Углы, расстояния и прочие препятствия

Свобода — это способность действовать и меняться без ограничений. Её мама также всегда добавляла, что это ещё и способность самой определять границы дозволенного. И, к большой удаче мамы, Вероника с этим справлялась на ура. Нет, бунтовать, конечно, хотелось, но устраивать сцены было некому: когда Вероника училась в школе, мама с утра до ночи пропадала на работе, теперь вообще жила в другом городе, а дядя, который, по идее, должен был приглядывать за ней в Москве… Да за ним самим нужен был глаз да глаз. Поэтому Вероника с детства самостоятельно разбиралась с тем, что хорошо, а что плохо. Проспать первую пару в пятницу было, конечно, плохо. Но там, у их подгруппы, стоял английский, а Бондарев разрешал пропуск двух пар в семестр без дальнейших проблем, отработок и прочих кар небесных — и это было хорошо. Так она думала, пока сонно тянулась в кровати; занимала очередь в душ; перечитывала вчерашнюю переписку с незнакомцем, который только спустя пять неотвеченных сообщений понял, что она заснула; и улыбалась. Было во всём этом что-то такое… Как в книжках, что запоем читала Сонька — таинственное и романтичное. А главное — безопасное. Там, с другой стороны экрана телефона, мог быть кто угодно, но до тех пор, пока её устраивала эта игра, она могла продолжать переписку. И это тоже было хорошо. Поэтому она, даже не задумываясь, извинилась за ночное внезапное исчезновение и, пожелав доброго утра, пошла на учёбу. Пока спускалась с пятого этажа, месила снежную жижу под ногами и искала студенческий в мешковатой бездонной сумке, Вероника думала, как удивительно здоровый сон влияет на восприятия дня. Лица охранников на входе казались добрее, солнце по дороге светило ярче, а февральский ветер почти ласково продувал тонкую куртку насквозь. — Фух, — выдохнула Леська, догнав её у доски-расписания, — думала, не успею. Что там было? — Да я сама только зашла. — Леська изобразила крайнее удивление, и Вероника улыбнулась. Да, пары она, в отличие от той же Леськи, живущей в Подмосковье, практически не прогуливала. Но раз в сотню лет можно было позволить себе маленькую вольность? — Там же Бондарев. — Бонд. Джеймс Бонд, — ехидно протянула Леська и замерла, уставившись на расписание. — Какая сейчас неделя? — Верхняя, — с опаской ответила она, потому что было в этом вопросе что-то паническое, почти трагичное. — Верхняя же? — Вера. — О, этот надрыв в голосе она знала. Эта интонация значила буквально всё — от «дай списать» до «придумай, почему меня неделю не было на парах». И в любом из возможных вариантов ничего хорошего за ней не крылось. — Нижняя неделя. Вероника шумно сглотнула, уставившись на Леськин палец, которым та как заведëнная тыкала в стекло. Они обе прогуляли не английский, а геодезию. И это было не хорошо, и даже не плохо. Это была жопа. Катастрофа эпических масштабов. И проблема была даже не в сложности предмета, и не в строгом преподе — всё было хуже. Геодезию у них вëл вечно болеющий Семёнов, а когда он не болел, то ездил по конференциям. Ну или, в порядке исключения, всё же являлся на пару, но и тогда ничего толкового не говорил — болтал о жизни, погоде и… О чëм там ещё любят размышлять приятные дедки за семьдесят? Да и геодезия им, кадастровикам, была не так уж и важна. Так, для общего развития, как та же философия, что сдавали в прошлом семестре. И вот в этом и заключалась проблема: Семёнов опять болел, пары пропадали, и этим с охотой пользовалась их «любимая» Кириенко, заполняя все возможные окна собой. — Если Надежда Ивановна припёрлась на пару — нам конец, — холодно резюмировала она, и Леська только кивнула. Потому что там и говорить было нечего — уж ей ли было не знать, как нужно будет раскорячиться, чтобы отработать пропуск пары. — Что делать будем? — В столовку? — Леська нервно улыбнулась. — А потом на плаху? — Потом покурим и пойдём. Как раз, может, сообразим, как отмазаться. В принципе, идея была неплоха. Но с каждым шагом былая лёгкость и веселье улетучивались, оставляя вместо себя нервозность. Вероника, конечно, понимала, что Кириенко их не сожрëт, а головомойка будет длиться не вечно. Но вот эти вот показные порки, так любимые многими преподами, бесили до зубовного скрежета. Да, они не были взрослыми — до тех же студентов ВУЗов им было как до Луны гусиным шагом на скакалке. Но Вероника была почти уверена, что от тех их отличала только усидчивость и способность строить серьёзные щи, когда от тебя этого хотят. У неё самой это вот достаточно неплохо получалось ещё со школы, поэтому и слыла взрослым и ответственным человеком; у одногруппницы Леськи это не выходило вовсе, как и у доброй половины колледжа. Но, несмотря на это, способность конвертировать полученные знания в зачёты была их проблемой. И никакие грустные взгляды, устремлённые на носки ботинок, под раскатистые крики преподов её не решали. Поэтому вожделенная булка с творогом не жевалась, а чай не лез в горло — Вероника заранее была сыта. Она прекрасно представляла и интонацию, и выражение лица, с которыми Кириенко будет отчитывать их, как котов, сходивших мимо лотка, и аппетита это зрелище не добавляло. — Как у деда на поминках, — Леська хихикнула и торжественно подняла вверх стакан с чаем. — За нас! — Может, Любаше напишем, хоть узнаем, что там? — Леська с шумом отхлебнула и одобрительно закивала — идея зайти через Любимова, который был старостой и оправдывал свою фамилию, была обнадëживающей. — А если они просто сидят или самостоятельную мучают… — Успеем взять задание и сдать после большой… — Как раз к паре Надюшки. Вероника посмотрела на часы — до конца пары оставалось пятнадцать минут: Леська проворно доедала вторую булку, попутно строча сообщение Любаше. Оставалось только покурить и дождаться ответа, и утро можно было считать спасённым. — Пойдём. — Леська звонко шлëпнула пустым подносом и принялась сгребать на него стаканы. — Только давай во двор, не хочу опять куртку брать. Вероника поджала губы: курилка во внутреннем дворе была для преподавателей. Нет, конечно, студенты ей тоже пользовались, и не сказать, чтобы хоть кто-то из преподов был против, но курить при них ей было странно. Почти что стыдно, ну или неуютно. А по логике самой Вероники курение — элемент вольности, ритуал, который должен был расслаблять мозги. А какое могло быть расслабление, если на тебя смотрит чужой куратор? — Ой, да не бойся ты. — Её выражение лица Леська поняла по-своему. — Если в столовке пусто, то и там никого. Вероника угукнула и, нехотя стянув сумку со стула, пошла следом. Благо идти было недалеко: открытый вход на запасную лестницу, ведущую во внутренний двор, был со второго этажа — рядом со столовой. А там пролёт вниз, две старые скрипучие двери и здравствуй, укромный уголок с крышей и урной. — Чëрт, — Леська выругалась сквозь зубы и практически с головой залезла в сумку, — вот зачем я проспала первую электричку?! — Как будто ты часто на неё встаёшь. — Вероника хохотнула и, чиркнув колëсиком зажигалки, сложила руки на груди — хоть этот угол и был огорожен и не продувался, без куртки было зябко. — Вот я-то облажалась. Надо же недели перепутать. — А на английский-то почему не пошла? — Леська иронично изогнула бровь и выпустила дым. — Пила, что ли? — Не-а. — Она медленно затянулась и задумалась: стоило ли продолжать или опустить подробности её вчерашнего вечера? В принципе, ничего такого, что следовало скрывать не было, да и Миронова, хоть и не была ей близкой подругой, но неприязни ни разу не вызывала. Смешная, громкая и совершенно беззлобная девчонка, которая никогда не приходит вовремя — Вероника могла бы назвать их отношения приятельскими, потому что на дружбу они не тянули. — Ну и я вчера познакомилась кое с кем. Болтали всю ночь, вот и проспала. — А вот это уже интереснее. — Леська по-лисьи прищурилась. — Как зовут? Красивый? — Не знаю, — честно призналась она, и Леська от этого чуть дымом не подавилась. — В смысле? — Ну вот как-то не спросила. — Вероника пожала плечами. Для неё в этих вопросах смысла не было: между ними пропасть в одиннадцать лет, и их общение оборвётся в любой момент. Уж лучше оставить всё таинственной игрой, чем жалким разочарованием. Хоть какое-то приключение на задницу она могла себе позволить или нет? — В аське записан как Ник. Мне пока достаточно. — Николай значит, — авторитетно заявила Леська и улыбнулась. — Кодовое имя — Колясик. Вероника рассмеялась, потому что что-то в этом было. Взрослый, пьющий в одиночестве геодезист должен был носить свитер крупной вязки и бороду. Ну и Николаем вполне мог быть. Её воображение тут же изобразило довольно приятного мужчину средних лет, больше смахивающего на её дядьку. — Да ну тебя, — отсмеявшись, она аккуратно смяла окурок о край урны. — Любаша не ответил? — Не-а. Дверь хлопнула, и Вероника передëрнула плечами — не то испугавшись, не то просто потому что слишком долго стояла на холоде без куртки. — Здрасте, — процедила Леська и нервно улыбнулась. Этого мужчину они обе не знали, но он явно был слишком молод для преподавателя: Бондарев однажды сказал им на паре, что в их колледже грустная тенденция — ему за пятьдесят, а он в коллективе считается ещё молодым. А этому на вид было меньше тридцати, да и походил он больше на офисного работника — гладко выбрит, морщинки у внешних уголков зелёных глаз и аккуратная стрижка. Обычный такой, среднестатистический клерк. — Зажигалкой не поделитесь? — похлопав для вида по собственным карманам, он едва заметно улыбнулся. — Забыл свою. — Конечно. — Вероника машинально протянула руку вперёд. Он буркнул что-то в благодарность и, зацепив её ладонь своими пальцами, быстро поджëг сигарету. — Что, пары прогуливаем? — он хохотнул и, подмигнув, вновь улыбнулся, только уже шире. — Ну почти. — Вероника едва не взвыла, потому что Миронова от этой пластиковой улыбки поплыла: разулыбалась в ответ и прикурила вторую сигарету, только чтобы не заходить обратно. А время, между тем, шло, и Любаша не отвечал, и мужик этот почему-то добавлял лишнего мандража. Но Леська не унималась: щебетала что-то невнятное, тот смеялся в ответ. Вот только ей он не нравился совершенно: чёрная водолазка, чёрные джинсы, чёрный ремень и ремешок на часах тоже чёрный — всё это делало его фигуру визуально ещё длиннее. А в нём и так было немало, ведь даже со своими почти сто восемьдесят сантиметров Вероника чувствовала себя неуютно. Ещё и взгляд этот, колючий какой-то, сверху вниз. И дело было даже не в росте, — Вероника была почти уверена, что этот тип был из тех, что будучи метр пятьдесят смотрел бы ровно так же — снисходительно. Ей вообще казалось, что такой типаж она уже видела, в детстве, когда отец смотрел «Криминальную Россию» и забывал, что она вообще-то тоже в комнате. Там главные герои тоже так улыбались, до колючих мурашек по коже. Но Леська этого будто не замечала, а она сама смотрела на него как кролик на удава и боялась шелохнуться, хотя внутри всё практически визжало, заставляя её уже выйти из этой чëртовой курилки. — Неужели заочники в этом году так рано приехали? — протянула Леська и наконец-то смяла второй окурок. — Нет. — Он подошёл ближе, почти вплотную, и Веронике пришлось задрать голову. — Так какую пару-то прогуливаем? — Мы не прогуливаем, — неожиданно резко ответила Вероника, и он ухмыльнулся. — Просто перепутали недели, вот и всё. — Люба сказал идти в кабинет, — выпалила Леська, дëргая её за локоть, — пошли. Вероника шумно и облегчëнно выдохнула. Можно было идти. Как они выбежали из курилки, она не помнила, как неслись по лестницам на третий этаж — тоже, почему-то внутреннее чувство тревоги никак не затихало: сердце ухало с каждым шагом, а кончики пальцев тряслись уже явно не от холода. И ей это не нравилось. Совсем не нравилось. — И где вас носило? — вместо приветствия недовольно вскрикнул Любаша, как только они влетели в кабинет. — Я еле отмазал вас, сказал, что стенгазету рисуете, благо препод новый. — А Кириенко? — испуганно ответила Леська и замерла в дверях. — Не заходила. — Фух. — Вероника даже секундно обрадовалась. — Спасибо тебе, Олежа. Ты настоящий староста. — Две с мясом и никаких спасибо. — Любимов улыбнулся в ответ, и Леська согласно кивнула; такса за неоценимую помощь была всё та же: две булки с мясом и банка колы — за мелочь, обед из столовки на его выбор — за разгребание эпичных залëтов. — А препод-то где? — Свалил минут пять назад, — протянул Васька и довольно потянулся. — Что, Жукова, похмелье не позволило проснуться? — Да иди ты… Договорить она не успела, дверь в кабинет скрипнула, и тринадцать человек, сидящих в кабинете, хором мерзенько улыбнулись. Вероника медленно обернулась, и тот мужчина из курилки, смерив её всё тем же уничижительным взглядом, медленно вошёл в кабинет. — Я кое-что забыл. — Он прочистил горло и подошёл к столу. — Можете не садиться, пара почти закончилась. — Кто-то хихикнул, и Леська шикнула в ответ. — Простите, как вас там… мы правда просто… — Не интересует. Как меня зовут, написано на доске, — холодно отрезал он и, вновь улыбнувшись, упёрся ладонями в стол, — сплетни обо мне спросите у подружек, когда я выйду, а задания возьмите сейчас. Вероника нерешительно шагнула к столу, то её первое впечатление не было ошибочным — она им не очаровывалась, и улыбки эти были абсолютно лживыми. Было совершенно ясно, что ничего хорошего от нового препода ожидать не стоило. — Вот, — он протянул ей лист, — решите к следующей паре. Вопросов мне не задавать, всё разбираем исключительно на занятиях. Она угукнула и, выхватив лист, попятилась назад. — Надеюсь, что к понедельнику увижу вашу стенгазету в курилке, — он ухмыльнулся. — Вы ведь поэтому всю пару проторчали там? — Конечно, — Леська нашлась первой. — Мы проводили социальный эксперимент, так сказать, влезали в шкуру курильщика. — Всего доброго. Когда дверь наконец-то закрылась, Вероника, обняв сумку, сползла по стенке. — И что это было? — в ответ Любимов лишь кивнул на доску. Там каллиграфическим почерком было выведено: Добрынин Никита Андреевич.