Девятая Парковая Авеню

****** Часть 5 — Мнимые величины ******

Два контрольных дня прошли. Мы провели их в Вашингтоне, знакомясь с давно известными политиками и налаживая личную жизнь. Ксавьер, вошедший в курс всех дел, сначала надавал дядюшке по морде, потом поцеловал в щеку, извиняясь, потом опять надавал по морде, а потом выразил желание видеть его главой правительства. Детку наконец-то официально перестали разыскивать, а награду за его обнаружение отдали Крису: он больше не переживает по поводу домика в глуши, поскольку может купить за три чемодана зеленых портретов Франклина целый отель на берегу океана. Деликатную ситуацию с моим клонированием тоже разровняли, навесив мне четвероюродное родство по отношению к прапрапрадедушке Лайта, проживавшего в Трансильвании, и сделали из меня буквально прямого потомка графа Цепеша. Теперь я все время потехи ради подкрашиваю глаза черным карандашом и могу на людях без стеснения впиваться своему любовнику в шею. Вчера мы даже нагло трахались в лифте Белого дома… нагло и предусмотрительно залепив камеру наблюдения жвачкой. А сегодня утром состоялась торжественная инаугурация Кареллена на пост диктатора Соединённых Штатов, проведённая (в целях конспирации) в огромном бассейне под крышей соседнего с Белым домом административного здания. Мы с Кси чуть не уписались от смеха, глядя, как у всех этих важных министров и сенаторов вытянулись лица, едва они увидели, что бассейн наполнен водой. А потом мы и вовсе ползали в истерике, умирая от хохота, когда они, тряся жировыми складками (отложенными несомненно благодаря деньгам примерных налогоплательщиков) и сверкая болтающимися в плавках от известных модельеров усыхающими половыми причиндалами, погружались в холодную воду и битый час стояли, дрожали, в ожидании Карела. Он явился абсолютно голый, словно насмехаясь бесстыдством и красотой своего тела над подчиненными. Грива волос из светлого золота вольно спадала вниз, достигая талии, а большие зеленые глаза с издевкой смотрели на мокрый сенат. Я был в восторге. До чего же всё-таки тонкие и хорошо очерченные фигуры у этих чертовых Санктери. А судя по выражению, с которым Кареллен глянул на меня перед погружением в бассейн, у нашего свидания чуть позже намечается продолжение. Единственный одетый человек в этом помещении¹, в котором я методом исключения признал престарелого Аллана, спустился в воду с Конституцией США и бутылкой виски. Отбив у бутылки горлышко, он облил Конституцию спиртным и бросил книгу тонуть в бассейне, а остатками виски аккуратно обрызгал Карела. После этого Кареллен получил от Аллана удар опустевшей бутылью по голове (она разлетелась вдребезги) и радостно приказал министрам походить по осколкам стекла на дне бассейна, ни в коем случае не наступая на Конституцию. Когда вода заметно побагровела, Карел вылез из бассейна и все почему-то зааплодировали. Аллан выбрался из воды вслед за ним, прихватив мокрую книгу, открыл и всем показал, что страницы в середине вырезаны. Внутри Конституции лежал небольшой обруч, составленный из узких полосок трех драгоценных металлов. В одном месте он расширялся: туда было вставлено, как мне пояснил на ухо Кси, пятьдесят бриллиантов (по количеству штатов) — и я понял, что это такое. Аллан жестом поманил к себе Ксавьера, торжественно передал ему венец, и детка водрузил его на голову своему дядюшке. Инаугурация на этом, по всей видимости, завершилась, а хромающим политикам разрешили уйти и подлечить раненные ноги. Зал опустел. Расцеловавшись с Кси, новоиспеченный глава государства отпустил его вместе с Кирсти домой, а меня… Таинственно улыбаясь, Кареллен потянул меня в бассейн. — Ты понял символичность обряда, Ангел? — Ну… не уверен. — Можно топтать любые ценности, причиняя вред и себе, и другим, и разливая реки крови, но душу, — он глянул на мокрую Конституцию, — продавать нельзя. Ее можно принести в жертву, — он открыл книгу, листы которой превратились в слипшиеся пустые рамочки, — лишь в обмен на нечто большее. Высшее, — он дотронулся до своего венца. — А быть еще выше всего этого — означает иметь огромную власть и нести не менее огромную ответственность. Макс нёс её с легкостью, сила воли у него была невероятная, а вот цели в жизни… Я постараюсь не впасть в тиранию, но ты же понимаешь, что на девяносто девять процентов ситуация в стране зависит от самих людей. — Американцы. Да, я знаю, что мы за нация. В США не будет все хорошо, пока они… мы… напрасно будем считать себя равными, но при этом равнее прочих. Лучше прочих. Самым богатым, развитым и доминирующим над миром. — Правда в том, что привилегированный класс давно зажрался и ослеп. А остальной народ беднеет, болеет на дешевой кукурузной патоке и медленно, но верно деградирует, — Кареллен подплыл ко мне, прижал к отвесной стенке и, весь трепеща, провел языком у меня за ухом. Потом тихо прошептал: — Я хочу уничтожить бесславную Америку. Такую, какая она есть сейчас. — Дельная мысль, — согласился я, выгибая и подставляя шею для дальнейших поцелуев. — Но сейчас, господин президент, вы, по-моему, гораздо больше хотите меня трахнуть. Карел не ответил, приникнув губами к моей груди. Его руки лихорадочно поглаживали и сжимали меня за зад, незаметно забираясь глубже между ног. Я начал расслаблено ложиться на воду, чувствуя, что он не будет поворачивать меня спиной к себе. Тем лучше. Я люблю смотреть в лицо любовнику. Особенно если оно такое красивое. Кареллен по-прежнему безумно напоминал мне Кси, движениями, взглядом, этими невероятно жгущими поцелуями… Он поднял из воды мои ноги. Медленно обсасывал пальцы, зубами сдирая с коротких ногтей черный лак. Облизывал ступни. Какой утонченный эстет, фут-фетишист. Впрочем, ничего другого я от Карела не ожидал. Особенно ему пришлась по вкусу левая лодыжка — самая тонкая часть ноги, сплошные косточки… Глаза у него плотно закрылись, на мокром белом лице было написано наслаждение и ничего кроме. Похоже, он наконец-то отдался своим чувствам. Двигался по коже вверх, щекотал коленную впадинку и слушал мой нервный смех (поскольку я дико, до ужаса боюсь там щекотки), целовал бедро и осторожно скользил языком по моему члену… но не задерживался на нём надолго. Поймав мой довольный стон, перешел еще выше и с очевидно жадной торопливостью всосался мне в пупок, просовываясь в него поглубже. Господи, и почему рабы Твои так любят эту часть моего тела?! Чем она их так привлекает, а? Сильный язык в два раза хуже сильных пальцев. Господь не отвечает. А миокард гнусно и понятливо фыркает. Грязная вода кажется мне уже теплой и приятной. Кареллен поддерживает меня над ней за талию, продолжая покрывать мой живот горячими поцелуями, захватывает и втягивает в рот кожу, оставляя красные точки засосов. Его обжигающий язык очень волнует меня. Будоражит воображение, взрывает солнечное сплетение, выбивает неохотные стоны, подчиняет и выгибает. Хотя я полагал, что на это способен только Ксавьер. М-м… да что такое?! Он… он сжал мои ноги, заставив их обвиться вокруг него, он выгнул меня, он не просовывает в мой анус пальцы для подготовки, он… сразу входит в меня. Только я почему-то ни черта не ощущаю! Размеры у Карела более чем заметные и достойные уважения, так что я не понимаю. Что вообще происходит? Мне приходилось раньше заниматься сексом в бассейне, поэтому вода здесь ни при чём. Так что же это? Я чувствую легкую и обморочную сладость и томление, расходящиеся к дрожащей спине и выше по позвоночнику, они вторят рисунку волн по воде. Но не чувствую я сильных толчков внутри, что создают их. — Тебе не больно? — тихо спросил президент, удобнее и крепче прижимая мои раздвинутые бедра к себе. Его великолепный торс блестит, покрытый мелкими бисеринками пота, но я смотрю на него какую-то секунду и опять расслабленно опускаю голову в бассейн. — Я очень давно не делал этого с мужчиной. — Насколько давно? — с трудом выговорил я, задыхаясь в новом, резком всплеске наслаждения — похоже, он проник в меня целиком и наконец-то начал трахать так глубоко и грубо, как надо, как я люблю. — Шестнадцатилетним подростком… я не мог определиться, — он вскинул меня вверх, сцепляя руки за моей спиной, — в своей ориентации. Поскольку, — он с силой дернул меня еще выше, выскользнул… но снова вошел, осторожно засасывая в меня вместе с членом вспененную воду, — на меня одинаково западали и одноклассники, и одноклассницы, но потом я встретил девушку своей мечты и забыл об экстремальных приключениях в мужских туалетах. — Так ты был бисексуалом? — я вздрогнул от очередного удара об воду и облизал губы. — Забавно. А сколько тебе сейчас лет? — Тридцать девять. — А я был уверен, что не больше тридцати, — издав явственный стон, я принял от него колючий болезненный поцелуй в сосок и продолжил: — Дети есть? — Дочь Кэрри. Учится в Оксфорде. Ты всегда столько болтаешь во время секса? — Только сегодня, с тобой. — Почему? — Потому что впервые могу поговорить. Ты занимаешься со мной сексом абсолютно новым для меня способом. Я привык к тому, что вторжение в зад, как ни старайся из любви к партнеру, начинается с давления, разрыва и боли. А тут — едва ли ощущаю, что меня раскрыли, и как сильно. Твой толстый узловатый стержень, своей длиной будто доставший мне до горла. Как ты это делаешь? — Если бы я знал! То есть я знаю, но… не могу тебе сказать. Я просто очень-очень не хотел причинять тебе новые мучения. После всех твоих страданий, после всего пережитого на базе, после Бэзила и после стеснительных ласк юного Ксавьера… я не желал, чтобы наше свидание стало для тебя очередным паскудным трахом с очередным похотливым козлом. — Я не считаю тебя похотливым козлом, — рывком поднявшись из воды, я повис на Кареле, еще плотнее обвив его бедра своими, и с восторгом почувствовал внутри неторопливое движение его члена. Он кажется огромным. Но заполняет меня бережно, размазывая по тугим податливым стенкам прохода что-то прохладное и вязкое. Контактный наркотик? Анестетик? Я не просил, ну зачем… Кареллен превзошел всех в избыточной заботе обо мне. Теперь мне из чистого противоречия хочется испытать боль. — И не считаю то, что сейчас происходит, паскудным. Ты обалденно трахаешься после двадцати лет перерыва. Обними меня до хруста рёбер, ну, подари без пяти минут мазохисту хоть какое-то неудобство… Дальше я кричал просто для собственного удовольствия: меня еще никто не имел, доставляя голое наслаждение, достававшее до поясницы, и ни грамма жестокости. По воде расходились круги, я разбивал об неё кулаки, извиваясь в экстазе. Кареллен осторожно мял и гладил мои яички, усиливая приятное давление, заставляя меня желать разрядки быстрее, но она оттягивается и оттягивается, пока он лижет мой член, передавливает на нем толстые пульсирующие вены, высасывает из полной набухшей головки скопившуюся смегму, придерживает ее языком, пронизывает и отпускает… Чтобы затем снова войти в мой растянутый анус, разорвать меня намного дальше поясницы, достав до горла, крепко сжать и задушить мои вскрики. Еще, еще и еще раз… Я ухватил его за шею, принуждая его наклониться ко мне, утонуть, захлебнуться в воде… Кареллен ухитрился не дышать и не наглотаться водой. Потому что во время нашего оргазма он жадно кусал и сосал мои губы, и одного дыхания нам с лихвой хватило на двоих. Я сказал, нашего оргазма? Да, мы кончили одновременно. Он — дернувшись в финальном спазме и вынырнув, а я — закрыв глаза и полностью уйдя под воду, чтобы скрыть свои судорожно сведенные ноги и искаженное лицо. Лишь белая, быстро тающая полоса спермы выдала меня. Карел макнул в нее пальцы, пробуя, но вкус ускользнул от него, растворившись в красноватой воде. И мы оставили бассейн, чтобы отдохнуть лёжа на холодном парапете. Карел еще долго ласкал мой задыхающийся живот. Получил-таки новый вкус в давно забытую коллекцию, несмотря на сопротивление, высосав остатки «угощения» из моего члена, а потом сжимал и неустанно облизывал мои расслабленные ступни. Они вообще стали для него любимой частью моего тела, по его собственному признанию. — Мистер Инститорис, я никак не могу насытиться красотой ваших длинных ног, — шептал Кареллен, ползая вокруг меня и с особой заботой вытирая всё те же пресловутые ступни полотенцем. — Как же мне все-таки отпустить вас домой? — Господин президент, вы можете поехать вместе со мной, — в тон ему ответил я и улыбнулся. — Думаете, племянник не будет рад вас видеть? — Я не могу, Анджело, — печально произнес он, обтирая мне спину. — И не смогу отлучиться из Вашингтона еще дней пять, не меньше. Передашь Кси привет. И мое извинение за то, что я украл тебя у него на лишние полтора часа. Он закончил обтирание и оставил последний долгий поцелуй на моей шее сзади. Я сидел неподвижно, наклонив вперед голову. Его губы больше не жгли и не ранили, просто дарили тихую сладость, мурашками волнения уходящую в лопатки и позвонки, впивающуюся в меня мягко и страстно. И новая, странная, несуразная мысль: я мог бы полноценно встречаться с ним, а не с Ксавьером. Если бы узнал, если бы вспомнил, дал себе труд попробовать. Если бы хоть раз поднялся на семидесятый этаж небоскреба. Обрел бы мечту свою раньше. И у нее не было бы привкуса педофилии. Он ждал меня пять лет в пустоте своего кабинета. А я… — Отбрось сомнения и иллюзии, — тихо прошептал Кареллен, зарываясь мне в волосы. — Я не смог бы быть твоим будущим. Я женат не столько на женщине, сколько на своей работе. Я люблю тебя как божество, и я лишь один из сотни твоих простых обожателей. Я чувствую твою нервную дрожь, Ангел. И запаянный сосуд застарелой боли, застывшей внутри. Сосуд этот откроет лишь один человек. Он думает о тебе, одеваясь, и уезжает, чтобы ждать тебя в аэропорте. Иди к нему. — Но мы еще увидимся? — Всегда, когда пожелаешь.

* * *

Лапочка встретил меня в салоне самолета, готовящегося к отправке в рейс Вашингтон — Лос-Анджелес, очень холодно. — Где ты был? Секунду подумав,

(«Не лги ему больше никогда, к тому же он все равно докопается до правды…»)

я сказал громко и ясно, глядя ему в глаза: — В бассейне. Неофициальный президент Соединенных Штатов Америки, он же президент корпорации «Compare2state» и он же твой дядюшка, удостоился чести заниматься со мной сексом, стоя по пояс в воде. Это было свидание, которое я обещал ему пять лет назад, когда ты еще пешком под стол ходил и знать обо мне не знал. — Сволочь ты, Ангел. Но аргументы весомые, — его нежное личико оттаяло, не потеряв розоватый оттенок ревности. — У тебя еще запланированы свидания? — Деловые — возможно, два или три. А интимные… м-м. Не могу сосчитать, — я взял его на руки и понес в конец салона на длинное пустующее сиденье. — Короче, примерно до конца жизни. С одним очень вредным и противным клубком нервов и подозрений, с золотым хаером, отросшим пониже его маленькой несносной задницы, которую я сейчас и съем… — Какой кровожадный людоед, — млея, прошептал Кси в ответ и потянулся снять с меня рубашку. — А что еще этому ревнивому клубку угрожает? — Съедение его сильно болтливых губ, маленьких оттопыренных ушей, анорексичных бедер и другие лакомые развратности, — усевшись у него между ног, я отогнул края расстегнутых джинсов, впился зубами в прохладную, одуряюще пахнущую кожу на его паху, у основания пениса, ощутил сладковато-мятный привкус (чем он себя натирал для меня?) и больше ничего не помнил. Только дразнящую мягкость волос, в которых я путался губами, когда он выгнулся и я стукнулся носом о его затылок, непристойные вскрики, наверняка вгонявший в краску обслуживающий персонал, смех и ироничный шепот, срывающийся на полуслове… Нежные деятельные руки на своем теле. Они царапались и просили у меня боли, скорости, беспощадности. И верности. Карел прав. Только Ксавьер отвинчивает крышку и припадает коралловым ртом к бутылке с моим ядом. Отсасывает его из моего нутра. И боль тает, ее становится всё меньше. Любимый. Душа моя. Я судорожно сжал его худенький неразвившийся торс, отнимая у неудобного сиденья. Вероятность того, что мы хоть как-то ощутили взлет и посадку самолета, нулевая.

* * *

Прилетев домой, мы узнали, почему Лайт к нам не присоединился. Если мы нарушили правила пристойного поведения, пристегивания ремней и запрета на курение в постели (то есть на кресле), то он во время полета преступно говорил по мобильному телефону. И не с кем-нибудь, а с… — Сеппо, — Кирсти нервно ходил по столовой, пока «Франциск» Себастьян накрывал нам обед. — Это какой-то маразм, переходящий границы даже финского туповатого юмора. Они, оказывается, цитирую, «пошутили»! Большие боссы Warner в панике, группа тоже, все боятся, что обидели меня до смерти и что я действительно не вернусь. — Однако хороша же шутка… — проворчал Кси, суя любопытный нос под крышки блюд. — А если бы тебя инфаркт хватил?! Или, что куда вероятнее могло произойти — астматический приступ… Не хочешь подать на них всех в суд? — Хочу съездить кирпичом им по благостным рожам, — отозвался Крис, стаскивая с большого блюда мясное канапе. — Я не знаю, как нужно было рассердиться на меня за отсутствие, чтобы придумать такую околесицу, но сейчас я злой как черт. Кто-нибудь знает, как им отомстить? Он посмотрел на нас так умоляюще, что мы невольно рассмеялись. — Меня уже тошнит от постоянных перелетов… — протянул Кси. — Поэтому в Хельсинки мы полетим завтра, — договорил я и поцеловал его в испачканный сливочным кремом нос.