Девятая Парковая Авеню

****** Часть 4 — D.E.A.D. ****** (Destroy Enforce of Absolute Darkness — Разрушительная Сила Абсолютной Тьмы)

«Анджело, где ты?!» Не знаю. А где ты? «В твоей груди. Пока ещё. Что с тобой?» Не знаю. Ничего не знаю. Меня нет, вышел за хлебом и не вернулся. «Выйдешь из транса?» Не хочу. Кси переспал с МОИМ ледяным дьяволом. Изменил мне. Если я вылезу из транса, то прикончу обоих. «Но ты не можешь вечно находиться в подкорке!» Это мое подсознание! Что хочу, то и делаю с ним. И почему это я не могу остаться здесь навеки? За хлебом ходить весело и приятно. И безболезненно. «Как минимум это глупо. Ты проявляешь недостойную слабость. Хотя… как хочешь. Если тебе пополам, пусть Кристи, или Кирсти, не знаю, как правильно… без боя забирает Ксавьера, трахается с ним до полного посинения, опустошения и изнеможения. И вообще. Живет и спит с ним долго и счастливо. А ты не узнаешь увлекательную историю, как и почему боженька столкнул их лбами в этой без преувеличения тесной финской деревне». Бллин. Ты сыплешь мне соль в уксус! И хлеб какой-то несвежий подсунули… «Ну я же знаю, кибермозг, как растормошить тебя и превратить в воинственного демона. Но пистолеты не тронь, ладно? Только секса с трупами нам не хватало для полного счастья».

* * *

Резко вдохнув какой-то гадости (нашатырь, чтоб мне пусто было!), я закашлялся и приоткрыл веки. Чтобы тут же их закрыть: на меня с неподдельным страхом (и страстью) смотрели две пары абсентово-положительных глаз (все четыре на мокром месте). Синхронно ткнувшись мне в грудь (я, по всей видимости, валяюсь на той самой неубранной кроватке Кирсти, а они — ошивались рядом), преступники хором воскликнули: — Бэби, ты в порядке? — Нет. Пустите, — я рванулся с трахоложа, но меня отбросили обратно. Четыре руки вцепились в мое тело, а Кси взмолился: — Ангел, выслушай! Мне столько всего нужно тебе рассказать… — И слышать ничего не желаю! — Я не спал с Кирсти… — Ложь! — Но это правда… — вмешался Лайт, получил от меня по морде и счел нужным пока заткнуться. — Я не верю тебе, — сухо бросил я, мгновенно успокоившись. — Я не верю вам обоим. — Не верь. Но выслушать ты можешь? — Нет, — я попробовал еще раз вырваться, но Ксавьер ворон не считал. Я прохладно улыбнулся: они плохо представляют, с кем имеют дело. — Мне противно. Ваши грязные руки душат меня… Сконцентрировавшись, я свернулся в комок, разрывая мышцы и себе, и им, а разворачиваясь, что есть силы швырнул тело в воздух. В один момент я уже стоял у кровати, поправляя волосы, а Кси и Кирсти таращились на меня круглыми глазами — проклятый тест на отлично сваренный абсент оставался положительным. — Г-господи! — выдохнул Ксавьер, весь подаваясь вперед. — Такого я еще не видел… — И не увидишь больше. Дорогой, — ехидно сообщил я, тронув его за подбородок. — Я ухожу. Надеюсь, никто не нарушит ваш интим. Пока, Кирсти… — я нежно провел пальцами по его губам. — Твой клон был рад знакомству. Я плавно повернулся, очень выразительно вильнув бедрами, и пошел из квартиры. «Что ты творишь?! Сумасшедший! Ты же потеряешь обоих!» Спокойно, дурачок. Или дурочка… Тебя даже обозвать толком нельзя, бесполый миокард. Смотри и бойся. Я сосчитать до десяти не успею, как они… — Ангел, Ангел, стой! — по лестнице за мной мчался Кси, как был, то есть нагишом. — Елки, да постой же!.. — он отчаянно перемахнул через пять ступенек, не удержал равновесие и кубарем полетел вниз. «Мамочки!» Мне пришлось фактически лечь, чтобы поймать его, падавшего с верхнего пролета. После такого подвига ни о каком равновесии с моей стороны тоже речи не шло, но, по крайней мере, я не покатился вниз, а всего лишь грохнулся на спину, крепко прижимая своего спасенного детку. Кси распластался на мне, незаметно прилипая всем телом, и горько заплакал, уткнувшись личиком в мои растрепанные волосы. — Энджи, — всхлипывал он, трясь мокрым носом об мое ухо, — если я утрачу тебя… опять… мне не жить. Я уже пытался. Последовать… твоему примеру. По дороге в Финляндию. Но стюардесса помешала. И Шейла тоже, — он смущенно показал мне еще незажившие рваные порезы на тонюсеньких запястьях. — А сегодня утром. Я опять пытался. Бросился под автобус. Оранжевый такой, с чёрными полосами. С надписью «Jägermeister» на боку. Подумал, что водитель не успеет притормозить. А он просто вывернул руль и заехал на встречную полосу. Образовалась пробка. И крупная авария. Но мне было плевать. И тут из автобуса выскочил кто-то. Изрыгнувший маты… твоим голосом. Поднял меня, заорав что-то еще в лицо по-фински. А потом зачем-то поцеловал. А я был в шоке. От него. От всего. И от того, что он привел меня к себе домой. Я настолько потерял способность соображать от его лица, от ужасно низкого хриплого голоса, от жестов… его… твоих… что он ухитрился меня раздеть, свалить в кровать и… — И трахнуть. Понравилось? — Нет! То есть я говорю «нет» в том смысле, что он меня… Ничего он со мной не сделал. — Да брось, Кси! Ну признай это, я что, не пойму? Крис на то и Крис, чтобы трахаться всю ночь и утро напропалую… — Я сказал — НЕТ! — его нежное личико исказилось самой настоящей яростью. — В памяти еще слишком свежа! Ночь в Аризоне! Где меня… изнасиловал бывший друг моего отца! Чтобы даваться кому-то в руки для секса! — он потупился и добавил притихшим голосом: — Защищаясь, я… укусил Кирсти за… — Что, серьезно?! — я подавился хохотом почти против воли. — Укусил его за член?! Сильно? Он кивнул, страшно засмущавшись, и вытер покрасневшие глаза. Потом сунул нос мне подмышку, как тот маленький котенок, оставленный мной в отеле, и притих словно в ожидании приговора. А у меня внутри поднималось море нежности, грозившей перелиться через край. — Значит, ты не дал ему потрахаться? Он помотал головой и для пущей убедительности показал поднятый средний палец. Потом сунул ладошку обратно мне под талию. Я продолжил допрос: — А хотел? Кси вытащил голову из укромного убежища, одарил меня долгим и напряженным взглядом (судя по всему, его разрывала внутренняя борьба, вот только между чем и чем?) и робко выдал: — Я хотел тебя. Не его. И… — каких мук стоило ему каждое слово, не передать! — …сейчас. Тебя хочу. Очень хочу. — Но я же едва не убил тебя! И твой отец… Он отмахнулся от этих слов так раздраженно, словно я нёс какую-то чушь: — Ангел, знаешь ли ты, почему я выстрелил в тебя в ту ночь, когда сбежал? Не из мести за смерть Максимилиана, а потому… — он запнулся, опять смущаясь, — что ты. И он. Там, на полу… в папиной спальне. Ну ты помнишь? В ночь нашей встречи. Ты прям горел в пожаре его страсти. Я видел по твоему выгнутому подрагивающему телу. По закушенной губе. По запрокинутой назад голове. По призывно раздвинутым ногам. Извини. Ты готов был ему отдаться. Я застал вас врасплох в самый критический момент. Ты застыл во всем блеске этого желания. Ты был так красив, что у меня подкосились ноги. Да, я упал вовсе не потому, что изумился или испугался, а потому, что мгновенно втюрился в твои изгибы, в чудесную, в неземную плоть, которую ты предлагал. Меня прошило этой красотой, распутством, дерзкой бесстыдной обнаженностью. С первого взгляда. И я заревновал. Заревновал так страшно, что был почти рад, что ты застрелил папу. И безумно счастлив, когда понял, что вы не встречаетесь, он тебе не любовник… а просто задание. Жертва. Но я до сих пор ненавижу тебя за то, что тебе было хорошо в его объятьях. Я сам… ужасно захотел тобой обладать. И с горечью понимал, насколько это невозможно. Я всего лишь маленький мальчик, а ты… Под твоими ногами валялись тысячи таких, как я. Взять хотя бы Фреда Ламарка. — Откуда ты знаешь Фредди?! — Ох, Энджи, да мы же учимся в одном компьютерном классе! Учились… Он не признался тебе? Ну разумеется. В общем, он часто впадал в нервно-озабоченное состояние, рассказывал о неком шикарном друге своего отца, все время называл его Ангелом, а я подтрунивал над Фредди, типа он педик, да еще и извращенец какой-то. Втюрился во взрослого мужчину, да так безумно, что придумал ему такое прозвище — Ангел. Господи, я ведь еще не знал, что это — сохнуть по кому-то… Сохнуть по тебе. Не знал, какой ты… классный. И не похожий на всё и всех мужчин, виденных мной раньше. Долгое время я честно полагал, что влюблен в Рашель. Она оказывала мне такие знаки внимания… Однажды вечером, приехав в гости ко мне домой, она разделась до прозрачного белья и танцевала. А я любовался, как последний дурак. И ни одной толковой мыслишки не шевельнусь в голове, например, припереть ее к стеночке, нагнуть и расстегнуть ширинку. Зато когда я увидел тебя, голого… мне захотелось сию же секунду содрать с себя все шмотки. Стать таким же голым, как ты. И броситься на тебя. Отдаться. Ну или не именно отдаться, не важно, я ведь не разбирался, как и сейчас не разбираюсь, я просто тебя хочу. И в тот момент мне захотелось тебя так отчаянно, что я просто-напросто перепугался. Утром, проснувшись в твоей готической черной постели, я был сам не свой от шока и вожделения. Ты не убил меня, ты забрал меня из отчего дома, ты… даже раздел меня! — немного… и провел рядом со мной ночь. Воображение затопило меня отчаянными картинами того, что я мог бы с тобой сделать, осмелься я протянуть руку и, ну… взять это. Но я же не смел! Я никто, я ничто, еще одна твоя жертва… и я огрызался и молол грубости. Страстно мечтал сбежать и скрыться от твоих пронизывающих глаз. Мне даже рана не мешала, то есть боль в руке не могла от тебя отвлечь. Я пополз в душ, еле-еле остудил тело от неистового желания, но затем, неумолимо притягиваемый, пошел тебя искать. Сдержать порыв влезть в твои волосы было невозможно. Я тогда чуть не проговорился обо всём, что бушевало внутри, но ты сам помог мне прикусить язык. Потом я пил какао. А потом был какой-то чёрный провал. — Я подмешал тебе галлюциногенного снотворного, чтобы без последствий вернуть домой. — А-а, теперь понятно. В общем, в башке всё убилось и перепуталось, и тело почему-то болело, рука, плечо, ключица — болели пуще прежнего. Но я помнил. Четко помнил, как люблю тебя. Следующим было похищение. И самый жуткий день в моей жизни, в компании с Бэзилом. Мы были давно с ним знакомы, он часто захаживал в гости к папе. Привозил мне подарки. Носил на руках. Целовал в щеки, изредка как бы невзначай в губы, царапая щетиной. Но я и не предполагал, что на самом деле он хочет от меня… — Ксавьер зажмурился на мгновение. — Короче, не важно. Ослепительным видением в ночи пришел ты и спас меня от него. Я был с тобой не слишком любезен, но… просто не знал, как вести себя иначе. Ты совершал один невероятный поступок за другим, без логики, без связи между, было совершенно непонятно, за каким хреном тебе всё это надо. То убиваешь папу, то убиваешь меня, а то спасаешь, еще и два раза подряд. Предположить, что я тебе внезапно дорог и для чего-то нужен, я опять-таки просто не смел. Это было бы слишком хорошо и идеально в жизни, где нет ни справедливости для обиженных, ни защиты для слабых. Поэтому после недельной лихорадки, когда Рашель вырвала меня из когтей ужасных кошмаров о Бэзиле и в воздухе абсолютно четко прозвучало твое признание в любви… я подумал, что ты насмехаешься надо мной. Чтобы ты, воплощенное совершенство — тот, кого про себя я назвал секс-символом с самой соблазнительной фигурой и таким лицом, что плакать постоянно хотелось — и полюбил меня! Меня. Тощую треску с волосами из крученой соломы. — Что? Кто тебе такое сказал?! — я воинственно вскинул кулаки. — В классе. Меня еще обзывали ободранным котом. Из-за цвета глаз. Котом со свалявшейся шерстью. А еще трупаком. Зомби. Из-за цвета никогда не загорающей кожи. — Сраные гаденыши! Да что они могут понимать в красоте?! — мое сильнейшее возмущение заставило Кси улыбнуться. — Потом ещё поругаешься, давай я договорю. В общем, я тебе не поверил. Видел, правда, как горели твои несравненные глаза, но думал о том, какой из тебя непревзойденный лицемер получился. Вспомнил, как ты сгорал в похотливых руках папы. Ревность вскипела с новой силой. И когда ты сунул мне пистолет, в первое мгновение я действительно намеревался тебя убить — выстрелом в лоб. А потом подумал, какой я размякший баран. Как хочу коснуться твоих губ, как хочу вжаться в твое тело, как хочу, чтобы ты меня раздел, смял и… — он начал задыхаться, судорожно обхватывая меня бедрами. — И не сумел убить. Ранил. И чуть не сошёл с ума от страха, что ты все-таки умрешь. Твой повар свидетель, как не хотел я тебя отдавать врачам. Я спрятался в больнице, ожидая окончания твоей операции, и вздохнул спокойно лишь тогда, когда подслушал, что ты вне опасности. В твою палату наехала куча народа, медсестры пачками ходили на тебя любоваться. Я проклинал их всех вместе взятых и ревновал к каждой в отдельности. Я мучился сколько-то там дней. Пока не выдержал и не съездил домой, порылся и нашел в подвале в папиных запасах усыпляющий газ, что-то вроде белой дымовой завесы. Когда вернулся, в панике узнал, что ты перерезал себе вены. Как можно незаметнее я подбросил открытый баллончик в карман медсестре, посланной сделать тебе перевязку. И стал твоим безраздельным властелином ровно на полчаса. — Так это был не сон?! Меня все уверяли, что ты приснился… — Нет, сон снился как раз им. Сначала ты, конечно, заснул вместе со всеми, но я разбудил тебя. — А почему ты сам не засыпал? — Не знаю. Принял антидот. И тебе дал. А может, сам не принял. Не помню, не важно. Ты был виной тому, что я вообще не мог спать ночами. Подцепил какую-то гадскую простуду, шляясь по больнице. Как страшно я возбудился после перевязки твоих вен, когда раздел тебя и лег сверху, не могу выразить. Меня аж тошнило, и голова слегка кружилась от похоти. Я долго не мог сосредоточиться и вспомнить, что я вообще делаю на твоем теле. Но было так хорошо… приятно лежать, ощущая, что ты оплел меня своими ногами. В белом тумане мы как будто остались одни в целом мире. Но ты почему-то не желал мной овладеть. Не хотел близости. Преодолевая страх и смущение, я пытался тебе сказать, как хочу этого, но… мое время кончилось, газ рассеивался, все просыпались, надо было убегать. Я даже не успел тебя толком поцеловать и умчался домой, на Девятую Парковую авеню. Там я убедился, что ты не соврал и меня хотят поймать. Злоумышленники перевернули весь дом вверх дном. Кто-то из них и нашел папин дневник. Когда охотников сдать меня резко поубавилось, я от нечего делать сел и прочитал этот старый потертый журнал. Черт бы меня побрал! Как я жалел, что не выкинул его сразу, как взял в руки! Но узнав то, что узнал, я не мог уже от этого отмахнуться. Да, была возможность всё скрыть, промолчать, выкинуть-таки дневник, закопать, захоронить… но я же ЗНАЛ! Знал, что сделал с тобой этот грязный выродок. Мой отец. И я рыдал. Целыми часами рыдал, не в силах остановиться — от одной мысли, что ты рано или поздно все узнаешь. И даже если и правда меня любишь, твоё чувство умрёт. Ты возненавидишь меня, его испорченного сына. Я не хотел тебя обманывать. И затаился в ожидании, что ты, наверное, сможешь меня найти. Кроме того, убедившись в том, как ловко спрятался, в глубине души я был уверен, что только если любишь, ты меня найдешь. И ты нашел. Вынул меня из духовки. Как я был счастлив… и несчастен одновременно. Осознавал, что наступил самый страшный и переломный момент в моей такой короткой жизни. Было горько и невыносимо лишаться твоей любви. Я ощутил ее, твою искренность и страстность, в поцелуе, который ты мне подарил, едва разбудив. Я упивался им. Упивался тобой. И едва сдерживал слезы. Ведь все исчезнет в один миг. И я, как Золушка, останусь со своей разбитой тыквой и связкой серых мышей. А мой прекрасный темноволосый киллер-принц пронзит меня насквозь острым взглядом ненавидящих глаз. Эта пытка выше моих сил, потому я предпочел расстаться с тобой до того, как ты узнаешь правду. Мука, написанная на твоем лице, была все же лучше, чем гримаса отвращения. И она стала последним, что я запомнил, садясь в самолет. А дальше следовал сплошной кошмар — для всех вокруг. Кровь, крики, шарахавшиеся в ужасе люди… Но невозмутимая финская физиономия стюардессы подействовала на меня успокаивающе, как ни странно. Потом было недолгое знакомство с телефонным справочником Хельсинки, любезно предоставленным мне в аэропорте. Я позвонил Шейле, с которой виделся шесть лет назад совсем ребенком, и очутился в относительно спокойной семейной обстановке. Меня напоили горячим шоколадом, напичкали успокоительными таблетками, со мной носились… обещали три раза показать доктору, вызвали его, плакали вместе со мной, утешали, снова плакали и опять носились как с ребенком малым. Убеждали в полной безопасности. Я кивал и соглашался. Улыбался через силу. Казался смирным. Но эта иллюзия рассеялась к ночи. Когда мое горящее в лихорадке тело — от простуды или от пока не зажившей раны, не важно — припомнило тебя, затребовало тебя с новой силой. Его нельзя было успокоить ничем. И пришлось опять звать на помощь нож, вымещать на венах всю мою ярость, и злость, и беспомощность, и непреходящее горе, тоску по тебе. Бедная кузина натерпелась страху за ночь, когда я мог десять раз умереть, дорезав свои многострадальные запястья. Следующий день я провел как в пыточном застенке. С меня не спускали глаз все: родители Шейлы, она сама, ее десятилетняя дочь Мирьями и остальные родственники. Пытались расспрашивать о причинах суицида и моего бегства из Америки. Сначала деликатно, а потом с напором. Я упорно отмалчивался и отказывался есть. Потом понял, что свободы таким образом не добьюсь, заставил себя поужинать и с содроганием ждал новой ночи. Спрашивал себя, смогу ли ее пережить. Пережить-то пережил, но утром не выдержал. Едва выйдя на улицу, я испытал такое искушение броситься под колеса… первого попавшегося автомобиля. Ну, ты уже знаешь, что дальше было. Потрясение от внешней схожести Кирсти не прошло до сих пор, хотя, пока ты сейчас валялся в обмороке, он успел рассказать о вашем старом биологическом эксперименте, довольно удачном и чуть менее законном. Я… прости, я все равно не верю. Твое рождение осталось где-то за гранью фантастики и моего понимания. Вам точно не соврали, не приукрасили ничего? Но, знаешь, даже после этого рассказа самым фантастическим для меня все же остается твое внезапное появление в спальне у Кирсти час назад. Да я в самой лучшей мечте не мог предположить, что ты полетишь в Финляндию и… за кем? За мной?! — Ксавьер судорожно вздохнул, вытирая мокрый нос. — Последнее, что я хотел бы сказать: фраза «любимый, ты пришел так поздно» предназначалась вовсе не ему. А тебе. Ты разбудил меня, когда влезал в окно (я еще подумал, какого вора принесло в такую рань, когда некоторые люди еще даже спать не ложатся). Потом до меня долетел запах твоих волос. Первым делом я решил, что у меня глюки начались. Но запах с твоим приближением только усиливался, а потом ты включил лампу. И у меня язык отнялся. Мозг отнялся. Ноги, руки, даже жопа онемела в шоке. Я не смел не то что верить, я не… Ты хоть понимаешь? Ты счастье, которое я не заслуживаю. Я хотел подать голос сразу, но дара речи лишился надолго. Шевелиться тоже смог далеко не сразу. Когда ты вышел, я наконец отмяк. Шокированный и медленно безумеющий от волнения. Перелег в более удобоваримую позу, как смог, как подумал, что будет уместно, несмотря на то, где я нахожусь. И ждал с замиранием сердца… твоего возвращения. Ты вернулся… язык снова костенел, потом обратно отмирал, но даже обретя голос, я не знал, что тебе сказать. Ну и выдал эту дурацкую нелогичную фразу, которую ты отнес на счет Кирсти. — Я бы не подумал, что ты обращаешься к Кирсти, если бы ты не лежал посреди его кровати голый! — А ты ревнуешь? — Что я еще, по-твоему, могу делать?! — Ох, Ангел… Я не спал почти трое суток и сегодня утром заснул как убитый, позабыв одеться. А когда был разбужен тобой, слишком переволновался. Так, как никогда не волновался. Сердце почти выскочило. Подумай, до одежды ли мне было, когда я валялся как на раскаленных угольях, кусая губы и гадая, что ты сделаешь, обнаружив меня: убьешь за то, что сделал Макс, или… Тебе, может, давно на меня плевать. Господи, что я вообще здесь делаю?! Ты ведь ясно дал понять, что уходишь… — Кси поднялся, с сожалением выпуская мое тело из объятий, и подал мне руку. Горький и растерянный взгляд. И что-то новое. Суровое понимание и смирение с судьбой. — Я всё тебе рассказал как есть, как и ты тогда, в твоем доме. И так же, как и ты, говорю: можешь мне верить или не верить, это твое право. И твой выбор — уходить или оставаться. Я нехотя принял его руку и поднялся. Стоял напротив него и смотрел не мигая в чистейшие изумрудные глаза, омытые слезами. В них правда больше не было зеленого абсента, того, что я называл алкоголем, туманившим и сбивавшим с толку, не дававшим рассмотреть Кси так, как он рассматривал меня — на ладони. А что я? Со скоростью вялой черепахи я переваривал длиннющий рассказ, заполняя все пробелы ответами на вопросы, которые у меня были. Пока не остался один. Как ни странно, самый важный и решающий. Но сначала я должен рассеять его сомнения по поводу Максимилиана. «Андж, ты не можешь сказать ребенку своего насильника, что у тебя развился стокгольмский синдром. И что ты влюбился в него, перенося жуткое, больное и перекрученное влечение с убитого отца на сына. И что полученная в детстве травма повлияла на тебя намного сильнее, чем моя чистая сердечная привязанность. Вокруг вился десяток привлекательных людей, заслуживающих расположения. А ты остановился на бледном худосочном мальчике, который младше тебя на одиннадцать лет. В чем же ты ему признаешься? Не подведет ли тебя искренность?» Я не открою ему правду, миокард. Пусть будет счастлив и укрыт моей любовью без пятен грязи и ревности. Именно сейчас — я привязан к нему не из-за вечно пьяных глаз Кирсти: они больше не напоминают мне глаза Ксавьера; и не из-за грубейшего насильственного секса, пережитого в восьмилетнем возрасте в объятьях больного ублюдка Максимилиана: меня намертво отрезало с влечением к нему, едва я прочитал, что он со мной сделал, а главное — как обошелся с приемными родителями. — Кси, я не могу тебя ненавидеть за преступление, совершенное другим человеком. Отвлекись от своего отца. Представь даже, что твоя мама ходила налево и ты вообще не от него родился. Меня изнасиловал какой-то подонок. Вдумайся, вдумайся в это хорошенько. Ты. Ни в чем. Не виноват. Грех Макса — это его личный грех. Перед высшим судьей он самостоятельно ответит за него. А это гнусное поверье, что проступки родителей аукнутся на их детях, — полный отстой, я его не разделяю. В крайнем случае могу представить тебе это так, что ты уже заплатил за его преступление. Над тобой надругались точно так же, как и надо мной. Согласись, что ведь не лучше. — Нет, не лучше… — тихим голосом ответил лапочка и опустил голову. — Значит, всё хорошо? Я зря убегал? Ты меня не гонишь? — Всё не так просто. Я послал тебе нечто вроде телепатического запроса, на который так и не получил подтверждения. Фактически, ты мне всё уже доказал. Но существует формальность. Как и в любом другом влюбленном сердце, в моем тоже сидит малюсенькое зернышко сомнения. Ты ведь сначала не поверил, сам сказал. И не сказал, что веришь теперь. А главное, не сказал, что сам… — Я всё понял, не продолжай. Ангел, я наконец-то не боюсь отказа. И не боюсь признаться, — он подошел и обнял меня за шею, грустно улыбнувшись. — Мой путь к этим трем словам, банальным и заезженным, был долгим и трудным. Прости. Пусть будет два. Хорошо? Люблю. Тебя. — Я тоже… я… («Ты меня сейчас на кол посадишь!») люблю тебя. Выпустив чувство на волю, пристукнув не в меру болтливый миокард и ласково поцеловав Ксавьера — сначала, то есть, ласково, а потом взасос — я тут же ощутил неимоверное облегчение и стал деловым: — Что будем делать с ледовым дьяволом? Он там в своей захламленной квартирке спит и видит, как бы трахнуть… и меня, и тебя. Лапочка тоже облегченно вздохнул и скроил лукавую рожицу: — А ты больше не собираешься его убивать? Тогда пусть сам решает, готов он покуситься на тебя без боязни, что я огрею его по голове тяжелым микрофоном из его же запасов, или нет. Ты удивлен? Я не в состоянии ревновать сейчас, ведь он фактически спас мне жизнь, сохранив до прихода тебя. Но я подумаю о ревности завтра. Если захочет, пусть попробует пожить с нами. А если нет… нам и вдвоем, по-моему, будет хорошо. Но в этом случае — больше никому я тебя не отдам. У него ровно один шанс на мою милость, — он посмотрел на меня со слабо разгорающимися воинственными огоньками в сладких абсентовых очах, вот снова они захмелели, туману напустили. Миокард хлопнулся в обморок, а я заполучил горячее волнение всюду, где можно и нельзя. — Тогда пойдём, мой принц-наследник денежной империи, выразишь Кристиану, мать его, Лайту свою высочайшую волю.