Девятая Парковая Авеню

****** Часть 4 — D.E.A.D. ****** (Destroy Enforce of Absolute Darkness — Разрушительная Сила Абсолютной Тьмы)

Кирсти очень удивился увидеть нас такими счастливыми: — Кси, как тебе удалось его умаслить? — У меня язык почти отсох вешать ему лапшу на уши, — смеясь, ответил Санктери-младщий. — Никогда еще столько не разговаривал… Короче, у нас есть шанс. Я останусь с Ангелом. И попробую с ним ужиться. А ты что собираешься делать? — Я думал об этом, пока вы отсутствовали. Думал о Юрки. И так и не определился. Беда в том, что я не знаю, какое он для меня имеет значение. Мы были вместе слишком долго, я устал и… И я не понимаю, что чувствую к каждому из вас. — Слушай, Ангел, — личико Кси стало страшно серьезным. — Говоря откровенно, в острой мешанине чувств, которые я к тебе испытываю, я не знаю, что конкретно преобладает. Я могу свободно сказать, что люблю тебя, но я по-прежнему не готов к последствиям этих слов. Может, я еще слишком мал. А может, это что-то другое. Я никогда еще ни с кем не встречался, ну… по-настоящему. Не имел отношений. И не испытывал серьезных чувств. Я немножко боюсь… потому что не знаю, как это — делить с кем-то дни и ночи напролет. Мне, откровенно говоря, рановато о таком думать, да? Но я хочу. Хочу попробовать. Ты слышишь меня? Ты понимаешь? Я лишился отца и матери, я вижу в тебе свою новую семью и перспективу. С тобой я хочу жить и взрослеть в своем темпе. В любом случае я не в одном положении с Кирсти. Я свободен, насколько могу быть свободен будучи в розыске, и свободен выбирать, что хочу с собой делать и как поступить. Теперь твоя очередь. Ты себя знаешь? Можешь с твердостью алмаза сказать, что я твоя судьба, с которой ты, возможно, промучаешься всю свою жизнь? Тумбочка между кроватями — это, конечно, тоже вариант, но… понимаешь, после всего, что было пережито с тобой и без тебя, я хочу быть уверенным в завтрашнем дне. Если есть сомнения, лучше вовсе не начинать и не обещать. Что скажешь? Ксавьер ошеломил меня. Едва ли я связал бы какие-нибудь слова в предложения серьезнее и правильнее, чем он. И если он думает ровно так, как объясняется — он уже взрослее меня. Я собрался и собрал всю честность в кулак. — Я хочу, чтобы вы оба остались со мной. Но себя я почти не знаю, не копался, не изучал. Моя жизнь слишком горька и изломана. Я был мертв, я был сожжен… и кто-то заставил меня восстать из пепла. Это был мой крестный. Его стараниями я воскрес. Но всё-таки не дышал. Дышать меня заставил ты, Кирсти. Твоя музыка. Твой голос, рвущийся будто из глубины моей собственной души. Я задышал. Но все еще не жил. Ксавьер… Ты, именно ты заставил меня вгрызться в шею самой жизни, заставил почувствовать ее вкус, ее ошеломительно бьющийся пульс, ее яркий цвет и жгучий запах. Ты вырвал меня из затхлого оцепенения, из замкнутого круговорота ненависти и мести, заданий и заказов, тренировок и убийств… новой и новой крови, за которой онемение пульсов и пустота. Я больше не хочу сеять смерть. Но чтобы научиться сеять что-то другое, мне понадобится не один час и не один день. Также я… осознаю, что треугольник — неустойчивая фигура. Одна вершина рано или поздно падет. Кто-то один все время будет лишним. Кто-то другой будет ревновать. И кто-то третий будет сильно страдать от невозможности разорваться. После всех выложенных вами соображений я боюсь говорить, что мы можем жить вместе. Остаться должна пара. Но выбирать между вами я не могу. Я слишком сильно исстрадался по вам обоим. И я предлагаю провести два эксперимента на определение нашей верности и постоянства наших чувств. Первый займет минуту. Второй — намного больше, месяц или два. Вы хотите попробовать? — Да, — отозвался Кристиан. — Колись, что ты там задумал, — велел Ксавьер и растянулся на постели. — Я вижу на столе закупоренную бутыль шампанского. Крис, какой оно древности? — Свежее! Купил сегодня, для Кси, но по назначению так и не использовал. — Отлично, — я открыл бутылку с негромким хлопком, разлил шампанское в три бокала и продолжил: — Слушайте сюда. Сейчас вы отвернетесь и я подсыплю в один из бокалов цианистого калия. Потом отвернусь я, а вы эти бокалы хорошенько попереставляете по столу, перепутав между собой. Уровень шампанского в каждом я сделаю совершенно одинаковым, так что отличить будет невозможно. А потом мы выпьем. И кто-то из нас автоматически отпадет. И произойдет это исключительно по воле Божьей. Повисло молчание. «Ты хочешь убить? Их?! Ты?! который только что на словах отказался сеять смерть?» — Если яд достанется тебе, Ангел, я покончу с собой, — в конце концов выдавил Кси, бледнея. — Я тоже, — поддержал Лайт. Его лицо закаменело в одном выражении. — Вы можете предложить что-нибудь другое? Поскольку они не отвечали, я достал платиновый пистолет, открыл его и вытащил из магазина одну пулю необычного красного цвета. — Отворачивайтесь, — разломав капсулу (а это была именно медицинская капсула, вовсе не пуля), я вылил в избранное шампанское несколько желтоватых капель. — Теперь ваша очередь. Переставляя бокалы, они о чем-то шептались, потом позвали меня за стол. — Ну что… — мрачно сказал финн, не меняя лица. — Пьем? — А ты передумал? — Ксавьер смотрел на него сквозь шипящую пузырьками жидкость. — Нет. Твое здоровье, Ангел, — легонько стукнувшись об мой бокал, Кирсти выпил всё до последней капли, следя краем глаза за моей реакцией. — Твое здоровье, — эхом повторил Кси и тоже выпил до дна. «Доволен, бля?» — Это ужасно… — пробормотал я и отодвинул от себя шампанское. — Что ужасно? — с любопытством спросили они, не в унисон, но почти. — Ваша преданность. А если бы я действительно налил цианистого калия?! — Так ты… — Олухи вы мои наивные! Неужели вы всерьез думаете, что я мог вас убить собственными руками? — Но так нечестно! — возопил Кси. — Зачем мы тогда смешивали шампанское?! — Простите, ЧТО вы делали? — Мы потихоньку слили всё в один бокал, — пояснил Кирсти, — а потом обратно разлили по трем… — Потому что не в состоянии тебя лишиться и решили: если помирать, так вместе, — подхватил Ксавьер и глянул на меня с неистовым, преступным обожанием. — Это ярче и драматичнее, чем в итальянской опере. — Господи, да вы вообще без тормозов! — Стараемся… — скромно протянул Кси и бросил пустой бокал на пол. — Второй эксперимент теперь отпадает? — Крис явно надеялся на положительный ответ, но я его огорчил. — Нет, он гораздо серьезнее.

* * *

Втроем мы поселились в моем отеле, где я снял новый номер, большой и шикарный люкс. Тридцать дней мы не будем выходить на улицу, будем видеть только друг друга (обслуживающему персоналу я велел провизию оставлять под дверью), спать на одной постели, и самое главное: они не будут со мной трахаться. Трахаться друг с другом я, как последняя хитрая сволочь, им не запретил. А я, кроме выше перечисленного, буду вести журнал наблюдений, втайне от них. Эксперимент прост как пара валенок. Если трое мужчин выживут в четырех стенах, запертые без друзей и родственников, без новостей и без свежего воздуха, если они не сойдут с ума и не перебьют друг друга, если их не настигнет скука в неизменно тесном обществе — они действительно хороши вместе и им можно дать шанс. Итак…

------------------------------------------------------------------------------

День первый Я спал на другой кровати. Не выдержал и перелег на нее после целого часа их полупьяных приставаний. Кси надрался даже больше Кирсти. Бедный ребенок. День второй Ксавьер долго и жалостливо просил прощения. Его мучило такое похмелье, что я не мог отказать. Вечером никто не пил, ночь прошла спокойно, но: Крис подглядывал за мной в уборной. Что такого он надеялся заметить, чего еще не видел? День четвёртый Как и вчера, ничего. Все чинно сидят, обрабатывают пилочками ногти, мажут их черным лаком, позаимствованным у Лайта, слушают музыку и кушают бананы. Остальные фрукты нетронуты. День шестой Кси осваивает танцы. Крис ничего в них не понимает, и лапочка просил меня помочь ему. Я сказал, что подумаю. А пока он самостоятельно тренируется у стены и одаривает меня ужасным взглядом, от которого я получил инфаркт и мысленно почти согласился нарушить правила игры. А ведь еще и недели не прошло. Определенно, у него талант. День седьмой Я согласился помочь Ксавьеру. Для начала научил его правильно показывать стриптиз. То есть правильно раздеваться, красиво и медленно, не путаясь в рукавах и штанинах и попадая в такт. Бедняга Кирсти, глядя на наши тренировки, перепачкал единственные свои приличные джинсы. Стиральная машина в отельном номере не предусмотрена, а жаль. День десятый Поскольку я уже не могу смотреть на расхаживающего в одних боксерских трусах Кирсти, решил постирать его джинсы. Для этой цели я полчаса застирывал их жидким мылом, согнувшись над ванной, пока какой-то псих озабоченный не попытался воткнуться мне в задницу, не снимая с нее (с задницы) штанов. Решив даже не выяснять, кто это был, я въехал удалому трахальщику кулаком по яйцам. По жалобному писку понял, что это был не Кирсти. Странно. С каких это пор не-Кирсти решил стать активным? День одиннадцатый Джинсы еще не высохли. А Крис с утра запачкал себе и трусы. Но их уже я стирать не буду. Пусть ходит с голой задницей, если ему так нравится. Пусть только регулярно ее моет. День двенадцатый Ксавьер делает несомненные успехи в изобразительном искусстве. Очень ловко танцует вокруг стула и порывается его, хм… оседлать. Профессионально грызет за ножки и лижет деревянную спинку. Лайту плохо. Мне тоже, хоть я и не признаюсь ни за что. День тринадцатый Кси заставил меня выломать в ванной металлическую батарею для сушки полотенец (она все равно холодная) и разогнуть с помощью доброго слова и тяжелого пистолетного приклада в ровную трубу. Зачем, спрашивается… но гадал я недолго. Он сделал себе удобный пилон, как в стрип-барах, пристроив трубу посреди гостиной. Просил Кирсти подобрать подходящую музыку, но Кирсти ему не поможет, у него несварение желудка (наелся опилок с обгрызенного Ксавьером стула). День пятнадцатый Мы счастливо прожили половину срока. Кси научился садиться в шпагат в воздухе, бесстрашно натирать соски льдом… и совращать меня. Весь вечер провел за чтением вслух старых финских газет (Крис так ухохотался над его произношением, что теперь не ходит, а ползает на полусогнутых, держась за живот), а ночью вылизывал мне шею и засовывал себе в пупок кубики льда. Но самое страшное — он засовывал кубики льда и мне в пупок! Как он догадался, что меня это заводит? День семнадцатый Кристиан и Кси вместе ходили в туалет. Что они там делали, знает только унитаз и бачок для слива. Я их допрашивал — не раскололись. Фаянсовые сволочи. Ночью Ксавьер был сама нежность и сладость, связал меня и засыпал целой горой льда. Постель мокрая, хоть выжимай. День восемнадцатый Ксавьер отказался обедать, обмазав себя картофельным пюре, шоколадным суфле и полив сверху котлетным соусом. Зато Крис выявил желание съесть дополнительную порцию. День двадцатый Кси был очень плохим мальчиком перед зеркалом. Трогал его (зеркало) там, где в отражении нет его губ (но получалось плохо, почти никак), и почему-то шептал «Ангел». Испортить пол и стены не успел: из-за зеркала выполз ошалевший Кирст и сам всё «испортил». Ночью Ксавьер продолжил по теме в постели. Как можно ближе ко мне. Ему помог… Ну кто еще ему помогал, если нас тут трое, а я воздерживаюсь?! Но я… я чуть не сорвался и не выставил вон обоих. Пришлось подыматься, вытираться мокрыми салфетками и пить холодную воду. Помогло не очень. День двадцать первый Лайт открыто прикарманил Кси, взяв в заложники его и еще ни в чем не повинную стену в сортире. Старые привычки трудноискоренимы. Ксавьер немного сопротивлялся, оставив в кафельной плитке следы от кулаков. Но, поскольку на помощь никто так и не позвал, я остался в кресле, допивать утренний кофе. День двадцать второй Они «играли» всю ночь, скучно выбрав постель, и через раз менялись местами. Нашли самый действенный способ меня доконать. От этих звуков я чуть не сошел с ума. Смотреть и не участвовать… в аду наверняка давно освоили такой тип пыток — самый изощренный и болезненный. День двадцать третий/четвёртый Они прекратили игры, полностью переключив внимание на меня. Целый день их руки мучили мое тело, Крис — чуть выше, Ксавьер — я предпочитаю не помнить. По-моему, он на манер Шеппарда превратил мой пупок в свой фетиш: вечером соорудил из обглоданных куриных косточек алтарь и приносил в жертву кусочки овощей из салата, поджигая длинными каминными спичками. Все были немилосердно сожжены. А ночью Кси улегся на меня и сказал, что не слезет, пока я не позволю ему потрогать себя с ног до головы. Не уточнил, чем именно. Я покорно согласился — не зная, что он собрался заниматься этим до рассвета. Я так опустошен его стараниями, что всё утро не могу избавиться от сушняка. День двадцать пятый Я больше не могу! В этих танцах Кси так откровенно нарушает законы штата, что мой несчастный юрист к ночи точно повесится. Вечером детка устроился у меня на коленях прекрасную репетицию досудебного заседания и одними лишь телодвижениями сымитировал моё пятнадцатилетнее пребывание за решеткой до такой реальной степени… Короче, я виновен. Хорошо, что это больше никто не прочтёт. День двадцать шестой Джинсы высохли (кто-то наконец догадался их вытащить из ванной и повесить). Кирсти перестал ходить полуголым, а Ксавьер — наоборот. Весь день протанцевал, заменяя собой телевизор и радио, а ночью, ложась спать, сказал, что готов выпускаться из школы свободных искусств с золотой медалью, и доверчиво спросил, не хочу ли я быть его мамочкой. Я сказал, что не хочу. Эту почётную должность тут же взял на себя Крис. День двадцать седьмой Кси занялся отжиманием, качанием пресса и боксом. В качестве боксерской груши выбрал меня и велел мне потолстеть, поскольку я жестковат для груши, да и вообще плохо амортизирую. День двадцать восьмой У меня крепатура. У Кси тоже. Тайком от финна мы целовались, сидя на постели, и вылизывали друг другу… не важно что. Лёд опять закончился. День тридцатый Они отказываются выходить из номера! Сказали, что им тут очень понравилось и что по окончании этого дня они устроят танго втроем на полу и жестоко накажут меня за монашество. Затанцуют. Жду с нетерпением.

-----------------------------------------------------------------------------

— Ну что, детки? Как вам пройденный месяц? — я закрыл журнал наблюдений, разорвал на три части и бросил в камин. — Отпад! — сообщил Кси завлекающим голосом, припрятав тонну безобразий между строк. Задрал длинные ноги на стену. Он сильно изменился за этот месяц, и мне немного тревожно. — Надо будет обязательно повторить, — поддержал Кристиан и забрал одну его ногу себе. — Бэби, а ты готов к растерзанию? — Нет, но все равно угощайтесь, — я пожал плечами, ложась между ними на постель. — Наконец-то… — выдохнул Ксавьер, подозрительно ярко блестя глазищами, убрал ноги и склонился надо мной. — Представление начинается. Я почувствовал легкий ужас и приятное покалывание нервов в солнечном сплетении. Сейчас… сейчас… Я ждал этого целый сумасбродный месяц. Уже натянут как струна, готов порваться от мимолетного прикосновения. Ксавьер, увидев, как выгнулось мое тело в нетерпеливом ожидании, приоткрыл рот и пополз. Полз по постели, низко пригнув голову, и смотрел на меня исподлобья. Такой страстный одичавший взгляд нежно-зеленых глаз… кажется, он себя не помнит. За месяц я превратил его в юную распутную копию самого себя. Хорошо это или плохо? К черту тревожность. Млею, ощущая, как тяжелеют собственные налитые свинцом веки. Глаза медленно и сладко закрываются. Уже не вижу, но чувствую, как голова Криса опускается на мою спину… и это настоящая шоковая дрожь. Финн провел по моему позвоночнику языком снизу вверх и остановился на одной страшно чувствительной нервной точке, на шее под ухом. М-м, больно. — Скотина финская, не кусайся, — шепчу я, сам себя едва слыша, и вскрикиваю: Кси с жадной торопливостью вонзается зубами мне в сосок и тянется к моим бедрам. Сплетается на них с руками Кирсти, чтобы тут же расплестись и обхватить чуть влажными пальцами мой член. А он и так уже задран вверх, как восклицательный знак, отяжелен и переполнен кровью. Последняя цитадель остаточного внутреннего сопротивления сдалась упорному врагу, и я полностью потерял сомнительный контроль над телом. Теперь вроде как хрипло дышу и постанываю безостановочно. Мои любовники эти стоны правильно расценили как полную и безоговорочную капитуляцию, потому что… нет…

* * *

Лежу. Еле-еле дышу. Через раз дышу. В горле пленка, кашляю. И снова дышу. Смотрю застланными пеленой глазами на довольное лицо Кси. Я прижал пальцы к его маленьким покрасневшим ягодицам, успокаивающе глажу, минуту, не больше, потому что вырубаюсь. Мы сделали это. Мы делали это всю ночь… кажется. И все трое замертво попадали на постель, она пропиталась нашей влагой, но не противно, не до омерзения. А больше ничего сейчас не нужно. Наверняка мы хотим чего-нибудь еще друг от друга, но сил продолжать у меня нет, правда. Оба льнут ко мне теснее, несмотря на то, что жарко и потно до жути, оба все еще не остыли, их члены не обмякли, я чувствую их между своих ног… Полувозбуждённые мерзавцы. Шепчут что-то неразборчиво мне на ухо. В два уха. Я не понимаю ни слова, но все равно знаю, что ответить: — Я не исчезну. Не сбегу, обещаю. Спите. Без сновидений. За окном рассветает, но нам-то плевать. И мои глаза, как по команде, тоже закрываются. Уснуть рядом с ними, блаженство. Грязным, утомленным… восхитительно пустым. Да, мы зверски устали после всего. Надеюсь, мы совершили это не во сне. Для сна у меня все-таки довольно реалистично ноют локти и колени.