Девятая Парковая Авеню

****** Часть 4 — D.E.A.D. ****** (Destroy Enforce of Absolute Darkness — Разрушительная Сила Абсолютной Тьмы)

В холле отеля меня уже ждал Алекси. Один, к счастью, без банды. — Привет, лапси, потрясно выглядишь, — восторженно сообщил он, не смея прикоснуться ко мне. — Ты тоже ничего, — небрежно ответил я, бросив мимолетный взгляд на свою одежду. Что я там сегодня выбрал? Отменно узкие черные джинсы, начинавшиеся с неприлично голых тазовых косточек и заканчивавшиеся золотыми молниями, слегка волочившимися по земле. Парочка золотых же цепей на боку (интересно, что было бы, если бы оголтелые рокеры узнали, что они действительно отлиты из золота?) и моя любимая черная рубашка. Совершено растрепанные и грязноватые волосы смотрелись красиво исключительно благодаря своей нехилой массе и силе всемирного тяготения. И в довершение Алекси сразили мои угрюмо подведенные глаза — единственный штрих макияжа, который я себе позволил, поскольку ни губы, ни ресницы красить не захотел. — А где твоя группа? — Уже тусит в «Тавастии». Идем. Хождение по улице под руку с Алекси поспособствовало пробуждению у последнего любопытства к моей персоне: — Ангел, а где ты живешь? — В Лос-Анджелесе. — В городе ангелов… Я мог бы и догадаться. — Поверь, я, пожалуй, единственный ангел, кто почтил своим вниманием сей нечестивый город. — Ух ты. Сказал, как в Библии! Ты веришь в Бога? — Иногда, когда он мне очень нужен. Всё остальное время я привык полагаться только на себя. — А в его высшую справедливость веришь? — «Мне отмщение, и аз воздам»? Как показало время и практика, эта установка ничего не стоит. Своим врагам я отомстил сам. А вот за то, что он подарил мне свободу для совершения этой мести, я благодарен. Без божьего благословения я давным-давно бы уже отбросил коньки. И вряд ли попал бы в рай. — Из-за своей профессии? — Не столько из-за нее, сколько… Я слышал, самоубийцам рай не светит. — Но если ты самоубийца… — Почему я здесь, перед тобой дефилирую? Суицид не удался. Прервали на самом интересном месте. Впрочем, говоря откровенно, мне пополам, куда мне суждено загреметь после смерти. Лишь бы со мной был мой возлюбленный. Моя детка… — Кхе-кхе. Сочетание какое-то странное. «Возлюбленный»… и «детка»? — Я изо всех сил не хотел бы выглядеть педофилом. Да, кстати, я им и не выгляжу, расставшись с мальчиком до того, как мы могли начать встречаться. Начать хоть что-то. Просто… я захотел шестнадцатилетнего подростка. Им невозможно было не соблазниться. — Так… Только не пробуй втирать мне, что есть кто-то красивее тебя! Что тот пацан — красивее тебя! Это просто невозможно! — Он красивее меня, Алекси. Моложе, понятное дело. Нежнее. Стройнее… — Еще стройнее?! — Да, ещё стройнее. Как тростинка. Невинный совсем, ну тоже понятно. Волосы как у сказочной принцессы. И такие завлекающие глаза и угловатые формы, что помереть на месте хочется. — И где же это твое воплощенное совершенство? — Здесь, в Хельсинки. — Правда, что ль?! — Правда, правда. Он и есть неотложное дело, по которому я прилетел из-за океана. — Ты меня удивляешь всё больше и больше… — пробормотал Риппер и остановился. — Мы пришли? — я поравнялся с широкой чёрной дверью. Толпы вокруг как таковой не наблюдалось, просто с десяток людей сидели прямо на тротуаре, курили и отдыхали от слэма. Охрана дремала со скучающим видом. — Да, — финн пригласительным жестом предложил мне войти первым. И я как будто нырнул под воду. Даже не воду. В густую липкую жижу. Для начала меня, конечно же, оглушило. Без понятия, кто наяривал на сцене, но кто-то старался так, что у меня сразу же заложило уши. — Кто сейчас выступает? — прокричал я Алекси в лицо, едва слыша собственный голос. — Это Cyclops, ты, наверное, не знаешь… — Наоборот! Я обожаю Юрки, но эту песню не помню! — Это «Lost girls», далеко не в самом лучшем исполнении. Узнаешь? — С трудом, однако же. Я воображал, что Юрки вживую ТАК не фальшивит. А ты что, их слушаешь? — Да нет, я идиотскую помесь готики с рок-н-роллом вообще не воспринимаю и за нормальное музло не держу. Но мы все тут друг друга волей-неволей знаем. Город маленький, всё равно что деревня, а групп много, это не то что в твоем родном крутом мегаполисе… — Должен заметить, ни одну американскую банду кроме мятежной Ассамблеи мёртвых звезд¹ я не жалую и вообще всегда всем сердцем нахожусь в Финляндии, с Кирсти… — Так ты что, обожаешь его?! — воскликнул Алекси с таким разочарованием в голосе, что в голове у меня невольно возникли кое-какие подозрения, о которых я пока предпочел умолчать. Мягко улыбнулся. — Есть немного. А скоро «Одноглаз» закончит действовать на нервы? — Это должна быть их последняя песня, время поджимает. Гляди там сбоку, гитаристы Ice Devil уже столпились в нетерпении, чтобы сделать саундчек. Пойдем, что ли, поближе к сцене. — Хочешь, чтобы у меня барабанные перепонки лопнули?! — Не волнуйся, я их тебе сберегу, — с этими словами Алекси встал позади меня, крепко прижал ладони к моим ушам, вкладывая беруши, и повел, точнее, потащил сквозь плотную массу орущих и дергающихся в такт музыке людей. — Ура, конфетка пришла! — завопил не своим голосом Хенкка Блэксмит и бросился меня тискать. Его тут же оттеснили две какие-то почти голые девицы (на вид по девяносто кило каждая, если мне не изменяет память и глазомер), несколько секунд пытавшиеся меня разорвать с противоположных сторон. Им бы это удалось, если бы не Алекси, без обиняков ударивший каждую в необъятный бюст, а затем схвативший меня целиком в объятья. — Ты цел, лапси? — И даже невредим… — шепотом отозвался я, забыв, что меня не слышно, но по облегченному лицу Риппера понял, что он разобрал ответ по артикуляции рта. — Чего это они, совсем двинулись? — Нет, просто приняли тебя за Кирсти, что вообще-то неудивительно! Я сам тебя с ним поначалу спутал, — поколебавшись, Алекси закинул меня к себе на плечо, скрыв от любопытных глаз мое лицо, и продолжил проталкиваться к сцене, защищаемый с тыла своей бандой алкомальчиков. Тем временем Cyclops наконец-то затихли, откланялись и вроде как собрались уходить. Алекси как раз поставил меня на землю, я выпрямился и заметил, что напротив меня стоит мужчина в черной коже, широкополой шляпе и темных очках. — Юрки?.. — несмело предположил я и посмотрел на сцену — там уже никого не было. Мужчина, незаметно спустившийся на танцпол, кивнул и произнес, словно размышляя вслух: — Я и не знал, что у Кристиана есть взрослый сын. А может, ты его племянник? — Я бы с радостью… — пролепетал я и запнулся. — А что, сильно похож? — Мало того, что похож, — ответил Юрки, вплотную приближаясь ко мне, — так еще и обладаешь тем, чем Кирсти владеет или владел далеко не всегда. Черты твоего лица… и глаза. Все это слишком странно. Он ничего мне не говорил… Я молчал, заинтригованный его словами до крайности, и просто ждал продолжения. Юрки резко вышел из задумчивости и протянул мне руку: — Пойдем, юноша. Есть серьезный разговор.

* * *

— Устраивайся, — вокалист Cyclops указал мне на маленький диван у стены в комнатушке, непосредственно примыкавшей к сцене, а сам сел почему-то на пол и обнял меня за ноги. — Юрки, я не… — Да, ты пока ни черта не понимаешь, но расслабься и ни о чем не беспокойся. Милый, скажи: что ты знаешь о Кристиане Вильями Лайте? — То же, что и все. Родился, вырос… Не более того, что он предпочитает говорить перед прессой и видеокамерами. И то, что я сам для себя решил, исходя из музыки и текстов его песен. — И что ты о нем думаешь? — Отнюдь не совершенство. Иногда ловлю себя на мысли, что недостатков больше, чем достоинств. Далеко не в каждом ракурсе я могу его назвать красивым и… Юрки, он одновременно обыкновенный и даже хуже обыкновенного. Он любит деньги и уродует творчество за деньги, чего я не понимаю и понять никогда не смогу. Он дитя пиара, давно привыкший жить под жадным прицелом софитов, журналистов и миллионов фанатов. Если внутри он остался тем же, кем был когда-то, до своего звездного часа, я буду только рад за него, но… беда в том, что я не знаю, каким он был или каким стал. Не уверен, что его ближайшее окружение или девушки, с которыми он встречался дольше одной ночи, знают, каков он на самом деле. Возвращаясь к вопросу об обыкновенности — несмотря на это, есть в нем нечто. Некое двойственное безумие. Внутренний огонь. Точнее, два огня — разрушения и созидания. Эти две искры тлеют в каждом человеке, но в большинстве случаев гаснут до того, как что-нибудь произведут на свет. Или гаснет одна… делая человека неполноценным. А Кирсти… Сейчас попробую сказать понятнее. Его музыка не всегда гениальна. Его поведение далеко от идеала. Он часто разочаровывает и причиняет боль своими поступками, обманывает ожидания. И порой порождает сильнейшее желание прибить его ко всем чертям. Но стоит ему мило улыбнуться, показав совсем не белоснежные зубки, как я вспоминаю «Воскрешение» — свою любимую песню — и прощаю ему всё. В реальной жизни он может быть подлецом, уродом, продажной сволочью, торгашом своей музы или жалким самовлюбленным импотентом. Но в клипе, на сцене, в очередном альбоме… Образ, который ему создали, в том числе создал и он сам, часто бывал единственной причиной, по которой я цеплялся за опостылевшую жизнь. — Цеплялся? Ты?! — Да. Что ты так вылупился? Юрки, так же, как я ничего не знаю о Кирсти, ты ничего не знаешь обо мне. — Может быть. Зато я знаю о тебе кое-что, о чем ты точно даже не подозреваешь. — Звучит обнадеживающе, — довольно иронично заметил я и высвободил ноги из плена. — Продолжишь откровение? — Охотно, — Циклоп отряхнул запыленные штанины, поднялся и схватил меня, резко прижимая к себе. Испуганно зашипев, я обнаружил себя сидящим на нем (а его — сидящим на диване) и тесно прильнувшим к его телу. Он широко раздвинул мне бедра и заставил сжать ими его талию. Руки Юрки интимно обвивали меня под рубашкой, а неровное дыхание согревало шею под ухом. Короткий шепот финна мгновенно разошелся по моим нервным окончаниям и застрял в груди. — Кристиан Лайт — мой давний любовник. И твой единокровный брат.

* * *

Как странно впервые проваливаться в транс помимо воли. Господи, Господи… спасибо, что хоть на этот раз я ни в чем не виноват. «Что может быть хуже и гнуснее такой правды? Я заподозрил бы ложь, но уж слишком она несуразна. Потерянные дети? Разлученные в детстве? Бред. Не слушай. Но твое внешнее сходство с ним, которое не замечали только слепые, да и те читали по коже, когда лапали твое лицо… Знаю, тебе больно. Утешься, Ангел, я больше не буду называть тебя кибермозгом. И порадуйся, что выбор сделан за тебя». О чем ты? «Ты больше не имеешь права любить Кирсти так, как любишь. Если, конечно, не желаешь грязи кровосмешения. А, значит, у тебя остается Ксавьер». Но ведь Юрки сказал… единокровный брат. То есть не совсем родной. Тебе не кажется, что стоит выяснить подробности? «Ты пока не можешь вернуться в сознание. Ты сам не понимаешь, не чувствуешь, до твоих нервов еще не дошло. Как потрясен ты, растерян и убит. Конечно, ты не покажешь этого и позже, замкнешься в своей боли, как делал это всегда. Ты не был бы таким и не скрывался бы от меня, точнее, даже от меня, если бы семнадцать лет назад тебе не причинили самую первую, самую сильную боль. Несчастный ребенок… если бы я мог что-нибудь сделать с этой незаживающей раной… Из нее по сей день выплескивается почерневшая кровь. Сможет ли что-то или кто-то покончить с твоей ношей?» Смерть? Да и то, я не уверен. Кто знает, что ждет меня за ней. За белой дверью. «Белой?» Ну да. Смерть ведь белая. В чёрной накидке. Риппер с косой, риппер… прям Алекси. Боже, как я хочу… «Сдохнуть?» Нет. Хочу Ксавьера. Быстрей бы уже разрешить эту нелепую проблему с Кирсти и найти детку. Вытаскивай меня отсюда, надоело пить свою порядком приевшуюся боль из огромной чаши.

* * *

— Очнись, прелестное создание! Очнись, очнись, — Юрки тряс меня за плечи и целовал время от времени в побледневшие губы. Он снял очки и шляпу, его темные волосы разметались, а на лице большими буквами был написан страх. — Фу, отвали… — я приоткрыл глаза, слабо оттолкнув финна, и увидел его улыбку. Как же странно было видеть ее. На фотографиях и видео этот суровый гот никогда не улыбался. — Тьфу ты Господи, ругаешься. Значит, живой. Я не знал, что делать, ты был как будто в обмороке, но сердце не билось, и… Часто с тобой такое случается? — Я называю это трансом. Впадаю в него время от времени по собственному желанию. — Сейчас тоже? — Нет, сейчас не по собственному. Бывают моменты, когда я не могу контролировать разбушевавшееся сознание. И тогда помимо воли опять встречаюсь с миокардом. — Мио… что?! — А почему, ты думаешь, сердце не билось? Извини, это наверно выглядит чистейшей воды сумасшествием, но я разговариваю с… с ним. Как со вторым «я». Чаще всего ссорюсь. Понимаю, звучит нелепо. Бллин, зря я это сказал, — я вздохнул и отвернулся. — Будешь теперь считать меня конченым психом. — Нет-нет, я… — Юрки повернул меня к себе за подбородок, — я просто удивляюсь. Ты готов узнать правду о себе? — Да, если скажешь, откуда она тебе известна. — Ладно. Но вкратце тогда не получится, — он уселся поудобнее, продолжая греть меня влюбленным взглядом. — Моя квартирка на севере, в Рованиеми. Я езжу туда, отдыхая от выхлопов своей популярности, отдыхаю душой и телом. И отдыхаю не один. Долгими ночами, во тьме, длящейся вечность, то есть почти по полгода, я лежал там рядом с возлюбленным, слушая его сладостное дыхание и заглядывая в его сны. Поутру он просыпался, смотрел на меня своими прозрачными зелеными глазами, а я думал о том, что он во всем мире — единственный такой. Так длилось несколько лет. Я ведь уже очень давно с ним встречаюсь. Пока однажды Кристиан не сказал. Что наступил день, когда он начал мне доверять. И символом этого доверия стало его признание, — Юрки опять улыбнулся своей немного застенчивой улыбкой, совершенно не гармонировавшей с его мрачным неформальным обликом, и осмелился усадить меня обратно к себе на колени. — Ты знаешь о его любимой болезни, не так ли? Астма. Спёртое дыхание, ингалятор и резь в сжимающемся горле. Кирсти признался, что в двухлетнем возрасте у него возникло самое серьезное осложнение — астматический статус. Извини, что не прочитаю тебе это, как по учебнику, и извини, если запутаю где-то и ошибусь. Возможно, была превышена доза седативного, а ведь я даже не уверен, что оно разрешено маленьким детям, а возможно — виноват синдром отмены из-за лечения стероидными гормонами. Спазм, смещение диафрагмы, отек дыхательных путей у самых лёгких, нарастание удушья… В общем, случилась остановка дыхания, которое никак не смогли запустить. Лишняя минута или лишний час? Ничего этого в запасе не было. Асфиксию и смерть, в конце концов, предотвратили подачей напрямую увлажненного кислорода, но не сразу, с промедлением, потребовавшимся на перевозку в другой, более крутой госпиталь. За это время развилась недостаточность кровоснабжения, массовая закупорка мелких сосудов в самой уязвимой части тела — в шее. И начался некроз мозга. Первая стадия обратима, но ребенок был еще так мал, ослаблен лекарствами и изнурен самим недугом — проклятой астмой. Кирсти повис буквально между жизнью и смертью, подплывая всё ближе к мертвым берегам. Его младший брат Йесси к тому времени еще не появился даже в планах родителей. Иными словами, Кирсти был единственным ребенком в семье. Ты наверняка представишь поднявшуюся панику и то, что Лайты были готовы на все, чтобы сохранить его. Первым делом, конечно, они обезумели от горя, добившись правды и полной ясности и осознав, как близок сын к смерти. А потом решились на отчаянный шаг: в приказном порядке — кажется, был выписан ордер: потребовали замедлить все разрушительные процессы в теле Кирсти, заморозить его, погрузить в анабиоз, в кому, словом, воспользоваться любыми доступными законными и незаконными средствами, пока не будет найдено настоящее лекарство или орган на трансплантацию. Всё дальнейшее стояло как раз вне закона: они обратились к самым опытным специалистам в области генной инженерии. Большие деньги, крепкие связи, поручительство самого премьер-министра, он приходился отцу Кирсти дядей… Ты еще не понял? Идея от начала до конца была сумасшествием, но ими двигало лишь огромное желание сохранить свое зеленоглазое сокровище. Каким-то чудом им это удалось. Напоминаю еще раз, что говорю ненаучными терминами, я в них просто не разбираюсь. Врачи взяли у умирающего Кристиана немного крови, немного плоти, костную и нервную ткань, образцы всех клеток и все разные. А у его матери взяли яйцеклетку — одну такую микроскопическую клетку, двадцать две хромосомы которой не несут в себе ничего важного, и двадцать третья — хранит гены для будущего ребенка. Эту последнюю хромосому врачи удалили, заменив на ту, что выделили из желтой плазмы пока живого Кирсти. Что они собирались делать, ты думаешь? Они не верили в изобретение эффективного лекарства, зато были уверены в трансплантации здоровых органов из клона Кирсти. У него отказали бронхи, да и вся дыхательная система, их они и собирались заменить, восстановив тем самым кровоснабжение и раскупорив сосуды, пока они не начали отмирать вместе с мозгом. Из всего, что врачам удалось вытащить, из соединительной, мышечной, костной и нервной ткани, они синтезировали вторую половую клетку с еще двадцатью тремя хромосомами, которая слилась с яйцеклеткой матери и стала полноценным зародышем. Ее деление и рост в искусственной матке протекали хорошо. Но почему-то только до того момента, как сам маленький Кирсти решил вернуться к жизни. Двадцать два дня он пролежал в медикаментозной коме, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. А на двадцать третий задышал сам. Как? Никто не знает, Ангел. Было ли это явление божественной силы или проснувшаяся воля к жизни… Он был слишком мал, чтобы помнить, где витала его душа, в каком космосе, но она вернулась. Это я вычитал из листа выписки: экстракорпоральная оксигенация крови и бронхоскопия помогли, после выхода из комы был также проведен прямой массаж легких, операция, восстановление, ввод маркеров, сканирование, результат — некроз мозга прекратился. Счастливые родители хотели остановить опасный эксперимент по клонированию сына, длившийся в секретной лаборатории без малого месяц, однако ученые заартачились. Они были первооткрывателями, наблюдали за настоящей фантастикой, сбывшимся будущим, ведь это был первый в мире человеческий клон, показавший редкую жизнеспособность. Они отказались уничтожить проект. И в наказание за это — ну, я так думаю — во имя высшей справедливости и против надругательства над природой — их эксперимент вышел из-под контроля. На двадцать седьмой день зародыш стал расти с необыкновенной скоростью, втрое превышающей обычную, а его генотип начал меняться под действием совершенно непонятных факторов: их не удалось отследить, они просто не успели. Внутриклеточная мутация, нарушение гормонального баланса, дефектный ген, случайный луч света, проникший под оболочку инкубатора — я слышал много умных слов, но ни одно не объяснило катастрофу. Через три месяца в стальной матке находился совершенно сформировавшийся и готовый к рождению ребенок. Он обладал самым уникальным набором хромосомных отклонений, неклассифицированным, неизученным, в каком-то смысле опасным… но при этом до конца не утратившим свое сходство с донором. С оригиналом. Поскольку родители Лайта отказались от своей рисковой затеи и официально заявили, что проект закрыт, власти тайно послали выращенный в лаборатории клон как можно дальше от Финляндии. Разумеется, никому не сказав, куда именно. Местонахождение осталось в зашифрованных медицинских документах под пятым грифом секретности и разглашению не подлежало следующие тридцать лет: мать Кирсти знать ничего не хотела, экспериментальный плод будто умер в лаборатории, не родившись. И малыш Крис, постепенно выздоровевший и вернувшийся в отчий дом, взрослел, не зная, что где-то в мире живет его не слишком точная копия. Вот, — Юрки перевел дух. — А в семнадцать лет моего любовника уложил в больницу на две недели еще один опасный приступ астмы, совмещенный с отравлением алкоголем и интенсивным приемом кокаина. И его отец раскололся, не выдержав угрозы второй комы. Открыл правду о существовании клона. Сгорающий от любопытства подросток, Крис надавил на родителей и раскопал часть документации по эксперименту. Узнал, что его клона переправили в Америку, хотя точный адрес нигде указан не был, наградили очень богатыми родителями и именем, полностью соответствующим его будущему облику. Ангел… Ты ведь Ангел? И твоя фамилия — Инститорис? — Да, — бесцветно ответил я, глядя в потолок. — Это я. Я… несчастная, поддельная, мутировавшая копия Кирсти Лайта. — Елки-палки, нет! Ты! Ты полноценный человек! Твоя генная формула хоть и похожа, но в корне отличается от той, что наградили Кристиана. Мать-природа не позволила вылепить двух одинаковых людей. Ты младший брат его, по сути. Просто его мать не вынашивала тебя в своей утробе. И было бы странным не быть похожим на Кирсти внешне. — Йесси не похож на Кирсти! — Но ведь люди не в штамповочном цеху рождаются! На то она и жизнь, что ничего не повторяет. Особенно ты. Неповторим. Ты его брат, Ангел, не клон… перестал быть им уже на двадцать четвертый день своего внутриутробного развития. — Пытаешься меня утешить? — презрительно поинтересовался я, доставая сигареты: курить захотелось просто зверски хотя бы ради того, чтобы сгладить шок от полученного удара ниже пояса. — Пойми… — устало начал Юрки еще раз, окутывая меня нежным взглядом. — Ты не такой, как Кристиан. И вообще, не такой, как все. Да, сейчас ты чувствуешь себя оскорбленным и униженным оттого, что у тебя не было возможности родиться как любому нормальному человеку, что твои американские родители — вовсе не твои, и вся жизнь пронизана сплошным обманом. Но, может быть, немного позже ты осознаешь, какой блестящий второй шанс предоставила судьба мутировавшим хромосомам Кирсти. А в его лице — хромосомам всего человечества. Сколько тебе лет? Двадцать четыре? — Двадцать пять. — Верно. А выглядишь ты в общем — лет на пятнадцать. А по отдельно взятым чертам лица — на пять. Вдумайся в эти слова. И вспомни то, что тебе, я уверен, хоть раз, да говорили. Маленькие дети, они как ангелочки — нежнейшие лица, нежнейшие тела… И всё проистекает из чистоты нежнейших душ. А что происходит потом? Детская красота эфемерна, потому что юные души грубеют. Мы красиво называем это взрослением, но это просто самообман. Мы грубеем, как грубеют деревья, покрываясь жесткой корой. Отсюда происходит огрубление и физических тел. А за ней лишь старость, болезни и глубокие морщины. Нет, ну можно подтягивать кожу, делать серьезные пластические операции, пудрить мозги себе и другим антивозрастной косметикой, как это делают женщины. Но это бесполезно. Оставшись наедине с самим собой, один на один, человек отметает утешительные иллюзии и встречает реальность. Никогда больше ему не стать прежним ангелом. А ты… Проклятье природы обернулось для тебя благословением. Ты обладаешь тем, чего никогда не имел остальной род человеческий. Ты знаешь, какой ген был предположительно дефектным? Твои хромосомы не содержат информации о старении и увядании, оставив тебя навеки на пике красоты и молодости. Ты слышишь меня? Ты вечно молод! Ну… по прогнозам… по смелым догадкам. Да, мы не можем узнать больше, можем лишь гадать. Ты окутан тайной, оставшейся в искусственной матке той лаборатории, где ученые тебя зачали. Твоя душа чиста и непорочна и, по всей видимости, это заслуга твоего ангельского сердца, с которым твой разум разделился и даже может вольно общаться. Я поверил тебе и поверил в твой транс, не сомневайся. И если библейские бесполые ангелы — глупая выдумка священников-педофилов… я знаю, что хотя бы один ангел у нас есть. Мы украли его у неба. Он достоин носить крылья. Ему забыли их дать при рождении, забыли дать понять, кто он. Почему? Возможно, чтоб он… ты… не улетел от нас, жалких, ничтожных и увечных по сравнению с тобой. Возможно, ты мог бы положить начало новой расе, вечных детей, похожих на ангелов. Возможно, они даже родились бы с парами мощнейших крыльев за спиной. Возможно, вы избавились бы от всех старых болезней человечества: вражды, жадности, трусости и борьбы за власть. Возможно, просто бросили бы изнемогающую землю… и исчезли покорять бескрайние просторы космоса. — Юрки! — мое буйное воображение, с предельной точностью набросавшее представленную картину, теперь заставляло меня задыхаться от плача. И от смеха. — Господи, Юрки… Замолчи! Я… наверное, люблю тебя. За всё. За это. Я не подозревал, что ты умеешь чувствовать так много. И так вдохновенно молоть бред. Прошу, больше ни слова. Ты и так наговорил с лишком. — Молчу, но позволь хоть сказать, что я тоже тебя люблю, лапси, — финн губами стирал с моих щек слезы. — А ты. Ты прекрасен. Скорей бы уже Кристиан увидел тебя. Он ждал этой встречи десять лет. — Ждал ли? — Ну да! Он ведь страстно хотел тебя найти с того момента, как узнал о твоем существовании. Он никогда о тебе не забывал. Покорение Америки последним альбомом было частью его плана разыскать тебя. Да, это оказалось чрезвычайно трудно. Мы не имели ни малейшего понятия о том, как ты можешь выглядеть. Ведь это только сейчас я, с тобой на руках, догадался, что имелось в виду под хромосомной мутацией и всем остальным. Это чудо, что ты здесь, сегодня. Рядом со мной. И так близко, — его взгляд зажегся мольбой с изрядной примесью желания. Руки начали ползти по моему телу вниз, к джинсам. Юрки медленно прикрыл глаза, и его губы начали вслепую искать мои. На лбу у него было написано: «Твое право выбирать, уходить или оставаться. Я не держу тебя, хоть и не отпускаю. Хочу, но ничего не требую. Прошу немногого, и ты волен отказать. Мое отношение независимо от ответа не изменится. Я люблю тебя. Очень люблю». Сопротивляться ему, противному старичку… мне не хочется. Возможно, из-за болезненного желания узнать, что значит быть любовником любовника Кирсти. Или, проще говоря, быть на месте Кирсти. Кроме того, тёмная готичность Юрки, даже с приставкой «псевдо», меня всегда притягивала. Он мне нравится. Его голос. И объемистый ком в штанах из манерного клипа «Gothic style». Я уверен, что это не свернутый носок. Но надо проверить точно. «Заявляю в истерике, что тебе башню сорвало!» Миокард, мой рыцарь печального образа… лучше присоединяйся. Я же просто в шутку. Всего один знак благодарности в обмен за правду всей моей жизни.

* * *

Я упивался мокрым поцелуем старого рокера и томно перехватывал его руки, не позволяя стаскивать с себя рубашку, когда дверь в комнатенку неслышно отворилась и я услышал знакомый зычный ор Сеппо Вестеринена: — Вот вы где, засранцы! Юрки, я не сомневался, что ты найдешь это юное дарование и сразу же захочешь трахнуть. Прекращайте порнографию, концерт начинается! — Я его обожаю, — весело сообщил мне Циклоп, крепко обнимая и вынося в зал. — Никто не искрит ругательствами с таким удовольствием, как Сеппо. — Я уже заметил, — рассеяно ответив, я жадно вглядывался в сцену, где вырисовывались смутные очертания двух гитаристов Ice Devil — Мижэ Амура и Микко Линдстрёма, о чем-то горячо споривших, судя по жестикуляции. Длинные блондинистые дреды Микко больно кольнули меня в сердце, заставив его подать голос. «Окунувшись в прошлое, ты забыл о настоящем, забыл о Кси. Как ты посмел?!» Я не забывал. Просто заставил себя отодвинуть на второй план. Если я буду все время думать о нём, то точно окажусь в психушке. Время терпит, в Финляндии Ксавьер в безопасности. Позволь мне проволочку еще на один вечер. «Ладно, оправдание фиговое, но я с этим позже разберусь. Между прочим: рядом с тобой стоит Сеппо, а на сцене отсутствует Кирсти. Ты не хочешь ни о чем спросить?» — Сеппо, куда опять делась ваша пропажа? — Ему макияж не понравился. Перекрашивают в срочном порядке. — А до этого где он обретался? Ну, утром, когда исчез… — О, это вообще криминальная история, — Вестеринен тревожно повертел головой и потянулся к моему уху. — Расскажу позже, в спокойной обстановке. Он себе трахалей уже из-под земли выкапывает. Ну всё, глаза на сцену! Толпа народа в клубе внезапно затихла. Как единый организм, затаивший дыхание, и я — его часть… Прямо перед моим носом возникла высокая худощавая фигура, никогда еще не стоявшая так близко (на больших концертах нас разделяло не менее двух метров от барьера, а тут только помост, и если метр наберется, и то хорошо), с микрофоном в полностью зататуированной руке. «Незнакомца» украшала жилетка, снятая (так мне показалось) с менеджера, и брючки, взятые где-то на помойке (были найдены на дне мусорного бака и отняты у бомжа в жаркой схватке?). О башмаках лучше вообще умолчу. Сие творение насмешницы-природы качнуло тощими бедрами, щелкнуло пальцами, заставив голодного беднягу Гаса проснуться (Сеппо поделился со мной интимными подробностями его длительной диеты) и ударить в барабаны. После короткого и невразумительного вступления, когда швабра в жилетке зажгла сигаретку и неудачно стряхнула пепел себе на ногу (мимоходом выругавшись сквозь зубы прямо в микрофон), началась песня, немного напоминающая свадебный марш Мендельсона, но с первых слов, выданных хриплым голосом вокалиста за пение, неожиданно превратившаяся в «In lust & horror». Тут я прекратил мысленные издевательства и погрузился в прерывающееся астматическими всхлипами дыхание Кристиана. Я так люблю его слушать… Кирсти безбожно фальшивит, сбивается на козлиный визг, орет чего-то там время от времени бессвязно, но я всё ему прощу. За болезнь, благодаря которой я явился в мир. За дурное выражение вечно отсутствующих накуренных зеленых глаз. За надрывные нотки задыхающегося голоса, когда мне кажется, что он умрет до того, как допоет одну несчастную строчку. За беспрестанное хождение по сцене и бесполезную, но упорную борьбу со второй рукой, которую некуда девать после смерти очередной сигареты. Люблю его спотыкающиеся ноги, которым дорого далась бессонница в обнимку с бутылками Jack Daniel’s накануне (и об этом мне рассказал Сеппо). За грязные волосы, забывшие, что такое купание, еще на прошлое Рождество. И за накрашенные губы, отличившиеся только тем, что родились такими пухлыми и бессовестно девчачьими. «Мозг, ты замечтался, как тринадцатилетняя ссыкуха! Очнись, Кристиан смотрит на тебя!» Действительно. Кирсти Лайт поет «Dark funeral of my heart», неотрывно глядя мне в глаза. Наконец-то я встречаюсь с его взглядом. Он смотрит на меня с левой стороны сцены еще какое-то мгновение и начинает подходить на середину. Поравнялся. Сейчас, наверное, пойдет дальше, на правую сторону. Но нет, останавливается. Подходит к краю. Наклоняется, наклоняется… Наклонился. Но всё равно не достает, встал на колени. Что теперь? «Он достаточно низко, чтобы поцеловаться с тобой. Хочешь?» Страшновато как-то. А вдруг у него изо рта… и перегаром? «Ну здравствуйте, бллин, приплыли! У Юрки не воняло, у Шепа не воняло, у Фредди не воняло, у Кси не воняло, в конце концов. А у Кирсти воняет?!» Но он же нечистоплотный всегда был! Вспомни статьи в прессе. Может, у него и вши есть… «Кошмар… кошмар! Это полный провал! Всю жизнь мечтать о мерзавце Лайте, склоняться в его пользу в споре о Кси, днями не спать, умирая от страсти, старательно посещать все концерты, обклеивать весь дом, включая туалет, его постерами и скупать все существующие и несуществующие версии альбомов, а теперь отказываться целоваться?! Из-за каких-то дрянных публикаций столетней давности в Hellhammer?! Всё, Ангел, я увольняюсь!» Не уходи, противный! Я… я постараюсь. Но если меня стошнит…

* * *

Ищущие глаза Кристиана светились недоумением, обидой и непониманием. Его мышцы устали от неудобного согнутого положения, колени остро врезались в помост, кроме того, гитарное соло Линдстрёма заканчивалось. Он уже разочарованно переводил взгляд в сторону, в поиске лица, которое не откажется от предложенной невиданной чести. Но я пресек попытки встать и отойти, обняв его за шею одной рукой, и приник к его губам. Микрофон выпал из разжавшихся пальцев, а сам фронтмен Ice Devil к несказанному удивлению зала спрыгнул со сцены. Его свободные руки обвили вторую швабру, то есть мою хрупкую талию, и немилосердно вжали мое тонкое недокормленное тело в него. Больно. Однако возбуждает. Послушно разжимаю зубы, подчиняясь бешеному натиску, и с плохо скрытым восторгом ощущаю внутри его жадный шершавый язык. В хриплом дыхании перегара не было, нашелся только запах сигарет, я обожаю их. Оно жжет меня, заставляя раскрываться все сильнее, а Крис проникает в рот всё глубже, заставляя меня выгнуть шею, похотливо лижет мой язык и мокро блуждает по губам, долго, непрерывно. Да, ты любишь целоваться… Линдстрём успел трижды сыграть один и тот же соляк, заполняя неудобную паузу, когда Сеппо грубо толкнул Кирсти в бок, поднял и сунул под нос микрофон. Тот помотал головой, получил жестокий удар по заднице, со вздохом выпустил меня из объятий и шепнул на прощание: — На бэкстейдже. Через час. Я хочу тебя, бэби… Огорошенный этим признанием, я не заметил, как он отошел. «Ну что, предел мечтаний? Трахнуться с Крисом и умереть». Ехидничай, ехидничай. Может, это у него такая отвратительная манера шутить. «Ага, конечно, значит, это не тебя он только что раздевал взглядом и трахал языком». Уйди! И дай послушать песню! «То не уходи, а теперь уйди. Ты определись, что тебе надо!» Правда. Мне нужна только голая правда.

* * *

Концерт продолжался, но я уже почти не обращал внимания на музыку. Смотрел на Кирсти, который пел «Twilight», чему-то улыбаясь, потряхивал головой и прекратил курить. Должно быть, наконец-то нашел применение для пустующей второй руки… — Ангел, пошли отсюда! — передо мной возник Алекси, и таким злобным я его еще не видел. Мгновенно скроив скорбное личико (оно умасливало еще и не таких гадких гномов), я прошептал с наигранным испугом: — Не могу, даже если бы и хотел. Три разных человека назначили мне по окончании выступления встречу с Кристианом Лайтом. — Неужели?! И кто же? — Его менеджер Сеппо, его любовник Юрки и… он сам. — Ну ни фига себе! — Алекси врезал себе в лоб в шоке. — И ты пойдешь? — Конечно! — И не боишься?! — А чего мне бояться? Кирсти хочет меня сожрать с потрохами, Юрки, кстати, тоже… в первых рядах. Надеюсь только, они из-за меня не передерутся. — А было бы неплохо… — пробормотал Риппер, глядя в сторону. — Я что-то не понимаю. Алекси, ты конечно извини, что спрашиваю, но Кирсти и есть человек, которого ты собрался с моей помощью?.. — Да. Его. Ненавижу. Хочу грохнуть. Удивлен? — Не особо. Точнее, совсем нет. Я уже и сам сообразил, что ты ненавидишь ледяного дьявола. Интересно узнать, почему? — Почему?! — Алекси зло усмехнулся и показал мне рукой на зал. — Ты видишь всех этих людей? Они его обожают! Они молятся ему! И каждый хочет, чтобы этот прокуренный алкоголик вошел в его жизнь и остался в ней! Они его рабы! — К слову, о прокуренном алкоголике — на себя бы посмотрел! — Лапси, я ни на что и не претендую, — он скривил губы и отвернулся. — Я такой же алкаш, как и Кирсти. Но тем не менее зал, и не только этот зал, принадлежит ему, а не мне! — Есть такие понятия как харизма, пиар, деньги и ослиное упрямство. К ним в довесок в данном случае шли отбитые зеленые глаза, кожа, кости и астма, несколько блоков сигарет и диктофон для записи сочиненной лирики. А, я забыл еще четырех алкашей в придачу, толстенького, тоненького, длинного и лохматого. Студия в Америке присоединилась последней, там эта пьяная компания спаяла свой пятый по счету альбом. И что получилось? Группа Ice Devil, виновная в порабощении нескольких миллионов юных и не очень умов. А что можешь предложить ты? Алекси предложить ничего не мог по той простой причине, что провалился сквозь землю. Наверное, ему надоело слушать мои нудные рассуждения. Я решил плюнуть и забыть о нем, но, рассеяно проведя рукой по карманам, обнаружил исчезновение одного пистолета. Мгновенно парализованный ужасом, я чуть не грохнулся на пол, но меня поддержал Сеппо, по-прежнему торчавший рядом и обеспокоенно спросивший: — Ангел, ты чего? — Уберите… уберите Криса со сцены! — Ты рехнулся?! Зачем? — Его сейчас убьют! В зале психованный идиот с пистолетом, готовый на все! — Твою мать… Я не могу ничего сделать, люди заплатили деньги за шоу. Да и вообще: ты представляешь себе его внезапное исчезновение со сцены? Он же поет… бля, как ее… «Play dead»! Да еще и в самой середине! — Так Кирсти и сыграет в мертвяка, если вы его сейчас же не сотрете с прицела! — Чтоб он застрелился, твой псих гребаный… — проворчал Сеппо, делая знак Крису подойти. К нам подбежали несколько фотографов и окружили с трех сторон, чтобы отрезать от жадных рук оголтелой толпы. — Если можешь уговорить его уйти со сцены, дерзай! Я базарить с ним не буду, еще отлупит… — Кто бы говорил, — насмешливо вмешался Кирсти, показывая ему язык, присел на корточки и посмотрел на меня несколько голодными глазами. — Еще поцелуйчик, бэби? — Нет. Вали-ка со сцены, и как можно быстрее! — Почему? Тебе не понравилось мое пение? — Лайт обиженно выпятил нижнюю губу. Я чуть не прыснул, вспомнив, что в подобных случаях делаю то же самое. — Наоборот, дорогой. Но за тобой пришел один ненормальный с пушкой. Он убьет тебя, если ты не прекратишь выступление. — А откуда у него оружие? — с искренним удивлением поинтересовался Крис. — При входе строгий фейс-контроль, даже брелочные ножи отбирают! — Пистолет он стащил у меня, — признавшись, я виновато глянул на вытянувшееся лицо Сеппо. — Вы так и не удосужились спросить, кто я. И провели меня в зал, даже не подозревая, что я могу быть опасен. Между тем того психа зовут Алекси Хаутта, и он пытался нанять меня, чтобы убить Кирсти… тебя, то есть. Но выяснив, что я неравнодушен к тебе, просто внаглую спер у меня один из пистолетов. — Один из?!.. — у Кирсти натурально округлились глаза. — Ага, — я полез в различные потайные карманы. — Вот еще мини-винтовка с двойным лазерным прицелом, («Остановись! Где твоя профессиональная шпионская этика?! Нельзя выдавать никому тайну своего оружия! Псих беспечный! Вот приедем домой, наябедничаю твоему крестному, он тебе вставит по первое число…») модернизированная под меня дамская «беретта», наименьший калибр. Обалденная вещица! Вот два самых маленьких «Смит энд Вессона» без глушителей. Глушители в другом кармане… («Игноришь меня, да? Ну посмотрим, каким боком тебе вылезет эта наглая ухмылка».) И вот мой любимый пистолет, сконструированный для меня боссом и названный моим именем. В «эйнджеле» платиновый корпус, он очень маленький и для своих размеров тяжелый, но мне это как раз и нравится. Удобно лежит в руке. Большая дальность выстрела, правда, требует очень точного прицела, потому меня сразу же снабдили… вот этим электронно-оптическим шедевром, — я сдвинул за правым ухом мелкий рычажок на крошечном чипе, и на правый глаз мне опустился экранчик девять на девять миллиметров. Прозрачный провод, на котором он крепился, был почти не заметен на фоне волос. — Я пришел в полной экипировке неспроста, у меня в Хельсинки дело. А лицензия на всё это оружие официально выписана моей корпорацией. Сеппо еще в середине пояснений лишился дара речи, а Кирсти выдал почти не дыша: — Ты… киллер? — Я влюбленный киллер. Отойди, — блеснула простая и страшно гениальная мысль. Прикинув высоту (около полутора метра), я без разбега сделал сальто и вскочил на сцену. Подманивая к себе Криса взглядом, развернулся лицом к залу и вытянул пистолет. Почти незаметное движение, которым я кого-то недвусмысленно как бы трахаю, и вот, обожаемый зеленоглазый курильщик обнимается, безобразно вжимаясь в меня сзади и запустив блудливые руки прогуляться в мои джинсы в районе ширинки. Мне все равно, что это дико, гадко и непристойно и происходит на глазах у всех зрителей. Они пьяны, обезумели к четвертому часу музыкального угара и только рады происходящему на сцене. Главное, что я закрыл Кристиана собой, а теперь нарушу свое яростное обещание, данное Сеппо, беря в руки микрофон. Последний припев «Play dead»… надеюсь, у меня получится. И тяжелое прерывистое дыхание Лайта как нельзя лучше поможет концентрации: все-таки с надрывом петь его песню, одновременно разыскивая в толпе Алекси и целясь в него — дело не для неженки с голубыми перышками в заднице. Или я не прав и ангелы не такие?

* * *

…Уф, все удалось блестяще. В начале композиции «Vampire freak», замыкавшей концерт, я заметил Риппера во втором ряду и ранил выстрелом в шею. Он свалился парализованный. Полагаю, я повредил ему спинномозговой канал. Но пусть радуется, что жив остался. Надеюсь, ему шустро вызвали «скорую» и она приедет до того, как он испустит последний дух. Едва Сеппо кивнул, давая понять, что можно смываться, я влился обратно в зал, пробился к психу и с трудом отнял свой пистолет: его рука оцепенела, сжавшись вокруг приклада. После чего меня немедленно сгребли в охапку и доставили в небезызвестную комнатёнку за сценой. Я не успел сообразить, в чем подвох. За спиной щёлкнул замок, а рослый амбал, который меня притащил, забросил мое изрядно уставшее тело на диван, прямиком в объятья обнажённого Кирсти.