Жестокая реальность войны

      Когда всех погибших сложили в один ряд, оставшиеся в живых наёмники смотрели на товарищей с состраданием и грустью. Потери были слишком велики. Даже после «Зимнего погрома» оставалось пол отряда, а сейчас… пять из сорока двух. Сейчас смогут хотя бы похоронить по-человечески. А раньше времени не было… сейчас же его вагон.       Мирослав подошёл к трупу Гюнтера и, что-то невнятно сказав, достал рисунок Рейха. Говорят, всё плохое уходит вслед за хорошим… Московит разорвал пергамент на мелкие кусочки, а затем подпалил зажигательной травой. Это была мера предосторожности.       Польша не мог отойти от тела Третьего. Да, безусловно, тот причинил поляку много страданий и бедствий в прошлом, и отношение к этому эгоисту, который думал только о себе, не изменилось. Только стало более позитивным, что ли… Рейх был весёлым и в какой-то степени ранимым. Серьёзность, стойкость, тактичность — эти черты тоже были присущи немцу. Эгоизм, грубость и жестокость иногда дополняли картину и создавали образ страны, готовой на всё ради исполнения своих целей, какими бы те способы не были. Иногда даже эта харизма пугала. Мало ли, вдруг ты следующей целью станешь.       Гавел склонил голову над Патриком и Кристиной, недавно откопанной. Мирослав специально положил их рядом, чтобы даже после смерти их души могли найти друг друга. Новый капитан подозревал, что эти рыжие втайне в романтических отношениях, либо же просто создавалось такое впечатление от них. Но московит всё равно настоял на том, чтобы их положили рядом…       Гавел просто смотрел на них. Кристина улыбалась, а Патрик был серьёзен. Наверно, смерть всё же выбирает эмоции на последние минуты нашей жизни… чех посмотрел на Польшу, который что-то шептал. Может, молитву или что-то ещё. По дрожащим губам не разобрать…       Вальдемар сидел перед Аланом и рассказывал ему о победе. Они верили, что вечной смерти нет, и поэтому, когда кто-то из их товарищей умирал, всегда рассказывали о победе или поражении. Так можно было проводить их, чтобы в следующей жизни они смогли найти друг друга с этими воспоминаниями и сведениями, отпустить душу в безмолвное странствие по миру огромному до поры до времени… Теперь пришла очередь Алана умирать. Вальдемар, преданный такому суеверию, рассказывал другу всё: и то, как Крысолов остановил музыку, и как Патрика убило, как Адольфа. Но это была победа. Вальдемар улыбнулся, произнеся:       — Пока, друг. До встречи там, где-то в небе… — и снял с пояса погибшего товарища именной кинжал.       Московит посмотрел на наёмника и просто кивнул. Он понимал Вальдемара. У самого была такая привычка после боя забирать у мёртвых товарищей то, что им уже не пригодится. Отвык, правда, после второй встречи с Крысоловом. Как этому московиту удалось уговорить флейтиста на мир? Неизвестно. По сей день это остаётся загадкой.       Польша так и стоял над телом Рейха, не двигаясь с места. Он понимал, что благодаря Мирославу они победили.       Победа. Они смогли, выстояли…       Но какой ценой? Почти весь отряд отправился к Богу, и лишь единицы остались на этой земле грешной… Это тревожило поляка также, как и вопрос о том, что стало с территориями погибших стран? Этот вопрос довольно часто поднимался у стран, попавших в данную передрягу, но сейчас… Польша остался один. Некому будет поддержать его. Некому будет дать дружеский подзатыльник из-за того, что тот неправильно расслышал очередное восклицание капитана. Ах, точно, он же тоже…       Как же много жизней унесло это маленькое на вид задание… И всё это случилось из-за чего? Из-за упёртости наёмников. Они сами же себя сгубили…       Отец Огюст прибыл сразу после того, как получил послание от Крысолова об окончании боя. Флейтист тоже понимал скорбь наёмников, поэтому поступил по-доброму. Один из единичных случаев его доброты… монах прохаживался между телами, читая молитву и отправляя их самих в последний путь. Если бы не договорённость с капитаном, вероятней всего, Отец Огюст лежал бы рядом со многими.

***

      Вернувшись в Дечин, остатки отряда, не заходя в трактиры по пути, пошли сразу в здание Ордена. Все очень устали как физически, так и эмоционально. Слишком много людей погибло…       Первым делом Мирослав зашёл к Отцу Лукасу, чтобы поговорить с ним о миссии. Основную они не выполнили, но вот дополнительную… с огромными потерями в личном составе, но выполнили: изгнали Крысолова примерно на четверть века точно. Однако Лукас подумал, что чернокнижник лжёт.       — Что значит: встретили Крысолова?! — кричал Отец Лукас, не поверив Мирославу. — Он давно умер!       — Мы всем отрядом видели его! По крайней вере, это могут подтвердить выжившие… — с тоской вспомнил московит о недавних потерях, переходя на шёпот.       Лукас никак не унимался. Он не верил в то, что рассказал ему чернокнижник. Тем более, что Мирослав теперь капитан отряда! Отродясь из сержантов в капитаны сразу не поднимались!       — Не верю я тебе, Мирослав! Вот, хотя бы одно доказательство — так и быть, — монах посмотрел на картину, висящую на стене и изображающую Иисуса с двенадцатью апостолами. Лукас перекрестился и что-то прошептал, повернувшись вновь к Мирославу.       Московит пытался сообразить, что привести, как доказательство. Город был, бой был, магистр был… Люди были. Не понятно, что делать и как обосновать то, что почти всем кажется выдумкой. Густав даже сначала не поверил. Но потом… точно! «Это же, чёрт его дери, гениально!» — подумал Мирослав, ухмыльнувшись.       — Хорошо. Позовите, пожалуйста, Густава Вольфрама, — Лукас приподнял бровь. «При чём тут Вольфрам?..» — подумал монах. — И скажите, чтобы карту взял!

***

      Густав стоял позади Мирослава, опираясь на стену.       — Это карта города Немирова, — процедил московит, смотря на Лукаса.       — Кого-кого?..       — Города. Так вот… Здесь Адольф случайно убил жителя, приняв того за Иосифа, — капитан Мирослав показал на улицу напротив стены, окружающей город. Карта старая, но новый город наёмники нарисовали на ней. Знали ведь, что Отец Лукас будет возмущаться… — По этому пути мы шли на бой с Крысоловом. Шли, шли… Дошли до сюда.       Лукас внимательно следил за путём, стараясь как-то понять, что этот чернокнижник делает. Однако через некоторое время начали вырисовываться элементы флейты. Город — дульце, дорога — основная часть инструмента. А поле боя это раструб.       — Таким образом вырисовываются очертания флейты. Такой же, как у Крысолова, — последние слова Мирослав выделил голосом. — Понимаете?       — Пока нет… — признал Лукас.       — Хорошо, ещё раз: флейта — инструмент Крысолова, который у него всегда с собой. Никогда он не выпускал и не давал его другим людям, в том числе — своей сестре, — начал объяснять вновь чернокнижник. — И эти иллюзии, хоть материальные, хоть зрительные, — один хрен сделаны им. Ему для этого особого ума не надо: он не устаёт от игры. Я уже не уверен, что он вообще человек…       Отец Лукас вновь приподнял брови:       — В смысле?       — Он очень долго живёт. Тем более: какой нормальный человек сможет спокойно играть одну мелодию, не сбиваясь, не обращая внимания на бой, и почти всю ночь?! — прикрикнул Мирослав. — Этот урод угробил почти весь отряд, оставив только пятерых! Гюнтер, Кристина, Патрик, Алан, Адольф, Милош — все они умерли! И если бы не наша глупость, все остались бы живы!       Московит отчаянно ударил кулаком по столу, напугав Отца Лукаса. Затем наёмник просто вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

***

      Польша сидел у себя в комнате. Он размышлял о том, как они с другими странами могли здесь оказаться, и почему выжил только он. Ответов не было, но вопросы накапливались и накапливались. Польша достал из-за пазухи овальный кулон, который взял у Рейха. Немец что-то говорил про этот кулон, мол, семейная реликвия или что-то в этом духе. Германия всё равно слабовато поддерживал связь с отцом, а семейную реликвию не принял. Вот и носил её с собой Рейх. А сейчас, когда немца не стало, зачем ему это? Анджей вздохнул и положил кулон вновь себе за пазуху, чтобы не потерять.       «Смерть — странная штука. Но ещё страннее будет жизнь. Какие только она нам не подкинет повороты и огорчения, слёзы и счастье, отчаяние и надежду. А страх смерти — это лишь часть нашей долгой жизни», — писал через некоторое время Польша на листке пергамента, который нашёл на столе. — «И ведь не знаешь при каких обстоятельствах, когда и где… страшно умирать, но ещё страшнее — жить.»       Закончив рассуждения и отложив пергамент, поляк решил прогуляться по замку Ордена. Анджей, выйдя из комнаты, посмотрел в окно. Вечер был ясный, солнце уже зашло за горизонт… На улице ночной мрак. В некоторых окнах домов ещё не потушили свечи. В замке тоже было мрачно, но зажжённые факелы на стенах замка освещали коридоры, в конце которых была кромешная тьма. Польша пошёл прямо, одну руку положив на рукоять кинжала. Уже сложилась привычка. Темнота вокруг, мало ли. Вдруг в Ордене предатель и будет нападать на гуляющих по замку наёмников? Не единожды такие истории случались и облетали весь город, но за его пределы не выходили.       Сзади послышались быстрые шаги. Польша обернулся и увидел Мирослава, несущегося по коридору.       — Мир, что такое? — с опаской спросил поляк, привлекая внимание московита.       — А, это ты… Не пугай, — улыбнулся Мирослав, останавливаясь. — Я от Лукаса иду. Выбесил… как всегда.       — Не верит, что мы встретили Крысолова? — смекнул Польша.       — Да, именно, — грубо ответил чернокнижник с той же улыбкой на лице.       Вот кого-кого, а Отца Лукаса Мирослав успел узнать ещё когда вторую жизнь жил. Именовал он тогда себя Феофаном, родившимся в Москве и по обстоятельствам бежавший из страны. Отец Лукас тогда был правой рукой бывшего главы Ордена — Отца Вениамина. Вениамин был строг, но справедлив; почти всегда умудрялся в разговоре с наёмниками упрекнуть их и как-то рассмешить, чтобы не были с серьёзными минами днями напролёт. А затем Тридцатилетняя война началась… Отец Вениамин погиб в одном из сражений, однако успел рассказать Густаву Вольфраму об Ордене, и тот заинтересовался.       А когда Лукас стал главой Ордена, всё изменилось. Стали больше и больше набирать наёмников, находить всё более и более смертельные и сложные задания, на которые сам Лукас отправлял отряды. Не все возвращались…       — Ясно, — пожал плечами Анджей. — Чего уж тут сделаешь. Звучит как бред. Но мы-то это видели…       — И смерти товарищей тоже… — улыбка с лица спала, а вместо неё на глаза подступили бусинки слёз. Чернокнижник отвернулся от поляка. — Если бы не наша тупость и безответственность, может быть, все были бы живы.       Анджей немного колебался. Он хотел рассказать Мирославу всю правду о том, что они воплощения стран, а не обычные люди. Что оказались они здесь чисто случайно. Но с другой стороны… Что, если его поймут неправильно? Вдруг на костёр пустят? Хотя, поляку уже нечего терять.       — Давай ко мне зайдём. Я хотел тебе кое-что показать, — сказал Польша, решившись на этот шаг и приоткрывая дверь в свою комнату.       Московит, поразмыслив, зашёл туда, а следом за ним зашёл поляк, закрывая за собой дверь. Мирослав присел на кровать, посмотрев на письменный стол Польши. Заинтересовавшись, чернокнижник взял пергамент в руки и начал читать.       — Ого… Не думал, что у тебя такие философские мысли бывают, — усмехнулся капитан.       — Да… Вот, смотри, — поляк протянул тот самый кулон Рейха.       Мирослав взял его в руки и начал разглядывать. Ничего примечательного в нём не было: посеребренный кулон, немного испачканный кровью. Хорошая ювелирная работа… Кто его делал? Московит заметил, что кулон можно открыть и удивился:       — До чего ювелиры дошли… — Мирослав открыл кулон и увидел внутри маленькую фотографию. — А это что?       — Я тебе про это и говорю. Это называется фотография, — пояснил Польша.       Московит посмотрел на поляка непонимающими глазами, мол, «чего-чего?», в то время как Анджей просто смотрел на Мирослава. Чернокнижник посмотрел на кулон, а затем снова на Польшу с вопросом:       — И что это значит?       — Понимаешь ли… Как говорил Адольф, он рассказал Отцу Йожину о маленькой тайне семёрки новеньких, — начал объяснять Анджей, неуверенно и неспеша, повернувшись к чернокнижнику спиной и глянув в окно.       Ничего необычного: снег идёт, огни в некоторых домах всё так же горят, таверны только-только начали закрываться. Люди бродили по пустынным улицам в тёплых одеждах. Вспомнился Немиров… холодок прошёлся по спине поляка от воспоминаний не только боя, но и самих горожан. Слишком однотипно всё там было…       — Мы как-то очутились здесь, — продолжал Польша. — Не могу понять почему… а затем мы подошли к стенам Дечина. Однако нас бы не пропустили — слишком странная у нас для вашего времени была одежда.       Почему-то именно в этот момент московит вспомнил Матиаса Вальца. Его странное исчезновение произошло приблизительно в тот период, когда в отряде появилась та странная семёрка в покоцанной ландскнехтовской одежде. Картинка сама начала складываться перед московитом и тот ошарашенно посмотрел на поляка.       — Вы убили его?..       — Это придумал Союз и Рейх! Я так вообще за деревом спрятался! — воскликнул Польша. — В общем, мне нужна твоя магическая помощь.       — Чем смогу — тем постараюсь помочь… Что нужно сделать? — московит положил кулончик рядом и сложил руки на груди, ожидая ответа.       Анджей немного подождал прежде, чем отвечать. Он взвешивал все «за» и «против», и в итоге доверия оказалось больше. Учитывая то, что сам Мирослав на задании рассказал то, что, вероятней всего, могло являться правдой.       Поначалу да, Польша не верил в то, что Мирославу больше тридцати лет. Однако поляк ещё расспросил Хуго, почитал записи, составленные студиозусом, и Польша был поражён, насколько подробно описывались встречи с Крысоловом и «перерождение» Мирослава.

***

      Польша сидел и читал записи московита на подоконнике, а Бывший стоял рядом и перебирал книги в библиотеке Ордена. Она огромна и полна различных интересных мотивов, но сейчас поляка волновала именно книжка, предоставленная самим студиозусом для прочтения.       — Да не, быть не может, — шептал Анджей, читая новую страницу.       По этим записям можно было составить целый учебник по истории Гамельнского Крысолова и его «подопечных»! Однако, откуда настолько реалистичные факты и описания? Может, московит просто это всё долго продумывал и в голове держал? Но тогда как объяснить рассказ Хуго о том, что Мирослав погиб в одном из боёв, а потом, как ни в чём ни бывало вернулся? Что это за магия вне Хогвартса?       — Если это правда, я себе зуб вырву, Хуго, — серьёзно молвил Польша, закончив чтение и отдав книгу обратно Бывшему.       — Можешь сразу отдавать мне свой зуб, — студиозус ухмыльнулся, продолжая: — потому что то, что ты прочитал — правда, и я в этом нисколько не сомневаюсь…

***

      Польша вздохнул и сказал то, что никак не ожидал услышать бывший сержант:       — Помоги мне вернуться обратно.