Углы, расстояния и прочие препятствия

— Есть какие-нибудь вопросы? Вероника задумчиво уставилась в окно: там московская улица раскладывалась на все оттенки февраля — тёмно-серый, светло-серый, грязно-серый и ещё какой-то, но всё из той же палитры. Добрынин шелестел бумажками, группа вздыхала, а гудящая под потолком лампа то и дело моргала. И вроде бы Веронику это должно было хоть сколько-нибудь волновать, но вот уже целую неделю она пребывала в каком-то странном спокойствии. Разве что навязчивое чувство, будто тысячи пузырьков газировки поднимаются откуда-то из солнечного сплетения и взрываются прямо в голове, её не покидало. Но это было даже приятно, словно гравитацию отменили, и вот-вот она сможет шагнуть и подпрыгнуть, взорваться вместе с теми пузырьками в её голове. «Симпатия — чувство устойчивой эмоциональной предрасположенности» — кажется, именно такое определение этому давал словарь, и Вероника не могла этому противиться. Даже когда Сонька бухтела и крутила пальцем у виска, даже когда Кириенко выжигала всё живое в радиусе километра своим криком, а учебный отдел тасовал расписание, как паршивую колоду карт, ей было всё равно: никто и ничто не имело большего веса в её душе и мыслях — только Ник. Их разговоры до самого утра, его глупые шутки, да и её тоже. И это дарило какую-то всепоглощающую свободу и спокойствие. И теперь в конце недели её совсем не беспокоил хмурый и явно заспанный вид Добрынина, его чёртова геодезия и та задача, которую она решала при помощи чужих лекций, Соньки и всех бранных слов, что знала от деда строителя. — Вопросов нет? — удивлённо спросил Добрынин, наконец-то оторвавшись от раскладывания листов. — Вы женаты? Вероника медленно, как в фильме ужасов, обернулась. Ну да, конечно, Анечка, кто же ещё. Прямая, как железнодорожная рельса, она до зуда любила эпатировать всех и каждого вопросами в лоб. Мол, а что такого? Ну спросила и спросила. За спрос денег не берут — и прочие образные выражения, никак не связанные с чувством такта и чужими личными границами. — Нет, — совершенно спокойно и ровно ответил Добрынин, но Анечку такой расклад не устроил. — А как вы относитесь к отношениям с разницей в возрасте? — Анечка упорно улыбалась, а Любаша, сидящий по соседству, тихо чертыхнулся и прикрыл глаза рукой. И с ним Вероника была полностью согласна: ересь несла, как обычно, Анечка, а преподавательский монолог в итоге выслушивала вся группа. — Я не интересуюсь девушками младше двадцати одного года. — Ко всеобщему удивлению, Добрынин не то что голоса не повысил — выражение лица не поменял. И все пятнадцать человек теперь пристально смотрели на него. — Это если вы интересовались исключительно моим опытом. Если рассматривать моё мнение на отношения в подобном ключе, в которых я не являюсь участником, то отрицательно. Если человек моего возраста и старше выбирает себе в партнёры вчерашнего школьника, то у него проблемы с психикой, ведь нормальный человек будет стремиться к равному. И предвосхищая ваш вопрос, что подросток, как вы или ваши друзья, может быть равным, ведь он «совсем не такой», он «умнее и старше всех этих тупых одноклассников», ведь вам так сказал вон тот дядечка странной наружности, то я отвечу — вам врут. Вероника едва смогла выдохнуть: хоть он и не смотрел на неё, но чувство того, что её разоблачили, хорошенько приложило по голове. Всю неделю она отчаянно гнала от себя мысли о том, что вся их симпатия с Ником стоит на шатком фундаменте из её лжи. А теперь вот Добрынин со своей крайне убедительной речью… — То есть, «жену на вырост» вы в наших стенах искать не будете? — Да когда же ты уймёшься? — не выдержав, прошипел Васька — тихо, но так, чтобы услышали вообще все. — Не могу с вами не согласиться, Одинцов, — будто в шутку поддержал он и, оставив всё ещё улыбающуюся Анечку без ответа, сменил тему: — Я прошу вас отложить переваривание моих личных суждений на потом, в курилке обсудите, давайте вернёмся к геодезии. Вероника хмыкнула: легко было сказать, да даже попытаться было легко, но вот что ей теперь было делать с чувством, будто её болотной тиной окатили? Чувство лёгкости как гвоздями приколотили — всё же врать она не любила, особенно себе. Да, она не была согласна с тем, что сказал ранее Добрынин, потому что человек человеку рознь, и тот же вчерашний школьник может быть куда умнее и серьёзнее сорокалетнего мамкиного солнышка. Но вот что думал по этому поводу сам Ник? И стоило ли ей об этом спрашивать? — Кто готов пойти к доске и разобрать свою задачу? — Вероника машинально подняла руку вверх и только потом осмотрелась: кроме них с Любашей никто не справился. И для неё это было странно — она-то думала, что задание повышенной сложности Добрынин дал им с Леськой исключительно из вредности и в честь их косяка, а оказалось, что побаловал он всю группу. — И всё? Серьёзно? — Да мы такое не проходили даже, — возмутился Васька, и их нестройный хор, включая её саму, согласно угукнул. — Но Жукова с Любимовым как-то справились? — меланхолично отозвался Добрынин, и Веронике показалось, что он теперь считал за идиотов их всех вместе взятых. — Верка в общаге живёт, ей теперь кто-нибудь решил, — вкинула своё очередное честное предположение Анечка, и Вероника закатила глаза: так было каждый раз. На любую её удачу группа заявляла, что ей помогли в общаге, а на провал, что это тоже всё из-за общаги — пить и гулять надо в меру. — Это правда? — Добрынин посмотрел прямо на неё, и от его тяжёлого взгляда по её спине пробежали мурашки, а в голове промелькнула мысль, что ничего хорошего им от него всё же ждать не стоит. — Угу, — промычала она в ответ, потому что выдать что-то связное в своё оправдание у неё не вышло: горло пересохло практически сразу. — Я надеюсь, вам хотя бы принцип решения объяснили? — Да. — Вероника взволнованно перевела дыхание и продолжила: — Я могу решить её, да и ей подобные, думаю, что тоже смогу. — Я обязательно проверю. А вы? — он обратился к Любаше. — Тоже справились при помощи коллективного разума? — А я, Никита Андреевич, к деду в Подмосковье гонял, он у меня полевик. — Любаша, как и всегда, когда упоминал свою геодезическую родословную, гордо приосанился. — Ему ваша городская полигонометрия на раз-два. Решить тоже смогу. — Стоп. — Добрынин задумчиво, но быстро зашуршал бумажками. — Какая ещё городская полигонометрия? — Ну мы с ней не знакомы, — хохотнул Васька, — но вы дали именно эту тему. — Мы только начинаем говорить о погрешностях в геодезических измерениях, — растерянно ответил Добрынин, и Веронике даже на секунду стало его жаль: всё же он не был преподавателем, и ошибиться на первой же паре, ну лично для неё, было бы неприятно. Но она не обманывалась — все проступки и прегрешения преподавателя, как обычно, будут свалены на них: отвлекали, не поняли, не сообразили, не развили навыки телекинеза и оракульства. — Да, я, кажется, всё перепутал. — Он тяжело вздохнул и, проведя ладонью по лицу, окинул взглядом всю группу. — Я прошу у вас прощения за эту ошибку, я дал вам задания для второго курса университета. Никаких оценок я, естественно, выставлять не буду — вина исключительно моя. Группа замерла и, кажется, не дышала: впервые, абсолютно впервые в истории их короткого обучения преподаватель вот так разом признал свою вину. Да ещё и извинился. И только за этот широкий жест человеческого поведения Вероника была готова тут же снять с него галочку напротив пункта «подозрительный мудак». И будто услышав её мысли (или прочитав те на её лице), Леська победно улыбнулась и, наклонившись, пискнула ей прямо на ухо: — Я же говорила, что он хорош. — Вероника упрямо поджала губы, но про себя всё же согласилась. Даже его надменный взгляд теперь казался всего-навсего серьёзным, да и не таким уж тяжёлым и прожигающим. Как любил говорить мамин коллега-реаниматолог: «Это не больно, просто как будто фурой переедет». — Тем, кто всё же разобрался с темой, — продолжил Добрынин под всеобщие восторженные взгляды и открытые нараспашку рты, — я могу предложить сдать мне ваши задачи на проверку, и в качестве извинений накину балл за упрямство. Группа тут же начала переговариваться, и Вероника, хоть и не слышала, но прекрасно знала о чём: это нечестно, так нельзя, почему им можно, а другим нет и куча всего подобного. — И как вы планируете поставить мне шесть? — на автомате шутливо протянула она. Почему-то ей хотелось скорее перевести тему с очередного преподавательского фиаско на что-то более нейтральное — погрешности геодезических измерений, например. Чтобы наверняка забыть о собственных погрешностях и на оставшееся до перемены время утонуть в монотонном монологе Добрынина. — Предлагаете опустить этот вопрос? — Вероника с Любашей синхронно кивнули, и Добрынин благодарно улыбнулся. — Что же, давайте начнём лекцию. Её мечты о забвении оказались ложными: Никита Андреевич читал лекции как Бог, ну или как человек, не обделённый желанием преподавать. Так что тонуть пришлось в геодезии. Он говорил чётко, живо, скрашивая заумные речевые обороты простыми примерами «на пальцах», да к тому же постоянно жестикулировал длинными руками, и на Веронику всё это действовало почти гипнотически. Добрынин откровенно наслаждался тем, что делал, пусть и тушевался местами. Но для неё в эти моменты с него будто слетала маска, и его лицо казалось живее и моложе. Очарованные им, они всей группой до самого конца дня бродили в каком-то мороке, и так бы оно, наверное, всё и длилось, если бы поздним вечером её аська не ойкнула новым сообщением. Былая лёгкость снова рассеялась, и Вероника испуганно вздохнула, будто ей подсечку сделали и она упала. Тот монолог Добрынина эхом зазвенел в голове, но спрашивать подобное напрямую у Ника она боялась. Признаваться в том, что ей не чуть больше двадцати, а едва семнадцать — тем более. Nik: Ну что? Победила зануду-препода с его задачами? Вероника фыркнула и удобнее подмяла под себя подушку: ей, конечно, хотелось возразить, что Добрынин оказался не таким уж занудой, как она представляла, да и вообще весь сегодняшний день вёл себя как золотце из «Палаты Мер и Весов», и она, наверное, так бы и сделала. Если бы тот не отловил (читай: совершенно случайно увидел) их с Леськой в курилке и не напомнил про стенгазету, которую он всё ещё ждал. За это прямо там и был разжалован Леськой: потрясающее падение в глазах студентов — от «а я же говорила, что он хорош» до «да ёб твою мать, Добрынин» всего за две пары.

Nika: Конечно справилась. Только он нас опять напряг, но это мелочи. Можно сказать, что сами виноваты.

И тут она не лукавила: Леськиного возмущения она не разделяла. Сами пропустили вводную пару, сами наврали, сами наобещали — всё сами. Nik: Опять задач надавал? Я готов помочь, но, помни, что цена на мои услуги растёт вместе со спросом.

Nika:

Ну вот, а я думала, что мы друзья.

Nik: Не имею привычки дружить с красивыми девушками. Щёки тут же обдало жаром, и Вероника зачем-то спрятала лицо в подушку, будто в полутьме пустой комнаты на неё смотрели сразу тысячи глаз.

Nika:

С чего ты решил, что я красивая?

Nik: Интуиция.

Nika:

И что же она ещё говорит обо мне?

Nik: То, что ты сейчас грустишь. Она резко села и нервно сжала в руках край измученной подушки: это она как-то прокололась и чем-то выдала свой внутренний раздрай или же он просто ткнул пальцем в небо и попал точно в цель? И если первое, то как быстро она выдаст свой реальный возраст и превратится из красивой незнакомки в лживую малолетку? Nik: Ник, что-то случилось? Она мотнула головой и перевела дыхание. Это просто совпадение, а теперь вот она не отвечала, слишком долго зависая в собственных размышлениях и страхах.

Nika:

Нет-нет. Всё хорошо. Просто типичный пятничный вечер — соседка уехала, грустно немного.

Nik: Ну я бы с удовольствием оказался рядом, чтобы скрасить твой вечер.

Nika:

Ты и так рядом.

Вероника глупо и сдавлено хохотнула: сегодня весь их разговор напоминал танец на расшатанной лестнице — один неверный шаг и в пропасть. Если он прямо сейчас начнёт настаивать на встрече — она пропала. Nik: Недостаточно близко, чтобы ты улыбалась. Nik: А вообще хочешь анекдот расскажу? Знаю, хочешь, только ты должна мне помочь. Nik: Как говорит коровка? Она медленно моргнула: он серьёзно? Но, признаться, такой перевод темы её несказанно обрадовал. Пусть так — глупо и ни о чём, чем снова врать и юлить.

Nika:

Му-у-у?

Nik: А как говорит собачка?

Nika:

Гав-гав?

Nik: Хорошо. А как говорит медведь?

Nika:

Эм, р-р-р-р?

Nik: Он говорит: о, геодезист.

Nika:

Господи, какой кошмар.

Nik: Я старался. Но ведь сейчас ты улыбаешься. А значит, я справился.

Nika:

Справился.

И Вероника действительно улыбалась. Всё-таки Ник её таинственным образом чувствовал: они будто находились на одной радиоволне или, как говорил он сам, в одной системе координат. Nik: А если я спрошу, почему ты не ездишь на выходные домой, я не залезу в твои личные дела?

Nika:

Не-а.

Nik: Так вот — спрашиваю. Почему моё солнышко грустит и не едет домой отсыпаться в родной кровати? Далеко от Москвы?

Nika:

Не очень. Три часа на автобусе — Ярославская область. Просто у мамы дежурство вторую неделю подряд выпало на выходные, а ехать ради пустой квартиры я не хочу.

Nik: А отец? Машинально поджав губы, она на секунду задумалась: об этом человеке вспоминать не хотелось, говорить — тем более. Но лучше было ответить, как она обычно и делала, чтобы этот вопрос больше никогда не всплывал.

Nika:

Мы не общаемся. К счастью, мои родители давно в разводе, он не вспоминает обо мне, а я о нём.

Nik: Прости.

Nika:

Да ладно. Ничего страшного. А ты москвич?

Nik: Ну я-то да. А вот мои родители познакомились, когда приехали поступать. Они, кстати, тоже в разводе. Так что прекрасно тебя понимаю.

Nika:

Что, вышел за хлебом и не вернулся?

Nik: Ах если бы.

Nika:

Расскажешь? Или к чёрту их?

Nik: Ну я уже налил себе винца и настроился на печальный лад. Но можем поговорить о чём-то более приятном чем старый мудак, не дающий мне жизни.

Nika:

Я как-то читала про синдром попутчика, и мне почему-то кажется, что своим друзьям ты про него не рассказывал. Может, я побуду твоим попутчиком?

Она встала, щёлкнула кнопкой электрического чайника и, пока тот нагревался, насыпала себе в кружку «три в одном». Что-то подсказывало ей, что ночь будет длинной, и тревожное, давящее настроение должно найти выход. И лучше было сейчас переживать о прошлом и случившимся, чем грызть себя за возможные провалы в обозримом будущем. Nik: Ты права. Друзья как бы в курсе, но без подробностей. Я из обычной семьи: мама была бухгалтером, он — преподавателем в универе. Когда мне было тринадцать, выяснилось, что у него роман на работе. Со студенткой, блядь. Я просто все эти годы надеюсь, что ей и вправду уже было восемнадцать, как он говорит. Родители развелись, мама старалась не лишать меня отца, а он до сих пор пытается играть в нормального родителя. Особенно сейчас, когда я уехал в командировку, а соседи устроили потоп. И теперь у меня ремонт, я не могу взять новый объект и жить мне негде. Опять звонит, зовёт к себе. Пожить. Сестру увидеть. Хорошо, что я нашёл пока подработку на время, там служебное жильё есть. Вероника отставила в сторону кружку с кипятком и залезла на стул с ногами. Вопрос, что мучил её с самого утра можно было уже не задавать: Ник не то что не примет их разницу в возрасте — он её-то возраст не примет. Чат на этом можно было и сворачивать. Но глупый юношеский максимализм из головы было не вытравить, и ей отчаянно не хотелось терять эту их связь, терять те чувства, что окутывали её всю эту неделю.

Nika:

Они до сих пор вместе?

Nik: Да.

Nika:

Может, он и вправду просто влюбился? Так ведь бывает.

Nik: Пф-ф. Он просто больной на голову мудак. Её я не виню, нет. Честно, пытался, но запудрить девочке-подростку голову большого ума не надо. А он такой умный дядька, при костюме. Живёт теперь, глупая, не зная чего сама в жизни хотела. Рёбра будто тут же сдавило: окатило волной стыда за себя и злости за ту, неизвестную ей девушку. Может, в восемнадцать за плечами и нет огромного багажа жизненного опыта, но не тряпичные же они куклы? Они же могут сами, по собственной воле любить?

Nika:

Ты не пробовал его понять? Поговорить?

Nik: Он матери жизнь сломал, а она умирала и всё говорила, что он не виноват. О чём мне с ним говорить? Да и ты сама-то много говорила со своим отцом? Каждая буква в сообщении была окутана его раздражением, как колючей проволокой — в три ряда. И Вероника не выдержала — вспылила. Потому что так было нельзя, потому что человек, который рассуждает о поступках взрослых и умных, не может сам вести себя, как обиженный на весь мир мальчишка.

Nika:

Нет, не говорила. Знаешь, с агрессивным ментом-алкоголиком вести беседы за жизнь довольно сложно.

Nik: «Сложно» тоже звучит как отмазка, так что ты здесь пытаешься проповедовать?

Nikа:

То, что есть вещи и похуже.

Nik: У половины страны отцы-алкоголики, не драматизируй.

Nikа:

Я знаю, но вы же с мамой остались жить в своей квартире? Когда один хотел уйти, второй не размахивал табельным перед его лицом? Нет? А мы сбежали. Он как-то ушёл на ночное дежурство, а мы собрали две сумки вещей и сели в последнюю электричку. И вот даже после всего, я его не ненавижу, я каждый раз пытаюсь понять, почему он такой, где его самого жизнь покалечила так, что он любить не способен!

Nik: И что ты теперь предлагаешь мне? Проникнуться, понять, что папочка совсем не плохой, просто очень любит трахать подростков?

Nika:

Я предлагаю тебе не вести себя как идиот! Ах, боже мой, меня обидел папка! Да может счастлив он со своей новой женой! Может, и мама твоя была счастлива без него! И только вот ты один зациклился на том, кому сколько лет было!

Её руки трясло, странно, но злость ощущалась почти так же, как и влюблённость — собиралась тугим узлом где-то у солнечного сплетения и тягучей лавой взрывалась в голове. Вероника вскочила, нервно зашагала по комнате, всматриваясь в узоры старого ковра под ногами, но те расплывались, и сфокусироваться на них не выходило. Ник тем временем молчал. И это бесило ещё сильнее! Подумать только, вроде бы взрослый человек, а получается, что между семнадцатилетним и почти тридцатилетним пацаном нет вообще никакой разницы? Она остановилась и, покосившись на светящимся зелёным ник, быстро набрала дрожащими пальцами:

Nika:

Ты старше меня, а ведёшь себя, как та самая презираемая тобой малолетка!

Nik: Ник… Она не стала читать, что же он успел ей ответить; со всей силы хлопнув телефоном, она поморщилась — попутчик вышел из неё так себе. Собеседник тоже.