нагишом. В своем эксгибиционизме ты чудо как хорош… — Почем я знаю, чего ты там надумал делать со мной! Сейчас, может, пристроишь к стеночке, за бедра поднимешь в воздух и воткнешь в меня свой мощный ударный инструмент… Я тут же получил пощечину и крайне жалобный шепот в ухо: — Пожалуйста. Ну, пожалуйста. Милый, нежный, сладкий, циничный, бесчувственный и жестокий выросший ребенок-киллер… доверяй мне как прежде. Неужели я не заслужил?! Доверяй мне, умоляю. В больнице я сорвался. Ты открыто соблазнял меня, а против такого невозможно устоять. Любимый мой, крестник… твоя красота зашкаливает за все известные измерители. Она чудовищна по своей силе и не поддается никакому оцениванию вообще. Я подозреваю… точнее, уверен на все сто, ты единственный в мире человек. Такой человек. Эх, блядь… язык коснеет называть тебя человеком. Люди такими не бывают. Поставить рядом с тобой любого человека, любого пола, глянцевых моделей или детей. Всех, кто официально признан красивым, сексуальным и так далее, или просто юным и привлекательным в силу своей свежести и невинности… и понять, что красота или искусственна, или преходяща. И все время словно чего-то не хватает. Что так или иначе дети вырастут и потеряют львиную долю привлекательности, окунувшись в нелегкую взрослую жизнь. Что модели, проснувшись поутру после дикой попойки, глянут на себя в зеркало, ужаснутся и поймут, что глянец ночью был спущен в унитаз. Они и красота — вещи несовместимые, не имеющие друг с другом вообще ничего общего. А ты… сколько себя, в смысле тебя помню… — У меня щека разболелась, сволочь, — проворчал я, прерывая его дифирамбический монолог. — Будет синяк, скорее всего. Свои кулачищи, мать твою, ты вообще должен сдавать в гардероб перед тем, как лапать людей из другой весовой категории. — Я едва коснулся тебя, малыш, так что не придуривайся, — тем не менее он довольно нежно и настойчиво вылизал мне щеку и вынес в зал. Нас встретили почему-то аплодисменты и восторженные возгласы. Из-за банкетного стола Хардинга, который я обычно лицезрел пустовавшим и который сейчас был щедро накрыт по старым добрым русским традициям (»…насколько я понял из количества бутылок коскенкорвы¹…»), поднялся какой-то седобородый (и лысый) делегат и радостно залепетал на исковерканном английском: — Бриллиант! Жемчужина Америки! Чтоб мне провалиться, Шеппард, где вы взяли это чудо?! — Оно сошло ко мне с небес, — небрежно ответил Хардинг и с легкостью подбросил меня в воздух. Не успел вздох ужаса прокатиться по залу, как он меня уже поймал и бережно поставил на пол, быстро шепнув на ухо: — Танцуй, мой Ангел. Музыка — твоя любимая… Ну, само собой. Знаменитейшая песня «Venom» в исполнении Кирсти-дьявола с альбома двухтысячного года. Под этот шедевр я забываю, что стою вообще-то голышом, что на меня все смотрят — и что на меня смотрит Руперт. А самое главное… на меня смотрит паскуда Энди, никакого понятия не имеющий о том, насколько привычно для меня это дело. Он уже, небось, в отупляющем травматическом шоке. Изящно пролетая мимо Шепа, я взял у него из рук пару салфеток, и, присаживаясь по очереди на колени всем делегатам, аккуратно вытирал слюни, заливавшие им подбородки. Я бы и рад добавить, что приукрашиваю их реакцию, но, увы… Их голодные очумевшие глаза, не привыкшие к подобным шоу, жгли мне тело довольно приятным согревающим образом, поэтому, добравшись до МакЛахлена, я находился в прекрасном расположении духа. Дразнясь, повилял перед ним задницей, отошел, поклонившись всем, и с нескрываемым облегчением оплел ногами тощие ляжки Ламарка. — Рад тебя видеть, — доверительным голосом сообщил я художнику, бессовестно целуя его в губы и ярко блестя чуть обезумевшими синими глазами. — Как дела? — Не знаю, — честно ответил Руперт, сосредоточенно рассматривая белые шрамы на моих запястьях. — Ты здоров? — Физически — да. Психически… ты же сам видишь, в каком я состоянии. — Вижу. — И понимаешь? — Понимаю. — В таком случае без всяких предисловий к делу. Через сутки, максимум, я найду того, ради кого дважды чуть не расстался с жизнью, и…

* * *

— Вот и все, — взгляд Ламарка внезапно стал очень печальным. — Надеюсь, у тебя получится. Пугливую лань приручить легче, чем в данных обстоятельствах твоего возлюбленного, но ты ведь тоже не лыком шит, дорогой мой. Справишься. — Спасибо, Руп. Ты не очень зол на меня за это развратное представление и посиделки нагишом у тебя на коленях? — Злиться бесполезно. Кроме того, это ведь невинная забава, вроде сегодняшнего утра, когда Фредди занимался с тобой любовью. Миокард упал с жердочки и остался лежать на дне своей клетки без движения. Я поднял голову художника за подбородок и осторожно заглянул в глаза. Они были сухими и холодными. Но лучше бы Руперт заплакал. От его взгляда мне стало страшно. — Он сам тебе рассказал? — Нет. Уверен, так же, как и ты, он предпочел хранить эту тайну до гробовой доски. Но я же его отец. Я видел, в каком состоянии он сбегал из дому, а в каком — вернулся. Его сияющие удовлетворением виноватые глаза. Его оживление и ни намека на прежнее суицидное настроение. Его старательное принужденное молчание и, как снег на голову, заявление вернуться к Анни. Могла быть лишь одна причина всех этих аномалий. — А ты говорил Альфреду, что обо всем догадался? — Нет, само собой. Пусть думает, что перехитрил меня. Подержу в неведении еще пару дней, пока буря чувств в нем не уляжется. Подожду, пока со лба у него не исчезнет надпись «я совращен Ангелом, и это было огромное-преогромное наслаждение!». — Осуждаешь меня, да? — Ну куда мне… Да еще и тебя. Я старый человек, сильно отставший от жизни, я утратил понимание с сыном, когда ему только-только стукнуло двенадцать, но теперь, благодаря тебе, я хоть немного начинаю вникать в его беспокойную тинэйджерскую жизнь. Возможно, после того, как я объясню Фреду, что всё знаю и не считаю страшным преступлением против морали, этики и тому подобное, сын перестанет воображать меня дегенератом, трухлявым пнем и «Твою мать, какой древний отстой мой вонючий старик втыкает по вечерам в зомбоящике! Трухлявый пенек! На мыло его, кореша!», — последние предложения он сказал таким механическим голосом, что… Мне пришлось ухватиться за шею Ламарка, чтобы не сверзиться со стула в приступе смеха. — Ты долго учил эту фразу, Руп? — я смотрел на его спокойную грустную улыбку и просто подыхал в истерике. — Полчаса, если честно. Видно, да, что я не понимаю, что сказал? — Да уж, заметить можно, — я вытер слезы, невольно выступившие в порыве веселья. — А он правда зовет тебя трухлявым пеньком? — И не только. Я остальные выражения не помню. И вообще, я должен благодарить тебя за то, что ты сделал. Просто, как ни крути, но… для меня это дико. Я могу вольно рассуждать о взаимоотношениях людей, давать дельные и крайне необходимые советы, как сегодня в случае с тобой, но… как только я вспоминаю, что именно вы делали в постели, я впадаю в столбняк. — Ты такой правильный, что застрелиться можно. Ладно, Руп, я пополз к объекту номер два.      

* * *

— Смотри-ка, из тебя же вышла потрясающая блядь! — голос упившегося Энди «слегка» не гармонировал со словами, поэтому я пропустил их мимо ушей, соблазнительно улыбнувшись. — И тебе доброго вечера, мудак, — сладко промурлыкал я так, как некоторые не смогли бы произнести заветное «я люблю тебя», и поцеловал его в лоб. МакЛахлен обалдел и тупо уставился в мои большие, то невинные, то распутные глаза. — Присесть можно? Не дожидаясь приглашения, я лег на стол и по-кошачьи извернулся на бок, скрестив ноги. Энди затравленно огляделся по сторонам и придвинул свой стул поближе: — Что все это означает? — Что именно? — Всё — твое внезапное появление, танцы и… вот это, — его дрожащая рука прошлась по моей талии и застыла на пресловутой и всеми облизанной тазовой косточке. — Поговорить надо, — я стал серьезным и частично прикрыл тело длинными волосами, убрав его руку. — Ты в состоянии или надрался в дребодан? — В дребодан. Но уже трезвею, — Энди нахально отбросил несколько прядей с моих бедер и опять вцепился в торчащую тазовую косточку. — Что интересует? — Последнее задание. Как продвигаешься? — А какое твое дело? — А вот такое… — я очень нежно подтянул его к себе и еще нежнее обнял за горло. — Будешь говорить или предпочитаешь быть задушенным в кратчайший срок — скажем, за минуту? — Ты… Ты… Шеппард! — вскрик заглох мгновенно, не успев набрать силы. На нас никто не обращал внимания, а ревнивые глаза Хардинга, по всей видимости, воображали, что я деловито ласкаю несчастного придурка МакЛахлена. «Если это действительно так, я не премину чуть погодя поделиться с Шепом гениальной догадкой о том, что он тоже придурок, причем безнадежный…» Да, а я помогу, миокард. Ну а пока я слегка придушил Энди, с удовольствием послушав его булькающие хрипы, и отпустил. Сладко шепчу на ухо: — Созрел для серьезного разговора? Или еще «пообнимать»? — Нет… я ничего не скажу, — вместе с этим чуть живым шепотом у него изо рта показались белесые пузыри. Только от него мне не хватало слюней по столу. — Ну и зря, — мягко заметил я, вытирая его губы оставшейся сухой салфеткой, и ударил по яйцам. Сложившись пополам, Энди свалился под стол, а я, недолго думая, полез за ним следом. — Как самочувствие? МакЛахлен почему-то не ответил. Я пожал хрупкими плечами («И как таких слюнтяев еще Земля носит?! Фу, он позорит ваше славное племя киллеров…») и вывернул его карманы. Нашел электронную записную книжку, а в ней — ответы на свои вопросы.

* * *

— Энджи, ты что делаешь?! — Шеппард попытался отобрать у меня носки, но получил по рукам и сильно оторопел от удивления. Мое поведение не нравится? Ну-ну. — А что, не видно?! Одеваюсь! — я надел носочки и поправил свою в высшей степени сексапильную блузку. — Мне пора сваливать с вашей вечеринки. — Куда?! Гости только проснулись, требуют тебя на танцы, я уже распорядился поставить «Devil Whore», «World on fire» и «Deep pandemonium» твоего проклятущего финского Ice Devil, ты не имеешь права уехать и сорвать мою сделку с русскими, ты на меня работаешь, ты… — Пожелай мне удачи, крестный, — устало сказал я и чмокнул его в щеку. — Нет, ни за что! Знаю, знаю, куда ты едешь, так что и не надейся, что я… — Удачи, Энджи. Будь предельно осторожен, — непреклонным, холодным и благословляющим тоном произнес Руперт Ламарк, художник-сюрреалист из Иллинойса и мой ангел-хранитель, который стоял за Хардингом и крепко приложился к его ошалевшей башке отнятым у официанта подносом с пудингом. Сердечно улыбнулся и добавил: — Время по-прежнему работает против тебя, но кое в чём ты умудрился обогнать даже его. Прежде чем расстанемся, должен открыть тебе одну вещь. Я буквально только что вытряс из Шеппарда пренеприятнейшую тайну, но говорить тебе не собираюсь. Ты узнаешь ее из первых рук. В связи с ней вот тебе мой самый последний совет — отпусти Ксавьера, даже если будешь сто процентов уверен, что он хочет остаться… но не может. Ты властен его удержать, ведь Кси любит тебя, но в итоге ты лишь сильнее заставишь мучиться вас обоих. Сейчас никакой близости у вас не выйдет — и выйти не может в принципе. И, что куда страшнее… может не выйти никогда. Отпусти его без надежды на то, что он вернется, отпусти в головокружительную даль, где его не достанет правительство Соединенных Штатов, и заставь себя остаться здесь. Спаси его. Но не для себя. Сделай это. А потом, если хочешь, пусти себе пулю в лоб от неизбывного горя. Но сначала приди ко мне и скажи, что единственный человек, которым ты дорожишь, вне опасности. Иди. — Господи, Руп… — внезапно отлаженный механизм вышел из строя, и я шлепнулся на землю в приступе плача. — Я не смогу! Не чувствую в себе никаких сил вообще! Увидеть малого — и опять его лишиться… Мое изорванное сердце больше такого не выдержит! Руперт, Руперт… Ну почему я в него влюбился, и почему наша любовь обречена гнить на свалке?! — Может, еще и не обречена, — бесстрастно ответил Ламарк и поднял меня, засовывая в каждый кармашек на штанах по пистолету. — Как известно, стерва по имени надежда сдыхает последней — когда беспощадно прикончит всех остальных. Ангел, замочи ее и воскреси этих самых остальных. И тогда Господь Бог смилостивится и вернет на эту зажравшуюся планету потасканную шлюху любовь. — Ты веришь в это? — я коротко шмыгнул носом и послушно высморкался в подставленный, сильно надушенный платок. — Верю, — твёрдым голосом сказал Руперт и опять улыбнулся — самой теплой из своих улыбок. — Пусть пребудет вера, старейшая из этих корыстных дамочек, и с тобой.