Девятая Парковая Авеню

****** Часть 5 — Мнимые величины ******

«Этого еще не хватало! Мозг? У меня, кажется, один клапан… заело. Мозг, да где ты, бллин?! Помоги! Будет позорищем падать из-за меня, а не из-за тебя, и не в обморок — а в инфаркт, когда к нам из Ада поднялся самый настоящий демон!» — Ну почему же поднялся? Спустился, миокард, спустился, — длинный (под два метра) и худющий, как вешалка, чертяка показал устрашающе острым аристократическим пальцем в потолок. Потом сладко улыбнулся, будто толкая меня в грудь лучистым взглядом, полным лукавства и истомы — и ошалевшее сердце от таких игривостей колотится снова, в прежнем полусумасшедшем ритме. — Ад там. Точнее, Верхний Ад. — А есть еще и Нижний? — недоверчиво поинтересовался я, проследив за направлением его костлявой верхней конечности. Его нехорошо поблескивающими ногтями можно стены сверлить. Бред сознания не отпускает меня, занятно. Но хотя бы весело. И сердце починилось, чем не радость? — У нас много чего есть. Ближе к делу, душенька, — дьявол вытащил из рукава своего элегантного плаща лэптоп толщиной с крыло бабочки, раскрыл, напечатал что-то за тридцать-сорок секунд (клавиши нажимались на космической скорости) и вырвал прямо с дисплея листок — белоснежный свиток, ажурно разрезанный по краям. — Это стандартная форма, бланк, которому тысяча лет в обед и в который я впечатал твое имя и предмет контракта. Подписывай здесь, — он указал на левый нижний угол. — Чем? Разве не кровью? Чернилами? — Вру я, не совсем и подписываться надо. Ты ведь хотел шоу по правилам хорошего тона, как написано в трагедии «Фауст» милейшего мэтра Гёте? Вот и получи. К каждому клиенту свой подход. С этими словами демон взял меня — по-особому, с заранее кем-то просчитанной и выверенной нежностью — за левую руку. Выразительно глянул из-под двойных ресниц (можно ли проверить, что второй их ряд настоящий, не наклеенный?) и с нескрываемым желанием вонзил длиннющие верхние клыки в мое запястье. Парочку мгновений для меня наполнили боль, возмущение, злость и удовольствие — и дополнительный ингредиент, леденивший вены. И еще возбуждение. Предельное. И оскорбительное. Ощутил себя взломанным механизмом, на котором подло сыграли в правду или риск, вызвали голод и жажду, гнев и похоть, и бог весть что ещё — понажимали на все доступные после разблокирования кнопки и подло сбежали. А я захлебнулся в переизбытке собственных «я», вышедших из-под многолетнего контроля, тело, изнутри рвущееся на лоскуты под действием всех существующих в природе гормонов, когда всего захотелось тут и сразу, наплевав, что желания конкурируют и противоречат друг другу. Безумный, безумный, безудержный I-Want-синдром. Что его породило? Смешно сказать: холодный рот, плотно сомкнувшийся вокруг раны; холодный язык, не длинный, а бесконечный; жадные, грязные сосущие движения, дыхание, с силой вытягивающее из меня жизнь. Запоздало я сообразил, что он меня не просто пил, а пил и отвлекал. И проливал немного крови мимо. На левый нижний уголок пергамента упало три капли. Не сразу — с перерывами на мои… на смену моих желаний, значит? Видно, столько ему нужно было, не больше и не меньше, и кровь получилась разного цвета: клякса потемнее, клякса порыжее, и одна чисто красная, как октябрьский пожар. Почуяв их, свежие, солёно пахнущие железом, он сомкнул зубы и тут же выпустил мою руку. — Вот и всё. Счастливо оставаться. — Погоди! Куда так быстро?! А как же я… исполню свои обязательства? Ты рехнулся? Ведь Ксавьер — не девушка! Нам не зачать ребенка! Нечистый, эй! Я кричал, хотя стоило бы немного подумать и заткнуться. Обрадоваться, что дёшево отделался. Но где там! В жопе засвербила справедливость. — Не беспокойся, мы умеем заботиться о своих интересах, — ослепительно улыбнувшись (слишком мягкая и добродушная улыбка получилась для опасного вражеского лазутчика), дьявол исчез. Проклятье, а я ведь за время контакта даже не осознал! Что его лицо вполне могло бы принадлежать и божьему ангелу, праведному святоше, только антураж немного поменять, в белый балахон до пят переодеть да хэллоуинский макияж смыть. Чёрт! Красота, очарование и немыслимая подлость! Чёрт… Вкрадчивый мурлыкающий голос. Налитые моей кровью (и кровью, должно быть, предыдущей незадачливой жертвы) губы. Костлявые, ловкие и очень деловые руки. «Начинается. Ты уже и с ним переспать хочешь, да? Шлюха ты, Ангел». Ай, иди ты. Я просто не понимаю, куда смотрел, пока он стоял здесь. Ну вот куда? В глаза?! «О, да, тут согласен. Глаза у него отпад полный. Один — грязно-смоляной, внимательный и всезнающий. Как древний артефакт. А второй — безбашенный и весёлый, цвета нашего любимого зелёного пойла. Как у Кси, только страшнее — глубже, темнее и ещё пьянее, для самых стойких алкоголиков. И затягивает в себя хуже болотной трясины. Я заметил, ты уже захлебнулся». Издевайся, издевайся… Голосую за то, что у нас вообще галлюцинации случились. Слуховые и зрительные. Ты не помнишь, что я сегодня курил? Мне ничего туда не подсунули и подсыпали, перепутав? Разве ж это нормально? Призывать на свою задницу дьявола, а потом взять да и получить-таки! Не, ну всё же, миокард, шутки в сторону. Скажи хоть раз прямо и нормально, без сарказма: это попытки моего расстроенного воображения отпинаться от мысли, что Юрки Циклоп умер? — Кто умер?! Никто не умер! — категоричный голос Кси вошёл в грудную клетку вместе с его горячим поцелуйчиком, да там и застрял. — А Юрки, конечно, маху дал. — Что?! Что?.. — я растерянно выбрался из транса и посмотрел в ванну: голый Юрки сидит, свесив ноги с края, на груди его красуются кривые недоколотые раны, так и не добравшиеся до основных кровеносных сосудов тела, да по бортику ванны размазана пара-тройка капель крови. Сам виновник столпотворения (Кирсти тоже здесь топчется, создавая теснту) хоть и белый, но не мёртвый, смотрит на нас так удивлённо-радостно и всё порывается что-то сказать, но язык ему не повинуется. Бритва, которой он тут занимался своими нехорошими делами, скромно упала на пол. — Зашибись, куда приплыли… «Может, лужа крови из-за закрытой двери тебе померещилась?» Ага, Кирсти тоже, чёрт возьми, всё примерещилось? Коллективное умопомешательство? «Просто перестань поминать чёрта. А то он ненароком опять свалится тебе на голову». А может, я этого и хочу! «По-моему, ты уже сам не знаешь, чего хочешь, нервный и разболтанный. Успокойся. Юрки жив, твоя банда красивых мальчиков успела добраться до него раньше лезвия. Ему нужно поговорить с Кирсти, с глазу на глаз. Поэтому проанализируем ситуацию с дьяволом-галлюцинацией позже, тебя требуют на поверхности. Встань, улыбнись и уйди. И этого не можешь? Ну Господи-и-и… За что ты мне такой. Иди сюда, обниму, поцелую, свежей кровью из аорты оболью…»

* * *

— Мы подождём на улице, — спокойно сообщил Кси Кристиану, хватая мои похолодевшие в трансе руки, и потащил меня на фиг из разгромленной квартиры. Глоточек свежего воздуха вернул меня в сознание, в большей или меньше степени. Смотрю слегка обезумевшими глазами на лапочку: он с отчужденным видом стоит и курит мои сигареты, время от времени поглядывая на меня с жалостью сквозь прикрытые золотые реснички. — Ксавьер… — жалким голосом начинаю я и тут же проглатываю язык. За моим деткой возникает всё тот же статный демон в элегантном чёрном костюме-тройке и лёгком плаще (деловой английский стиль не испортили даже его довольно длинные тёмные волосы), с маленьким кожаным кейсом в руках. Дьявол мило улыбается мне, демонстрируя редкую коллекцию акульих зубов во рту, и делает пригласительный знак рукой. — Что? Что с тобой?! — мгновенно разволновавшись, Кси оборачивается в направлении моего взгляда, стоит несколько секунд вплотную лицом к порождению ада в алом галстучке, потом опять поворачивает голову ко мне. — Что ты там заметил? «Как же так? Неужели кроме нас его никто не видит?» По-прежнему не могу вымолвить ни слова, язык примёрз к гортани, а ноги — к асфальту. Чувствую, что мой дикий немигающий взгляд пугает Ксавьера и сбивает с толку. Он выбросил сигарету и положил руки мне на плечи. — Что ты видишь? Ангел, ты в трансе? Говори же! Что ты видишь? — Там… за твоей спиной. Он… — я заставил себя закрыть глаза и потряс головой. — Детка, я брежу. Погряз в галлюцинациях. По мне Марк Соренсен, наверное, скучает. — Что мне сделать, чтобы помочь тебе? — тихо произнёс Кси напряжённым голосом, сжимая мои плечи до боли, которую я почти не чувствую. — Просто пройди и встань… вот сюда, — я указал прямо на дьявола и слабо улыбнулся. — Если меня запрут в психушку, ты будешь навещать своего больного киллера по воскресеньям? — Не говори глупостей, — с усталым вздохом Ксавьер прошёл сквозь демона и скрестил руки на груди. — Так тебе лучше? — Н-не совсем… — помертвевшими глазами я смотрел, как, скорчив умопомрачительную гримасу чистейшего издевательского любопытства, посланник ада наклоняется, хищно обнюхивает шею лапочки и, удовлетворенно кивнув, обнимает его тонкую талию белыми до синевы руками. — А ты ничего не ощущаешь? Никаких перемен с… с погодой? — Ну да, холодно немножко стало, — Кси поёжился и вернулся ко мне, вырываясь из призрачного «объятья». Демон пожал плечами и снова начал мне мило улыбаться. Его кейс с независимым видом разгуливал по мостовой, выпустив небольшие чёрные лапки и помахивая мохнатым черным хвостиком. Вообще он очень напоминал теперь чёрного кота, разве только не мяукал, голова не выросла… Несколько секунд понаблюдав за этим феноменальным безобразием, я услышал нервный стук крови в своих висках и ещё один приглушенный вздох Кси: — Может, если я помочь не могу, тебя правда стоит показать специалистам? Любимый. Даже ты усомнился. Ну, психиатр, значит, мне точно не поверит. Мать вашу… Повинуясь внезапному приступу бессильной ярости, я подошел к демону и заговорил: — Почему ты вернулся? Будешь теперь нас преследовать?! — Нет, мой прелестный, — чёрт уселся на корточки и принялся гладить мохнатый кейс. — Я всего лишь должен выполнить вторую часть работы и быстро исчезнуть. Если поможешь, исчезну отсюда ещё быстрее. Ты ведь очень хочешь от меня избавиться, не правда ли? — он лукаво глянул на меня снизу вверх. В колдовских глазах плясали искорки веселья и полного взаимопонимания. Полного. Он знает меня! А я… неужели знаю его? Знакомы сто лет… Но за каким хреном мы знакомы?! Что между нами общего? Внезапно моя рука потянулась пощупать мой же собственный живот. Дарксайн, знак Люцифера — с ним что-то происходило. Но я не мог задрать себе рубашку и посмотреть. Не смел. — Это странно, да? Ты часто с этим сталкивался? — выпалил я, осознавая, что ни за какие коврижки не осмелился бы спросить такое, да ещё и у самого дьявола, если бы не забота, которой засветился его взгляд. — Когда работаю посредником в таких делах, как твоё — очень редко. В основном, это происходит оттого, что я не появляюсь в своем истинном обличье. И никого им не смущаю. Не мучаю. Не соблазняю. — А сейчас ты в истинном? — Почти. Долил себе немного свежей крови в вены, чтобы не казаться совсем уж мёртвым и синим. Он выпрямился и взял меня за руки. Его пальцы оказались холодными как лёд, и, как лёд — обжигающими. Тем не менее я сдержал дрожь. «Ice Devil». И татуировка на животе будто шевелится и наливается колючим холодом. Простое совпадение? Да никогда в жизни я больше не поверю в совпадения! — Ты сильный противник, малыш. — Почему ты сделал для меня исключение? — упрямо продолжил я предыдущую тему, не желая сдаваться в плен. Он жрёт, нет, он уже доедает меня этими ласковыми интонациями бархатного голоса и противоречивыми прикосновениями, от меня почти ничего не осталось. Последние капли сопротивления. — Ты сам по себе исключение. И всё для тебя всегда исключительное. Анджело. — Очень тешит небось, что я тебя захотел? — В порядке всё того же исключения — нет, — черты его лица резко заострились. — Потому что для вас это слишком нелепо? Страсть человеческая… — Наоборот. Это так нормально — любить тебя, алый бутончик, — голос, которым были сказаны последние слова, меня прибил. Низкий. Грозный. И несчастный. — И что? — А то! Неужели ты ещё не понял? Что мне больно — выполнять условия контракта. Мне больно лишать тебя не родившегося сына. Больно. Что я оказался ближе всех к тебе, по духу и по крови. Что я влюблен в тебя, Ангел. Мы связаны. Хотя я не хотел бы, чтоб ты узнал — как именно. Но Владыка велел именно мне исполнить твоё безумное желание. Демоническое лицо утратило безжизненный белый оттенок, налившись тёмным светом и отчаянием. Руки дьявола перестали меня жечь нестерпимым холодом (хоть и остались не слишком тёплыми) и обхватили талию, ниже, ближе к джинсам. Против воли я ощутил новый прилив волнения и закусил губу, пытаясь отстраниться от его тяжёлого дыхания. Разве мало было уже лишить меня разума, куда дальше-то? Демон? Что происходит?! Почему ты влюблён в меня? Почему даже ТЫ влюблён в меня? Ну что во мне такого? Кроме мутировавшего хромосомного набора… Чем я так отмечен свыше, что твои прекрасные порочные губы наливаются страстным нетерпением, касаясь моей кожи? И я практически обоняю твое желание — сливающееся в унисон с моим. — Ты хоть задумался над тем, почему хочешь меня? — сладкий шёпот потёк мне в ухо вместе с поцелуем, от которого я точно бы упал, если бы он меня не так крепко держал. — А что тут думать, — с трудом вымолвил я, ощутив его паучьи пальцы, нескромно и уверенно забравшиеся под «молнию» ширинки. Вздрогнул, сильнее кусая губы. Его пальцы, чёртовы гибкие и длинные пальцы, хозяйничавшие в моих трусах под ослабленной резинкой… ласкавшие там член, что уже ныл и рвался наружу из тесной клетки джинсов. — Ты будто бы демон. Я будто бы ангел. Ты хочешь меня поиметь — по-настоящему или притворно. Я хочу, чтоб ты меня поимел… без вариантов. Всё просто. Дуализм Творца, антагонизм нашего бытия. И насмешка природы лично надо мной. — Раздвинь ноги, — его голос тонул в копне моих волос, а руки мастерски освобождали от одежды. Мое разгоряченное и немножко ополоумевшее обнаженное тело соприкасается с ледяным шелком покрывала на огромной постели. Эм, постели? В шоке я вдруг понял, что мы уже не на улице, и даже не в Хельсинки, а в… — Где мы? — тихо застонав, я выгнул шею и почувствовал удовольствие просто оттого, что он ложился на меня, такой же голый, но уже не хладный труп, поневоле разгоряченный тоже… и жаждущий совокупления. — Дьявол, где мы?! — Я не дьявол. Я демон, высший демон, из рода Владыки, — он крепко прижался ко мне всем телом, но ненадолго и принялся за дело. Сосал и вылизывал мои соски с таким увлечением и серьезностью, словно я был его клиентом и ему полагалось отработать полную ночь. Я коротко вздохнул, достигнув, кажется, предела своего возбуждения и любопытства. — Демон-темптер. — И как же тебя зовут? — Асмодей II Александр Мортеаль. — А покороче никак нельзя? — Моди. — Моди… — я бессознательно смаковал имя, растекшееся во рту на манер тающего мороженого, и довольно смутно ощущал, что мы отрываемся от постели, переворачиваясь в воздухе и… и мне не хватает слов, они кончились от восторга. — Мы в столице Верхнего Ада. В Чёрном Дворце, в моих апартаментах. Парим над моим гигантским ложем утех, — Асмодей погладил мои бедра, неуверенно сжатые по бокам его талии, и с улыбкой склонился над моим лицом. — Кому-то рассказать — не поверят ведь. Не так ли? В ответ я только вскрикнул, напряженно свешивая голову вниз, к полу (и его, и мои волосы вопреки силе тяготения распластались в одной плоскости, имитируя змей Медузы Горгоны), и слегка задохнулся от боли. От неприятного изумления. Зачем… такое насилие? Такое проникновение. Он вошел в меня без подготовки и предупреждения и сделал это грубо, властно и… Господи! Против воли я широко распахнул глаза, давясь в новом, наполовину задушенном вскрике: — Твой член! Он так… проморожен! Насквозь! Почему… — с трудом вырвавшийся шепот поплыл по видимому и осязаемому воздуху, холодному и недружелюбному, и свои собственные слова я уже забывал, отдаваясь во власть странных полуощущений, граничивших со смертью, потому что этим твердым сгущенным воздухом дышать было нельзя. И я судорожно тянулся к демону, в дыхании которого билась жизнь. И хоть эта проклятая Богом жизнь высасывала из меня душу, я всё равно ею дышал, с восторгом, отчаянием и рвущимися из груди стонами ненормального удовольствия. Ненормального, потому что его было мало — крохотный островок сладости в отравленном Тьмой море насилия. Я топился в нём, я тоже был отравлен. Раздавлен и скручен болью. О небо, почему ты позволило всё это?! Мне так больно! Больно, но невозможно отказаться от этой боли, не вывернуться, не сбежать… Он во мне, проник в самую глубину тела, пролез в самое нутро — в алтарь моего сердца — и хозяйничает там. Не знаю как. Сердце окутано мраком, скрылось за плотной завесой. Онемело и больше не бьется. А тело дрожит, бессильное что-либо сделать, безвольно повисшее в руках высшей темной силы, и я просто со стороны смотрю за тем, как неистово он рвет и сжигает мои белоснежные крылья. И мой флаг, красный в белых полосах. Демон злого черного искушения. Демон-темптер. Я уже умер в твоих руках? Я не дышу слишком долго для простого человека, продавшего душу. Не свою. — Почему ты мучаешь меня? — Потому что, — короткая стеклянная тишина. Ударяется о его печальную улыбку и разбивается на острые осколки, каждый из которых вонзился мне в сердце, — ты пожелал. Ты приказал. Своим желанием. Внезапно иллюзия смерти растаяла, воздух стал вполне обыкновенным, пригодным для дыхания. И я зашелся криками чистейшего сексуального насилия под давлением его члена, превратившегося изо льда в пламя и мгновенно набравшего температуру расплавленного солнца. Демон весь… превратился в солнце. А меня — обратил в тихо стонущее облако пепла. Сердце, освобожденное и оттаявшее, от бешеного темпа готово было каждую секунду разорваться в груди, а тело сгорало и исчезало под пухлыми кроваво-красными губами, выжигающими на коже явственные следы ада, именное клеймо их обладателя, и заставляющие меня кричать за гранью слышимости, на уровне инфразвука или еще ниже. Это продолжалось недолго. Просто не могло длиться долго. От резкого скачка температуры в теле мог просто-напросто свернуться белок. Да, разогретый сумасшедшим наслаждением от его идеальных, выверенных порочным мастерством и временем движений, я уже страдал от головокружения, мокрый, бессильный, тысячу раз удовлетворенный, надежно сжатый и перехваченный его стальными объятьями. Боль сожглась вслед за телом, осталось… да ничего у меня не осталось. Но отняв боль, тело он все-таки вернул мне. Вместе с кривой извиняющейся улыбкой. Какого демона мы все еще трахаемся?! Ты оттягиваешь финал, замедляясь, кладя руки мне на спину. Пропарываешь ногтями кровавые дорожки, вскрываешь мне орущую, мокрую от пота кожу… чтоб кровь, защищаясь, устремилась туда, не добралась до нужного места ниже… и не взорвалась раньше времени. А теперь что? Ощущение безопасности и комфорта. Не покидает меня даже сейчас, когда ты повернул нас вниз головой, бережно опуская обратно на постель, выгнул меня, устремляясь обратно к моей груди. Ты будто второй раз извиняешься. Гнусно и нарочито сладенько вылизываешь по очереди каждый сосок, то есть делаешь то, с чего мы начинали, отвлекаешь… чтобы твой член как можно незаметнее закончил свое грязное дело. Возмутительно приятный и неприятный натиск в мою задницу. Твоя рука спустилась и стиснула мои яички, сжала и дёрнула истомленный пенис, жёстко, под давлением, в приказном порядке. Будто делая контрольный выстрел. Не вздох, не стон, смертный приговор, провозглашённый между ног. Я приоткрыл рот, но сразу же закрыл, не справившись с собой и этим новым злом. Ни одна порочная сволочь на целом свете не смог бы сделать со мной то, что сотворил всего за несколько минут этот странный демон. Красивый. Теперь он стал неуловимо похож на девушку. Нежнокожее лицо с мягкими чертами. Гетерохромные глаза, внимательные, менявшие не цвет, но форму, на древнейшую, эталонную, как у… забыл, не важно. Или никогда не знал, но он подсказывал прямо сейчас. Египетские фараоны, ассирийские цари, чудесные миндальные и апельсиновые сады до погребения в пустыне. Тысячи лет одной и той же истории, повторявшейся с незначительными новыми деталями. История сомнения, искушения и порабощения. Глаза дьявола как глаза змея, обернувшегося из жестокосердого губителя — в погубленного им же человека. В них явственно засветилась любовь. Страстное, умоляющее, зовущее выражение. И неожиданная гордость. Такая чистая, никаким продажно-договорным ужасом не испорченная, как будто он мой… Отец?! Мать? Всё одновременно?! И я поэтому настолько желанный и смертоносный для всех? Из-за тебя! Я больше не смог. Это последнее неявное признание лишило меня остатков сил на сопротивление и соображение. Я коротко дернулся, вжимаясь в подставленную ладонь. Я кончил раньше него. …Чтобы затем, не переводя дыхания, задохнуться в одном-единственном всхлипе. Скажи, что ты соврал. Твой взгляд — соврал! Умоляю, скажи. Скажи, что мне показалось!

* * *

— Да, тебе показалось. Что скажешь теперь? — Моди сунул мне в зубы сигарету и поправил подушку под головой. — Что ты, наверное, врёшь. Но я никогда не смогу это проверить. Отец… Он не вздрогнул, и я разочарованно кольнул его в грудь его же собственным длинным ногтем на указательном пальце. — Что приятно, насытив глупую бренную плоть тобой, лживый ты козёл, курить в постели любимые канцерогенные «бациллы», лежать на твоей груди, немножко ненавидеть тебя и себя — и не думать о том, что будет потом. Завтра. Через десять лет. Или спустя миг, как ты предашь меня снова и свалишь. — Я глубоко затянулся, обдал его застывшее лицо неприятным сизым дымом, разочарованно опять не дождался никакой вменяемой реакции и сдался. Выдал ему свою единственную настоящую невинную улыбку — ту, которой не пользовался лет семнадцать. Она появлялась, то есть должна была появляться сама собой, когда мне хорошо. А мне хорошо. Несмотря ни на что. Мне так долго не было хорошо, что я… Вот теперь он содрогнулся. Считал меня, понял. Я мог мстительно порадоваться, но навалившееся на него бремя было несоизмеримо с моим. И мои беды… Лучше бы он не поднимался из ада, не спасал никого. Я направил его острый ноготь себе в щеку. — Устроит такой ответ? — Ты ещё совсем малыш, — Моди непритворно вздохнул. Отнял у меня свою опасную ладонь. Принялся гладить и расправлять мои волосы. — Как же не хочется отпускать тебя обратно на Землю. — А чего тебе хочется? — Чтобы ты покинул мир людей и навсегда остался со мной. Ты один раз уже чуть было не пришел ко мне — в больнице, когда накладывал на себя руки. Я жалел, что тебя прервали, и одновременно радовался, что спас тебя Ксавьер. Разрываться между твоим горем здесь и горем там было невыносимо. Мне чуть башню не снесло, выражаясь цитатами производства твоего миокарда. И сейчас я внутренне умираю. Потому что попробовал тебя и узнал то, что делало из всех твоих любовников инъекционных наркоманов. Быть с тобой, быть вместе. То есть принимать дозу. Погружаться в болезненную эйфорию. А потом — неминуемая ломка. У меня она уже наступила. Ведь я должен опять лишиться тебя. Должен оставить тебя. Выбора у меня, как всегда, нет. Он закрыл глаза. Я тронул его выгнутую шею. — Послушай. Тебе необязательно смотреть на всё вот так. Разве вашей демонской братии трудно находиться рядом со мной всегда? Ну, незримо, ты же можешь! И забрать душу моего первенца? А после смерти я приду к тебе. Только к тебе, никаких накладок с раем, обещаю. Я нагрешу достаточно и воссоединюсь с тобой и с сыном. — Я не смогу ничего сделать. Душа твоего рёбенка по контракту принадлежит Владыке. — Тогда перепиши контракт. Или стань этим Владыкой сам. — Что?! — он подскочил на постели, переворачивая ее, подбрасывая меня, всё, всё… приводя в полный беспорядок. Я уже понял, что сморознул редкую глупость, но, словно моего сожаления было мало — он глянул на меня воспламенившимися глазами. Суровыми, обвиняющими и не прощающими. Жуткая чертовщина в них читалась: страх измены, картины причитающегося наказания, вечные муки в позоре и презрении. И мне показалось, что унижения хуже для демона придумать нельзя. Унижения проигрышем в заведомо проигранной битве. Конечно, я был устрашен. Но не подал виду (хотя бы постарался) и пожал плечами. — Скажешь, что это невозможно, да? Свергнуть вашего Владыку. Перехитрить его, обмануть… Не более невозможно, чем мужчине забеременеть. Если ты сделаешь это, Асмодей — мы, все трое… станем твоей наградой, ведь так? Будем принадлежать тебе в вечности, твои любимые игрушки, лакомые кусочки. Но если не сделаешь, то разлучишь меня с сыном навсегда. Хочешь ли ты этого? Ты ведь меня очень любишь, не так ли? Выдержишь ли ты мою скорбь по утрате? Мои муки, сравнимые с адскими? Отец? Отец… Еще секунду он ранил меня невозможным выражением отчаявшихся глаз, а потом в воздухе возник уже знакомый мне белоснежный свиток с тремя кровавыми пятнами в левом углу. Я потянулся к нему было, намереваясь развернуть, но свиток стремительно вспыхнул, из центра к краям, пожираемый необыкновенным пламенем, холодным, ярко-малиновым, пока не сгорел дотла. И пепла не осталось. Ненароком зацепившись краешком обалдевшего сознания за глубину только что совершенного им преступления, я обалдел еще больше, замер весь, завис. Демон молчал. Его глаза гасли. Малиновое пламя вырвалось именно из них, я понял, я понял… только это. Не понимая всего остального. Постигнет ли его сейчас кара Люцифера? Может, нас обоих? Испуг перешел в более привычную форму. Я рефлекторно втянул голову в плечи. Телесные наказания, душевные терзания, ментальные болезни — есть что-нибудь, что предложит ад и чем превзойдет моих земных палачей? Если я давно разбит, давно поломан, давно терял, находил и вновь терял призрак любой надежды. Правда, надежда обрести отца выглядела свежим орудием пытки. Не истасканным вдоль и поперек. Итак? Раунд два? Ну же? Можно поскорее?! Но спокойствие черной спальни не менялось. Дворец не зашатался, а потолок не упал на нас, причиняя болезненные увечья мне, как единственно уязвимому. И какая-нибудь устрашающая драконья гвардия не пришла, не утащила бледнорожего демона, хладнокровного папочку и лжеца, в полагающиеся в таких случаях застенки, где есть вход, но нет выхода. Чем опять причиняла бы неизлечимые увечья мне. Потому что демон — непоколебим. Как и любая принципиальная сволочь. Значит, всё? Всё… получилось? Да почему эта сволочь так тих и мрачен?! Больше нет никаких сил спрашивать. Сердце идёт ва-банк вместо меня, доверху накачиваясь решимостью и адреналином. — Благодарю тебя! — взволнованно воскликнул я и кинулся в объятья, отчужденные, значительно похолодевшие. Отец он мне или нет, нераскаявшийся лжец или измученный своим особенным крестом Мессия, но я ловлю его крупные искривившиеся губы — и целую, со всей мягкостью, простотой и нежностью, на которую способен. Потом проговариваю медленно и тихо, боясь спугнуть свое счастье и новую дружественную Фортуну: — После смерти я твой. А Ксавьер — навеки мой. Значит, тоже твой, со всеми несогласными потрохами. И печать новой сделки ты поставил мне в…