Девятая Парковая Авеню

****** Часть 2 — Чувства стихий ******

Шикарный элитный клуб — это видно по тому, что дом грязен и обшарпан, нет ни вывески, ни хоть какого-нибудь вразумительного входа. Альфред растерянно озирается, но спросить что-либо боится. — Иди за мной, — мой холодный голос, по-моему, напугал его ещё больше. Обхожу дом и замечаю широкую металлическую дверь. Она наглухо заперта, естественно. Я постучал в неё легонько два раза. Открылось небольшое квадратное окошко, в котором возник налитый кровью чёрный глаз и кусочек тёмной щеки. — Чего надо? — неприязненно спросили из окошка. — Войти. — Говори пароль. — Какой ещё пароль? — Свободен, — окошко закрылось. — Чтоб ты сдох… — я сплюнул в сторону. Дверь немедленно отворилась: — Сэр, не шутите так в следующий раз и сразу говорите пароль, — чернокожий охранник почтительно отступил и пригласил меня войти. — А что ты такого сказал? — с любопытством спросил Фредди. — Да сам не знаю… — я пожал плечами. Какая часть из моего ругательства была секретным словом? Или им был… плевок?! «Забудь об этом, нашел о чём размышлять». В клубе накурено, кто-то стоит на сцене и читает отстойный детройтский рэп, а диджей откровенно халтурит. Очень много народу и очень мало света. По стенам мелькают блики от висящего под потолком серебристого шара, работает стробоскоп — и это единственное освещение. Фред схватил меня за руку, виновато прошептав: — Не сердись, я боюсь потеряться. Что это за место? — Пойдём к бару, — сказал я, давая понять, что отвечать не буду. Здесь народу теснилось не так много, однако все сидячие места были заняты. — Ангел, что мы здесь делаем? Здесь одни черномазые… — опять захныкал Фред. — Ты ещё погромче это повтори, — я бесцеремонно спихнул с круглого стула какого-то весьма упившегося тинэйджера и усадил на освободившееся место Фредди. — Вот, держи сотку, купишь себе чего-нибудь не слишком крепкого. Водку или коньяк пить запрещаю строго-настрого: просто не хочу тащить домой бревно. Долгие препирательства с Рупертом тоже не в моем вкусе. — Л-ладно, а ты сам куда? — По делам. Ну всё, отрывайся. Проигнорировав его умоляющие глаза, я нырнул в море топтавшихся типа в такт музыке тел, оставшись невысокого мнения по поводу их чистоплотности, и обнаружил вторую дверь. Там нашёлся мини стрип-бар — всего с четырьмя пилонами — и рулетка. Не проявив никакого интереса ни к первому, ни ко второму, я углядел ещё одну, третью дверку, полускрытую драпировками и кожаной обивкой стены. «Да, это именно здесь». И без тебя понял. У этой замаскированной дверки стоял мрачный трезвый амбал, внимательно ощупывающий всех, кто пытался зайти. Я с облегчением вспомнил, что оружейный арсенал до последней отравленной булавки благополучно остался дома, и смело шагнул к охраннику. — Ты к кому? — равнодушно спросил он, несколько менее равнодушно скользя руками по моим бёдрам и бокам. — К ней, — ответил я лаконично, доставая пачку и закуривая. — Чист. Проходи, — его лапищи на секунду сжали мои ссутуленные плечи. — И заходи почаще. — Это как получится, — я улыбнулся одним уголком рта и ступил в следующий зал. Здесь размещался карточный стол, отдельный бар со скучающим барменом и накрытый ужин по всем правилам хорошего тона на еще одном длинном столе. Однако присутствующие к банкету не приступали, предпочитая кофе, карты и сигареты. Сидели шестеро: четыре парня и две девушки, одна из них — во главе стола. — Ждали? — приветливо поинтересовался я, усаживаясь рядом с объектом охоты. — Не знаю. Может быть, — «объект» с большим вниманием осмотрела моё лицо и расплылась в улыбке. — Мы знакомы? — Заочно — да. Мне рассказывал о тебе друг. — Кто? — Санктери. Белый. Блондин. — О… он прелесть. Ребята, — она обратилась к игрокам, — если вы не возражаете, мы оставим вас ненадолго, нам надо поговорить. Вторая девушка согласно кивнула а я немедленно схватил свою добычу за руку и вытащил из зала в какое-то подсобное помещение вроде погреба-склада: там хранилось неимоверное количество ящиков с разнообразнейшей выпивкой. — Рашель, — нежно начал я, без предисловий прижимая её к себе, — у Кси неприятности. — Какие? — звезда ритм-энд-блюза заметно встревожилась, но от меня не отстранилась. — С ним кое-что приключилось. Он попал в аварию… Нет, не пугайся, сейчас уже почти здоров. Но… понимаешь, он не приходит в себя. То есть он очухивался пару раз. Но это был не он. Он себя не помнит. И вообще ничего не помнит. Ему отшибло память. И без посторонней помощи она не вернётся. Он преодолеет амнезию, если ты поможешь ему. Её изумлённое лицо превратилось в сплошной знак вопроса. — Да, ты. Ты не ослышалась. Вам надо увидеться. Сегодня же. Сейчас же. Ты нужна мне. Нам! Ты можешь к нему приехать? Я не приму отказа… — Но что я должна буду делать? Я же не врач. — Ничего. Когда он снова очнётся, ты должна быть рядом. Должна… просто поговорить с ним. Взять за руку, погладить по щеке… Будто сама не знаешь, как он тебя любит. Чувствует тебя. То есть должен. Я надеюсь. Нет, я уверен в этом. Тебя он вспомнит. И, вместе с тобой, вспомнит всё остальное. — Ох… — она схватилась за голову. — А если нет? Если он не вспомнит? Я же сама тогда с ума сойду! — Не волнуйся, всё будет хорошо, всё получится, — я врал, а что ещё оставалось делать? Врал и нежно улыбался. — Идём? — Идём. Мы выбежали из винного погреба. — Рашель, куда ты? — из-за карточного стола встал полноватый мужчина в жилете, муж или бойфренд. — Я скоро вернусь, дорогой, — она лихорадочно напяливала сверху на свое короткое, ртутного цвета, платье лёгкий плащ. — Не сопровождай меня, всё будет нормально. — Ты уверена? — Да-да! Клуб остался в соседнем квартале. Альфред, которому я бессовестно не дал допить даже один, первый и единственный коктейль, сидел нахохлившись и бросал недружелюбные взгляды на расположившуюся рядом Рашель (они оба на заднем сиденье). Она не обращала на мальчишку никакого внимания. Доставала из сумочки радужно переливающуюся косметичку, открывала-закрывала, трогала помаду, пудру, зеркальце… Словом, нервничала. — Расскажи мне подробности. — Какие? — Ну, то, что произошло с Ксавьером на самом деле. — В смысле? — Я уверена, что это была не авария. Я чувствую твое напряжение. И попытки избежать прямого зрительного контакта. А потому скажи мне правду. — Тебе обязательно её знать? — я видел, что Фред подпрыгивает и ерзает, сидя как на иголках, весь подобрался от любопытства. — Да. А что… всё настолько страшно? — Хуже, чем ты можешь себе представить. — А всё-таки? Я коротко вздохнул. Положил обе руки на руль. — Его изнасиловали. Зверски — и так, как тебе никогда не позволит представить здоровая фантазия и инстинкт самосохранения. Насиловали… долго, самыми грязными противоестественными способами. Били. Резали. Кусали. Пускали кровь. Трахали с предельной жестокостью и садизмом. Едва не убили. Во всяком случае, живого места не оставили. Рашель охнула, наконец роняя замусленную косметичку, в ужасе приоткрыла рот. Спохватилась и заслонила его светло-коричневой ладонью. Заметив такой же ужас, а также недоумение в глазах Фреда, я решил продолжить: — Это случилось больше недели назад. Я спас его от продолжения насильственного ада и выхаживал все эти дни. Его раны затягиваются… уже затянулись, можно считать. Дело за тобой, Рашель. Я спас его тело. Спаси его душу. Послушав с минуту ровный гул мотора, Альфред не выдержал: — Зачем ты брал меня с собой? — Не знаю. Теперь не знаю. — Знаешь! Ответь! — Мой ответ тебе не понравится. — Это ведь он, раненный, лежит на твоей постели в спальне? — А если и так, то что? — А то! После того, как эта девица приведет его в чувство и уедет… — Никуда я не уеду, — тихо перебила Рашель. — Я останусь с Ксавьером до зари. И позже, если потребуется. — А если не потребуется? — не унимался Фред. — Что будет? Чего же ты молчишь, Ангел? Отвечай, что будет? Не хочешь? Ну так я скажу, что будет! Ты останешься с ним наедине! Но ты не хочешь оставаться с этим раненным педиком наедине, поэтому и позвал меня. А оставаться наедине с ним ты не хочешь, то есть не можешь, потому что… — Довольно, — я тормознул Феррари. — Выходи. — Что?! — Выметайся из машины, — я нажал на кнопку открывания задней дверцы. — Ангел… — Убирайся! — крик миокарда был просто ужасен. И я не смог его перекричать. «Он догадался. Боже мой, он догадался! Ревнивый сопляк… Он догадался, и теперь неизвестно что сделает! Догадался…» Угомонись! Опять ты всё портишь. Альфред даже не договорил. И ты не можешь знать наверняка, что он имел в виду. Вместо этого ты нас поссорил. Окаянный, ну почему ты и должен быть безмозглым?! Ведь мозг — это я…

* * *

Фред свалил. Его прощальный взгляд светился ненавистью и тем мерзким чувством, которое можно коротко назвать: «Никому-никому-никому тебя не отдам! Если не мой, то будешь ничей!» Это какая-то недетская жуть в крапинку. Теперь я, получается, не имею право на личную жизнь. Мы у меня. Сидим по обе стороны от Кси уже около часа. Девушка пока не решается начинать: слишком поражена всем увиденным, начиная с тяжелого летаргического состояния малыша и заканчивая моим мрачным домом. Да, хоромы произвели на Рашель некоторое впечатление. Какой бы богатой и знаменитой она ни была, а такого варварского соединения античной роскоши с hi-tech, угрюмым мистицизмом, готикой, «Кирстиманией» и выставленным напоказ сатанизмом, нет, пожалуй, во всей Америке. Мои жизненные переживания нашли выход во всех, даже самых укромных — там как раз в особенности — уголках особняка. Она выразила свои чувства вслух, почти нараспев: — Тут мрамор вольно соседствует с пластиком, а золото — с кожей и сталью. Раньше я видела стрельчатые арки коридоров и кинжалы в ножнах на стенах только в музеях. Изящные старинные зеркала в современных отделанных камнем рамах — ты сам придумал это? Тяжёлые бархатные шторы мокрого чёрного цвета — не любишь яркий свет? Перевернутые кресты на обивке всей мебели. И странный символ, похожий на пентаграмму¹, всюду куда ни глянь. С трудом поверю, что ты поклоняешься дьяволу, но всё же. Наконец, твой портрет, в окружении океана постеров какого-то мужчины², очень похожего на тебя. Это, наверное, дерзость, но… Ксавьер знает, кто его спас? — Нет, — я закурил последнюю сигарету. — А что ты можешь сказать по поводу его спасителя? — Тебе надо остерегаться. — Чего? — простодушно спросил я. — Кого. Себя. — А конкретнее? — В тебе чудом уживается слишком много противоречий. — Ты не можешь это утверждать. Мы едва знакомы. — Пусть. Я видела достаточно — и тебя, и дом, и… Ксавьера. Не знаю, что хотел сказать в машине твой дерзкий юный друг, но ты, похоже, влюбляешься. — Уточню — уже. И без памяти, — в наглую заявил миокард, опередив меня. — Тем более. В отличие от тебя, Кси я знаю неплохо. Он не из тех, кто… хм, может ответить тебе взаимностью. Кроме того, по характеру он весь в отца: с виду спокойный, милый тихоня, а на деле — властный и деспотичный царь. Когда он придёт в себя, вы просто не сможете поладить. — Я не питаю никаких иллюзий. И у меня есть гораздо более серьёзные причины, по которым я не смогу быть даже его другом. Я лишь должен защитить его, — я взял Кси за руку и поднёс к губам. Рашель молча смотрела, как нежно и трепетно я целую его слабые пальцы и добавляю едва слышно: — Теперь разбуди его. Я вышел из спальни. Закрыл дверь и тяжело прислонился к ней, съезжая на пол. Ксавьер любит эту чернокожую девушку. И всегда будет любить только девушек. А мне пора вырывать из сердца свою нелепую любовь. Она кирпича и яда просит.