Девятая Парковая Авеню

****** Часть 4 — D.E.A.D. ****** (Destroy Enforce of Absolute Darkness — Разрушительная Сила Абсолютной Тьмы)

Вечером мы проснулись, глянули друг на друга с обожанием чуточку виноватыми глазами («Как можно было сомневаться, что вы не созданы для качественных кувырков друг с другом?») и не сговариваясь пошли в душ. Мы заляпаны всем, что только придумала природа для этих самых целей… Качественно, говоришь, сыграли в шахматы, миокард? После несколько более продолжительного приема ванны, чем ожидалось, и ленивого одевания, они уселись рядком напротив меня на нашем траходроме (горничная, в моем присутствии менявшая запачканные простыни на свежие, безуспешно пыталась сохранить лицо, пылавшее то ли от смущения, а то ли от зависти). И Ксавьер спросил: — Что дальше? Мы прошли проверку, не так ли? — Фактически — да. Но юридически… У вас, мои дорогие, есть некоторые проблемы. Если я свободен как ветер и по мне за месяц сильно соскучился разве что крестный, то тебя, Кирсти, сбился с ног разыскивать вагон с тележкой финнов, начиная с участников твоей группы и заканчивая полицейскими собаками, а тебя, Кси, — твоя влиятельная кузина. Кроме того, есть нерешённая проблема по имени Юрки. Можете сказать, что думали об этом все тридцать дней эксперимента? Ксавьер отрицательно покачал головой: — Родня есть родня, но я о них забыл. Шейла — не родители, сам понимаешь. Я побуду у неё денёк, разъясню всё в рамках того, что можно рассказать без опаски за её психическое здоровье, заберу кое-какие шмотки, попрощаюсь ещё на шесть лет до следующего нечаянного визита — и я в твоем полном распоряжении. — Если бы у меня было все так просто… — Крис горько вздохнул. — Один угол треугольника — уже! — отваливается. Я буду в вашем раю лишь короткими наездами. Я ведь пропал. Пропал для всех без вести. Новостей мы не читали, поэтому, боюсь предположить, обо мне уже сочинили юмористические некрологи. Предстоит выбираться на свет, давать длинные интервью, нагло улыбаться и еще наглее врать, обратно вливаться в работу и отдельной строкой выдержать психованный взрыв Сеппо. Что еще? Припадок ревности Циклопа — о нем я кое-как не забыл, хотя относиться так, как прежде, не смогу. Отчуждение ребят? Но им не привыкать к моим идиотским выходкам. И задержка тура. Но это без комментариев, вопрос денежный. Неустойку заплатит Сеппо, а то, что в отместку он сдерёт с меня три шкуры — плевать, не в первый раз. С вами я все это благополучно выкинул из головы, но забыть, кто я, все же не могу. Ледяной дьявол покорно вернется на сцену и подвинет в чулан личную жизнь. Ангел, ты ведь не обидишься? — Звезда айс-метала не закатится по моей вине. Да и как я могу?! Твоя музыкальная карьера — лучшее, что случалось в моей жизни. Вырывать тебя из этого фарса верх глупости, как бы нам ни хотелось побольше времени провести с тобой. Но один день из тридцати в каждом месяце ты сможешь уделять отдыху? — Вряд ли. Мне не дадут. А потому настоятельно прошу вас совершать регулярные набеги в Хельсинки и похищать меня хотя бы на ночь. Я буду жить от одной постели до другой… — Коротая все остальные ночи с Юрки, — договорил за него Ксавьер и ободряюще похлопал по плечу. — Смелее, в этом нет ничего зазорного. Мы знаем, ты очень привязан к нему. Однако нам пора выползать из отеля, пока все остальное человечество нас еще не похоронило. — Кто сейчас пойдёт со мной и поддержит перед грозным ликом разгневанного до чертиков Сеппо? — робко спросил Крис, вставая. — Я! — ответили мы с деткой одновременно и тоже вскочили. — Вы не боитесь, что он вас прикончит раньше меня? — Пусть только попробует, — я кровожадно улыбнулся, хватая его за руку (Кси уцепился за вторую сам), и мы наперегонки помчались из отеля. Вечер обещает стать сказочно жарким.

* * *

Таксист нас очень испугался: у него был такой вид, словно он вообразил, что три прелестных дистрофика, один краше другого, с безумным блеском в глазах, лежащие друг на друге «бутербродом», учинят над ним двусмысленную расправу прямо в машине. Я поделился этим соображением с Кси, на что он тихонько фыркнул: — Мечтать не вредно. Высадившись, мы с лапочкой довольно долго уговаривали Кирсти унять дрожащие коленки и встретить Сеппо если не с впалой грудью колесом, то хотя бы не на четвереньках. Потом (поскольку доводы не сильно помогали) мы ухватили его за подмышки и добровольно-принудительно поволокли в здание. Сопротивлялся вяло. Похоже, ему окончательно поплохело от предстоящего удовольствия лицезреть менеджера после тридцатидневного отсутствия. Образ Сеппо Великого и Ужасного даже беззаботному Кси представлялся не слишком светлым. — Ну что он с тобой сделает? — утешал финна малыш, пока мы на лифте поднимались в студию. — Поорет, поразоряется, устроит вырванные годы, разъяренно попрыгает вокруг тебя, потрясая кулаками и в который раз напомнит, что ты засранец и дрянь неблагодарная. Ну… да, приятного мало. Крис только уныло засопел астматически настроенным носом и посторонился, пропуская вперед меня и судорожно сжимаясь вокруг маленькой ладошки Кси. — Вы ведь не позволите сожрать меня живьем? — прошептал он срывающимся голосом, когда мои пальцы легли на ручку широкой металлической двери. — Сначала тебя нежно пристукнут, а потом хорошенько изжарят. И только потом уже сожрут. На последнем этапе ты точно ничего не почувствуешь, — «успокоил» я и открыл дверь. Оживленный гул, еще секунду царивший в помещении, обратился в сосново-гробовую тишину. Окруженный мертвым (и очень назойливым) молчанием, я созерцал умопомрачительное переплетение проводов на полу. А еще: колонки, усилители и кучу всяческой безымянной аппаратуры, которую видел часто, но так и не удосужился узнать, с чем ее едят; ударную установку «Tama» с белыми дарксайнами на черных вертикальных барабанах; выпавший из рук Мижэ бас, застывшего в столбняке Бартона (его пальцы благополучно застряли между клавиш синтезатора); Линдстрёма, в панике закусившего один свой дред… И, наконец, мой взгляд остановился на Сеппо. Менеджер восседал на буфере от звуковых усилителей, в руках у него было зажато по бутылке Jägermeister, а в зубах дымилась почти докуренная сигарета. Мне пришлось слегка наподдать Крису под ослабевшую коленку, чтобы он не умчался стремглав из студии, и (после минуты напрасного ожидания, что фронтмен группы сам откроет рот) заговорить: — Салют. Сеппо, мы пришли. — Я вижу… — протянул менеджер, слезая с буфера и ставя бутылки на пол. — И то, что я вижу, мне ужасно не нравится. Кристиан сильно побледнел (куда уж сильнее?! он и так белее смерти!) и попробовал отступить на шаг, но натолкнулся тощей задницей на меня. — Помни, прежде чем изжарить, тебя еще нужно поймать и сцапать, — шепнул я на ухо страдальцу, зарылся носом в его спутанные волосы и поцеловал в татуировку на шее под затылком. В бессменный дарксайн — придуманный им самим знак дьявола льда. Ободренный всем этим (особенно последним), несравненный Кирсти Лайт обрел свою обычную нагловатую насмешливость: — У меня что, прикид подгулял? Или глаза плохо накрашены? Что тебе не нравится? — Ты где шлялся, подлец? — ласково-угрожающе пропел Сеппо и подтащил его к себе за шиворот. Кси тут же встрепенулся: — Но-но-но, без рукоприкладства, пожалуйста! — лапочка потянул Кирсти на себя (его ладошка по-прежнему оставалась в руке финна), и Сеппо, не подозревавший о такой силе и прыти у хрупкого тоненького подростка, выпустил Лайта и слегка изумился. — Это… заговор! Заговор против меня! А вы… — он ткнул пальцем в Ксавьера и с яростью очень выразительно глянул мне в глаза, — его сообщники! — Мы ему не сообщники, а любовники, — заулыбавшись, поправил Санктери-младший. — Целый месяц Кирсти был в нашем безраздельном владении, а теперь мы его возвращаем. — Это очень великодушно с вашей стороны, — надменно ответил Сеппо с изрядной долей яда в голосе и пошел к двери, — но группа Ice Devil в Кристиане больше не нуждается. — Что?! — я не поверил ушам даже больше пошатнувшего Криса. — Подробности можете узнать от ребят, — менеджер указал головой на застывших музыкантов. — Тебя не было слишком долго, — донельзя виноватым голосом пролепетал Линдстрём, вступая в разговор, и с какой-то отчаянной ненавистью швырнул свою гитару на пол, — и Сеппо решил все за меня! — Мы согласились, — поддержал расстроенного гитариста Мижэ. — Выбора не было. Тур и… — И тебя все равно нельзя было никем быстро заменить, — робко вмешался Гас, выползая из-за барабанов, — вот мы и подумали… — Что он с нами с самого начала. И будет хорошим вокалистом и гитаристом в одном лице, — закончил Бартон и низко надвинул шляпу на лоб. — Кто «он»? — нетерпеливо спросил Кси, поднимая с пола электрогитару. Группа молчала. — Сеппо?.. — я с надеждой оглянулся на дверь — менеджер все еще там стоял. Усмехнулся умоляющим ноткам в моем голосе и, прежде чем покинуть студию, мрачно изрек: — Дредоголовый ваш. Взял новое имя «Лазер». Или, если кому-то больше но нраву старое, — Микко Линдстрём.

* * *

— Он — вокалист Ice Devil? Он?! Бред сивой кобылы! В башке не укладывается! — Кирсти сидел на самом большом барабане, услужливо пододвинутом Гасиком, крепко обхватив грязную голову руками, и дымил без передышки уже около часа. Сигареты ему в рот совал Мижэ, чьи хищные глаза и больные порывистые движения лучше всяких слов доказывали, как он соскучился по зеленоглазой пропаже. Линдстрём распластался на полу рядом со мной (непонятно почему, но уселся он аккурат между ног у Кси) и подавленно молчал. Ксавьер поддерживал его своеобразно, как-то уж очень участливо шепча на ушко разные нежности (и заставляя меня то хихикать, то ревновать): — Миленький, да не переживай ты из-за Криса, не ты же договаривался со звукозаписывающей компанией о новом контракте! Кирсти четыре недели наслаждался отдыхом в компании меня и моего гиперсексапильного заокеанского любовника, а ты — мучился, репетируя песни и надрывая голос на концертах! Чего сроду никогда не делал. Пусть ему теперь тоже немного потреплют нервы. Микко, ну что ты, не раскисай! Ну… — Кси подозрительно близко выпятил к лицу Лазера свои коралловые губы, — ну хочешь, я тебя поцелую? — Нет, он не хочет, — услышал я со стороны свой резкий голос, так и сочившийся ревностью и недовольством. — Микко, ты ведь не хочешь? Лазер покачал головой и высвободился из объятий золотоволосого малыша. — Не будь таким противным! — капризно-детским тоном выдохнул Кси, поворачиваясь и тычась мне в грудь. Медленно переполз с пола в мои объятья. — Ревнивый киллер — это, наверное, нечто вроде неудачно сброшенной водородной бомбы? — Хуже, любовь моя, — произнес я негромко, с жадностью вдыхая его возбуждающий запах, и с толикой точно рассчитанной грубости обхватил руками за стройные худющие бедра. — Это целая атомная война. А вообще, в сложившейся ситуации, я думаю, нам лучше уйти. Эта группа — детище Кирсти, и решать, что делать дальше, он должен без нас. Без посторонней помощи. Если его многолетняя дружба окажется сильнее больших боссов из Warner music, тем лучше. В противном случае… — Давай просто попрощаемся с ним, — ровным голосом перебил Ксавьер и посмотрел на меня той лучшей версией глаз — необыкновенно чистыми, без примеси пьяного абсента, стопроцентно изумрудными. — И не скажем, где нас искать. Пусть ждет следующей встречи. Если хочет, конечно, чтобы она состоялась. — Хорошо. Пойдем. Я в который раз поразился скрытому в хрупкой мальчишеской фигуре стальному каркасу и обратил замутненный взгляд на Кирсти. Чёрт, как хочется плакать. Внезапно, но закономерно. И нельзя. Это прощание? Даже если и да, я не могу показаться слабее своего нежного возлюбленного. «Он просто не любит Лайта так долго и сильно, как ты». Нет, он просто еще детка. Мой детка, мной совращенный…

* * *

Мы идем по улицам Хельсинки, крепко обнявшись и смешавшись волосами. Они переплелись сами или по тайному капризу Ксавьера? Не могу знать точно. Ночной бриз не соглашается помочь и лениво треплет наши связанные почти что в узел темные и светлые шевелюры. Золотые кудряхи Кси ярко сияют в свете луны, дополнительно оттеняя мягкий блеск моих прямых волос. И уличные фонари бледнеют, не выдерживая соперничества. А прохожие оборачиваются, провожая отнюдь не спокойными взглядами наши довольно похожие длинноногие фигуры несостоявшихся моделей. Руки у Ксавьера очень горячие и деятельные — мнут и почти что жгут мне талию. А ведь температура в августе Финляндии давно не летняя. Да, этот поздний вечер навеял на меня страшную меланхолию. Не знаю, как детка, но единственное, чего хочу я — как можно быстрее вернуться в Лос-Анджелес. Этот суровый и прохладный северный город теперь напоминает мне лишь о неистовых Cyclops. О Юрки и его странной шляпе. — Ты так с ним и не переспал? — с любопытством поинтересовался насмешливый голосок Кси. — Что? — Я сочувствую тебе, Ангел. Не трахнуться с Юрки — серьезное упущение, отклонение от плана… — Господи, да о чем ты?! — Ширмочки, любимый, — Ксавьер строго потряс пальцем у меня перед носом. — Ты очень расстроен, как я уже понял, и забыл о самоконтроле. И я все вижу. Хочешь Юрки, да? — Нет. В пересказе Кирсти я преувеличил значимость минутной близости с ним. Я не хотел его. Просто именно он открыл мне правду о моем рождении, он… был в тот момент слабости и растерянности мне нужнее всех, — я постарался сказать всё как можно равнодушнее и услышал смех. — Плохо дело. Врать с тяжестью на сердце ты, оказывается, не умеешь, — остановившись, он поднялся на носочки, фыркнул между делом: — Каблуки я тебе как-нибудь укорочу, — и взволнованно выдохнул мне в рот в коротких паузах поцелуя: — Если хочешь, идем к Циклопу. Я с извращенным мазохистским удовольствием посмотрю, как он будет тебя раздевать, затягивая в постель, блуждать по твоему совершенному телу грязными, трясущимися от похоти руками, вылизывать мой и только мой твой пупок, а потом трахать, тесно вжав в кровать. И, наверное, кончать с именем Кирсти на пересохших губах… Я больно укусил его и отскочил, шокированный больше, чем мог себе признаться. — В этот раз ты ошибся! Я действительно его не хочу. Кси. Ты… — я всё никак не мог подобрать выражение, точно соответствовавшее его горьким и несчастным издевательским словам. — Крышу мне снесло. Да, Ангел, пожалуй, что снесло. И в этом виноват ты. И только ты. Никому… — он схватил меня за шею и заставил низко пригнуться к земле, а сам вжал свой окровавленный ротик в мое ухо, — никому, слышишь? И никогда — я больше не позволю касаться тебя. Я уже говорил. Повторюсь. Ты мой, принадлежишь мне целиком, душой и телом, и так будет всегда. Только так, и никак иначе. Ты вернулся ко мне сам, Ангел, и днем и ночью теперь будешь покоряться лишь моей воле. Ты мой… мой раб. «Что? Это всё-таки произошло?!» Огонь безумия разгорелся. Искры, чуть тлевшие на дне зрачков притягательных зеленых глаз, полыхнули страшным, сметающим все на своем пути пламенем. Это был все равно что увидеть сверхмощный атомный взрыв, и не на горизонте, даже и не близко! Грибовидное облако поднималось и ширилось в моей душе. Вместе с ужасом. Неужели Хардинг был прав? Ксавьер — мой враг?! Копия Максимилиана… Даже повторил его фразу почти слово в слово. Но я не хочу его терять! «”Ты вернулся ко мне, ангел“. Одного этого мало?! Спасай последнюю твердыню своего разума, оставшуюся непокоренной им, пока можешь! Меня-то поздно вытягивать из изумрудного болота. Поезд ушел еще в ту проклятую ночь на Девятой Парковой авеню». Гребаный паникёр, миокард, не говори мне такое! «Его глаза. Просто глянь ещё раз в его глаза! Это же воплощенный ад кромешный! Беги! Его руки пока слабы. Но, будь уверен, еще немного повзрослев, он превзойдет своего папочку… во всем. И кровавым вождям войн и революций прошлого будет далеко до его свершений». Ты несёшь бред! Все, что между нами было… Ксавьер любит меня! «Он любит тебя СЛИШКОМ сильно. Сильнее, чем любил тебя Макс, во сколько-то там тысяч раз. Обожает так, что возненавидеть тебя за отказ (любой отказ!) будет легче легкого. И при этом, весьма удавшийся отпрыск безумного властолюбца продолжит тебя хотеть. Может, еще и похлестче, чем сейчас. Его юная разбушевавшаяся фантазия позволит ему делать с тобой такие вещи, что Бэзил Варман волчком завертится в гробу от зависти». Из вас двоих крышу снесло всё-таки тебе, миокард. Он просто поддался приступу ревности, ничего больше. Этот дикий огонь сейчас утихнет. И с несчастной мордочкой Кси скажет… — Прости, — Ксавьер отступил на несколько метров и отвернулся, вытирая кровь с губ. Судя по пропадающему голосу и едва слышным, старательно подавленным всхлипам, он плакал. — Я не знаю, что на меня нашло. Такого ещё никогда не было. Ты читал сагу о Кольце Всевластья? Уверен, что хотя бы слышал, она прогремела на весь мир. Я… ощутил себя Фродо, поддавшимся власти Кольца и готовым ради призрачного могущества, которое Оно дарит, убить вернейшего друга. Боже, прости меня, Ангел, но ты становишься слишком опасным даром. Слишком большим искушением. Слишком сильным сексуальным соблазном. Слишком… всего в тебе слишком. А я… чувствую в себе непреодолимое желание обладать тобой безраздельно. Это как священное помазание, поцелуй самого дьявола, дар избранности в руках. Обладать тобой… — он медленно рухнул наземь и закончил глухим, чуть живым голосом: — моя прелесть. Мое сокровище, — он повернул голову, опутав и обездвижив меня густой и чёрной болью, с потоками слёз вытекавшей из его потемневших глаз — так мне показалось в испуге. — Мрак-то какой. Это ведь урод Голлум так говорил о Кольце. — Он не урод. Но забудь о несчастной книжке Толкина, лапочка, — с большим трудом я разломал ледяную корку, сковавшую тело от его остановившегося взгляда, подбежал и схватил Кси на руки. — В тебе есть зло, это правда. Темная сила, доставшаяся по наследству от папы, а ему — хрен знает от кого. Но именно эта таинственная дьявольщина и притянула меня к Максимилиану. Дважды. В первый раз — ты помнишь… А во второй — на пресловутом полу его спальни, где ты меня так заревновал, едва увидев. Та же самая гнусная чертовщина, ее зачаток в зеленых глазах, бросил меня в плен твоих белоснежных анорексичных рук. Я в каком-то смысле, пожалуй, являюсь ангелом. Хоть немного, но являюсь. И, должно быть, по этой непорочной природе меня и затягивает так безудержно в грязь. В лапы демона. Должно быть, это что-то вроде наследства, оставшегося с грехопадения первых людей, глупцов, принявших запретный плод из пасти змия. Мне точно так же охота согрешить, отдав свои белые крылья на растерзание тьме. Ведь запрещается всегда то, что приносит наибольшее наслаждение. И чем больше его получаешь, тем выше за него цена. И тем тяжелее достаются новые порции. Кси, малыш, моё златокудрое солнышко… я готов расплачиваться за свой выбор всегда, если моя жертва тебе действительно нужна. — Что же это получается? Я буду твоим палачом?! Садистом? Вторым насильником? Подумать только… я всего лишь хотел тебя любить. А теперь выясняется, что делать это по-нормальному я не могу, не умею в принципе, из-за порочной наследственности. Могу только мучить тебя, снова и снова совершая жертвоприношение, орошая твоей невинной кровью алтарь этой своей «черной любви»… Во веки веков, аминь? Так, что ли? — Послушай, ты перегибаешь палку, всё не так страшно. Мы не сатанисты, в конце концов. Вести меня на заклание с большим мясницким топором для тебя, надеюсь, довольно неаппетитная процедура. Хотя… — я поднял на него лукавые глаза. — Может, ты всерьез хочешь меня зарезать? Он разрыдался с новой силой и бессильно ударил меня в грудь бледными кулачками. — Ну всё, всё, прости меня, я не хотел издеваться, малыш, мне всю жизнь доставалось за скверный характер и чёрный юмор. Прими меня таким или убей, не тяни уж. — Нет… — он всхлипнул и перестал меня лупить. — Не смогу убить. Никогда. Ты же понимаешь теперь, что значишь для меня. Ты говорил о новых порциях наслаждения. И я невольно сравнил их с наркотой. Обещай, что не вызовешь привыкания. Обещай… что я сам… не умру, вкалывая дозу за дозой. Обещай, что, пожирая тебя, я не лишусь разума. И что ты, мое наслаждение, не кончишься… никогда не кончишься. И просто скажи… скажи то, что меня успокоит. «Ты готов нести ответственность за такие безумства? Это будет покруче тяжелого креста из плохо обтесанных еловых досок, взваленного на избитую плетьми спину. И побольнее тернового венца на голову. Ангел? Это нельзя будет отменить, в отличие от прочих небрежных обещаний!» — Ксавьер, ты насытишься мной, как орел — печенью Прометея. Но за день она будет успевать отрастать, до твоей следующей кровавой трапезы. Я обещаю. Я очень сильно тобой дорожу, маленький преступник и сын преступника. Сладкий мой и горький… я принадлежу тебе весь. Не плачь. И прости уже меня. Я ведь, несмотря ни на что, остаюсь в основном не ангелом, а редкостной беспринципной сволочью… — я возбужденно поцеловал его покрасневшее личико и с небывалой остротой ощутил, как не хватает нам сейчас большой и уютной постели. Нужно зарыть в ней весь этот неприятный разговор, расслабиться и по-настоящему утешить мальчика, разбитого неприятными открытиями. — Держись, любовь моя, — я перевернул его, подняв на руки в очень тесные и жаркие объятья. — Такси!

* * *

В отеле нас ждал сюрприз — некто Кирсти Лайт, нагло оккупировавший вожделенную кровать: — Если это еще актуально, то я хотел бы остаться с вами… — заметив, в каком состоянии Кси, он осекся и сильно смутился. — Я не вовремя? — Только не вообрази, что я тобой пренебрегаю, но Ксавьер сейчас нуждается в моей заботе больше, чем когда-либо в жизни, поэтому… Только не убегай из номера! Подожди меня в гостиной. А еще лучше — отмойся. Прими ванну с солью. Не уверен, что поможет, но вдруг запах табака въелся в тебя не до костей. И кто только учил тебя гигиене… — Хорошо, хорошо! — он обиженно вскочил, тряхнув традиционно засаленной шевелюрой. — Двух часов вам хватит? — Нет, так долго я тебя омовением мучить не буду, достаточно и часа. Голову помой. Не забудь же! — я быстро чмокнул его в губы, вытолкнул из спальни и ногой захлопнул дверь. Всё, можно заниматься дальше Ксавьером. Он стаскивал с себя одежки невинно и естественно, совсем не так, как обучался на наших «домашних» курсах стриптиза. — Ты доверяешь мне? — слабым голосом спросил Кси. — Да. А ты считаешь меня неуемным маньяком? Ксавьер разделся и натянул на себя одеяло. Под одеялом перекатился на живот и подтянул к себе колени. Повернул голову ко мне, смотрел просительно, но молчал. — После принудительного секса с Бэзилом… — я не продолжил, испугавшись того, что хотел спросить. По какому праву?! Почему язык вообще дёрнулся вспомнить… — Всё нормально, Ангел. Я не боюсь вида собственной крови. И не боюсь показаться беззащитным перед тобой. Ты делаешь всё так, как я хочу. Ты слушаешься, я чувствую мой контроль, и я спокоен. Я не концентрируюсь на боли в начале, когда мы… — он покраснел, показав из-под одеяла пятку, — или в конце. Я концентрируюсь только на тебе. Мне нравятся твои приглушенные вздохи, ты как будто боишься показать, как сам таешь и раскрываешься мне от удовольствия. Снимаешь тоже защиту. Но я не виню тебя в смущении, я счастлив, что побеждаю твой самоконтроль. Мне нравится секс с тобой, в нём нет ничего плохого, грязного и унизительного, ты любишь моё тело, мне уютно и безопасно, — он улыбнулся, не теряя румянца. Отвернулся в подушку. — Ну давай же. Давно убедились, что я не маленький. Я не отвергну твою инициативу, я хочу ее. С каждым новым мгновением я становлюсь лишь старше, и у тебя всё меньше шансов на… ну сам знаешь. Я задохнулся от его смелых признаний. Но это было не всё. Обождав минуту, растерянный, я услышал ответ на свой первый вопрос, данный тихим срывающимся голосом: — Ты не маньяк. Это я… ну, почти Лолита. Твоя Лолита. Андж? Больше никаких размолвок по поводу жестокости и демонизма моих поступков. Ты — ангел, которого я застал купающимся в жидкой грязи. Я люблю тебя таким. А я сын чудовища, как есть, и… — И я люблю порочного дьявола, живущего в тебе, так же, как и всего тебя. Теперь молчи, детка, не сбивай меня своими невинными пошлостями…