Углы, расстояния и прочие препятствия

Уснуть в ту ночь у Вероники так и не вышло: она то злилась, продолжая этот спор уже в своей голове, то забывалась в какой-то беспокойной дремоте, что и сном-то назвать было нельзя. Там ей мерещился Добрынин, он смотрел на неё свысока, холодно, и заставлял решать бесконечные задачи. Так, то просыпаясь, то засыпая, она маялась до самого рассвета. А часов в девять ей позвонил дядя (невыносимая, по его меркам, рань) и спас её от непрекращающегося диалога в голове. Тот кричал, что таких зануд в его семье ещё не было, и если бы она не была рыжей и красивой — очевидно, что в него — он бы решил, что в роддоме семнадцать лет назад что-то напутали. Вероника лишь глаза закатывала: да, мама всё-таки проговорилась, что все подаренные им на день рождения деньги она спустила на бытовуху: продукты, бытовая химия и новая швабра. В то утро он клялся, что перевезёт её жить к себе, если она не одумается и к обеду не поедет с ним по магазинам. И Вероника согласилась: ей хватило первых двух недель совместного проживания, чтобы никогда больше не практиковать подобного. Дядя Кирилл, Кира или же просто крёстный, был замечательным, весёлым и совершенно безопасным взрослым в её жизни. А ещё «московским озорным гулякой». Она прекрасно помнила, как отбивалась полотенцем от очередной его мадам, когда та застала Веронику безмятежно валяющейся в ванной. С тех самых пор она зареклась жить с ним в одном доме — уж лучше в общаге с тараканами, чем в квартире с дизайнерским ремонтом, но с чужими бабами. Тараканы, по крайней мере, ещё ни разу не пытались вырвать ей клок волос. Так что этот его аргумент был уж очень убедительным. Пришлось ехать и скитаться по торговому центру. Да и если уж быть совсем честной — такая повинность ей была только в радость. Какой дурак откажется от подарков? Да ещё сделанных от чистого сердца? На вновь выделенные деньги она с удовольствием накупила себе новой косметики, а ещё карандашей, красок, и прихватила ватман, потому что Добрынин явно снился к какой-то засаде. Да и рисование стенгазеты должно было отвлечь её от желания открыть аську и всё же прочитать, что там успел ответить Ник. И до самого позднего вечера благодаря дяде ей это удавалось. Хоть и возвращалась мысленно к этому спору, но аську упрямо не запускала. Стыдно было признаться самой себе, но Веронике было страшно: Ник мог продолжить нести откровенно злую чушь, и это значило бы, что продолжения не будет. Никакого и никогда. А так их отношения оставались в состоянии пресловутого кота Шрёдингера — и живы, и мертвы одновременно до тех пор, пока она не прочтёт его последние сообщения. Когда она вернулась в общагу, было уже часов десять вечера, к половине двенадцатого она была уже готова творить: за мытьём посуды было решено сделать что-то в стиле советских агитационных плакатов, чтобы сам товарищ Добрынин призывал всех и вся бросить курить и пойти уже учить геодезию. Осталось только найти референс, потому что по памяти черты его лица Вероника бы не воспроизвела — там отчётливо засел лишь рисунок радужки его глаз; те хоть и были одного цвета, но оттенками между собой отличались. Будто на одном насыщенность убавили. Воодушевлённая своей идеей, она открыла ноутбук, а затем и социальную сеть: ей думалось, что не такой он уж и старый, и страничка, как у всех нормальных людей, у него должна быть. И она не ошиблась: расширенный поиск выдал ей целых сто пятьдесят Добрыниных Никит двадцати восьми лет отроду, к счастью, фильтр по городам сократил их количество до пяти. Страница нужного нашлась сразу. С единственной и явно случайной фотографии на неё смотрел будто совсем другой человек: Никита Андреевич очаровательно улыбался, жестикулируя с зажатой между пальцев сигаретой. Молодой, лохматый и с трёхдневной щетиной, он был совсем не похож на того вылизанного и по линейке выменянного человека, что читал им лекции. Хотя на последнем занятии тот, с фотографии, и пытался показаться, но уже на перемене, в курилке, он снова его спрятал куда подальше. Веронике секундно даже взгрустнулось не по делу: подумать только, ещё каких-то пять-десять лет и она станет такой же — женщиной «по линеечке», потому что если ей в семнадцать не удалось побыть озорной хохотушкой, то и в двадцать восемь точно не выйдет. Но эти мысли тут же отлетели на второй план, как только она зацепилась за название университета (кроме упоминания того на странице не было ничего интересного) — тот же, что закончил Ник. Мелькнула мысль даже поискать его по преподавательским друзьям, но имени она его не знала, внешности тоже, а сколько было выпускников в тот год — одному деканату известно. Включив фоном музыку (благо на этаже сегодня было человек пять — мешать ей попросту некому) и заварив себе в кружке «три в одном», Вероника разместила на столе ватман, прикинула расположение фигуры и текста. Радовало, что его фотография почти идеально подходила под её задумку — нужно было только убрать улыбку. В половину второго ночи спину заломило, кофе закончился, а набросок ещё и не думал заканчиваться. И решение сбегать покурить пришло практически мгновенно. Тихо шаркая тапочками по казённому линолеуму, Вероника прокралась к лестничному пролёту; и если за курение на улице максимум, что можно было получить, это тоскливый вздох преподавателя, то за то, что поддался дурной привычке на этаже, вполне могли выселить из общаги. Но одеваться и плестись с пятого этажа до условной общажной курилки было лень, а ночью ещё и страшно. Мало ли кого можно было встретить за углом их двора. Конечно, как вариант, покурить в комнате, но они с некурящей Сонькой ещё в первые три дня совместного проживания договорились о правилах их общего пристанища — и курение вне его было чем-то из разряда основного и нерушимого. Или же, как многие, попросту запереться в туалете, но Вероника так делать не любила — сбежать из коридора было можно (этот трюк с исчезновением она уже выполняла и не раз), а вот выбираться из прокуренного запертого помещения, когда туда ломится дежурный преподаватель, уже сложнее. Проще было осмотреться, аккуратно открыть скрипучее окно и, держа слух на максимуме своих способностей, залезть на подоконник. Затянувшись, Вероника тихо хмыкнула: ей вспомнилось, как в прошлом году, кажется, тоже в феврале, Ксюха с картографии сдуру перелезла из одного окна в другое, потому что старая русичка по прозвищу «Моль» отчаянно ломилась в туалет и орала что-то не то об отчислении, не то о выселении. Тогда всё закончилось хорошо: Ксюха не слетела с пятого этажа, Моль при помощи плеча и ярости снесла щеколду на двери — в целом у всех всё удалось… — И кто там не спит? — гаркнули с пролёта четвёртого этажа, и Вероника вскрикнула, метнула недокуренную сигарету в окно и, спрыгнув с подоконника, с проворством, подобным только бабкам в общественном транспорте, понеслась по коридору. Казалось, что сердце грохотало прямо в её голове, заглушая собственный голос, панически кричащий о том, что ей конец, что нужно было идти на улицу, и если это просто кто-то из парней пошутил, то конец уже не ей, а ему. Придушит лично. И за испуг, и за последнюю сигарету в пачке. Трясущимися руками она прикрыла дверь комнаты так, чтобы не хлопнуть и не выдать, в какую комнату она нырнула, а потом осмотрелась. Нужно было что-то делать, изобразить какую-то деятельность на случай, если всё-таки зайдут: сесть рисовать дальше? Открыть лекции, типа она учит? Собственное отражение в мутном стекле тут же подсказало, что на улице вообще-то ночь и единственное, что можно придумать из логически обоснованного — выключить свет и лечь под одеяло. Опоссумы в случае опасности притворялись мёртвыми, студенты — спящими. Когда шаги за дверью стали громче, а после петли той предательски скрипнули, Веронике подумалось, что более идиотской ситуации придумать сложно: легла она спать, ага, конечно. Из ноутбука всё так же фоном пела Земфира, дверь была незаперта, а она сама накрыта одеялом с головой — многие преподаватели хоть и считали её немного странноватой, но не настолько же. И будто в подтверждение её мыслей, кто-то резко дёрнул одеяло. Сердце в миг галопировало, и Вероника, как рыба, успела беззвучно ухватить ртом воздух, но вскрикнуть ей не дали — накрыли рот ладонью. Её испуг захлебнулся, застрял комом в спазмированном горле, тут же взорвавшись в голове тысячей разрозненных визгов. — Спокойно, Маша, я Дубровский, — тихо произнёс Добрынин, и от неё не укрылось, что он сам был напуган такой её реакцией. — Я тут сплю вообще-то, — заикаясь, возразила она, как только он убрал руку и выпрямился. — Ага, — он фыркнул и спрятал ладони в карманы спортивных брюк. — Прямо в обуви. Она не видела этого, но совершенно точно чувствовала, как залилась краской — врать было не её. Лениться, спать и есть — да, но не врать. — От тебя табаком пахнет, и я тебя в конце концов видел, Жукова, — продолжил он и, развернув стул, сел напротив. — Объяснительную писать будешь? — А может, не нужно? — взмолилась она, потому что проблемы ей были совсем ни к чему — мама расстроится: да, ничего не скажет, но определённо расстроится. — А может, не нужно курить где попало? Да и вообще, сколько тебе лет, что я как тебя не увижу, ты постоянно с сигаретой? — Ну Никита Андреевич, — продолжила канючить она и со всем усердием состроила виноватое выражение лица. — Я последний раз, честно. — Охотно верю, — хохотнул он, всем видом показывая, что ни сердца, ни жалости у него нет. Да и совести тоже не было, потому что он обернулся прямо к ноутбуку. И если секунду назад Вероника думала, что ситуация глупее быть не может, то уже вот прямо сейчас стала, потому что Никита Андреевич, сидящий за её столом, нагло как-то улыбался, смотря на себя грозного на плакате и на себя же на фото. — Фан-клуб? — Стенгазета! — вспыхнула она и даже привстала. — Сами же просили! — Сами же наобещали, — парировал он, но улыбаться не переставал. — Хорошо выходит, не злись. — Да чего вы, — фыркнула она и нахмурилась. Потому что как ещё реагировать на эту волну стыда в одиннадцать баллов, она не знала. — Ладно, пиши объяснительную и я пойду. — Ну… — Никита Андреевич, — протянул он, перебивая. — Мы на второй круг заходим, тебе не кажется? — Но я правда… Последний раз, честно. Клянусь, что кроме курилки вы меня с сигаретой больше нигде не увидите. — Кстати, о ней. — Добрынин скрестил руки на груди, и Вероника под его взглядом вся съёжилась. — Что сложного в том, чтобы спуститься вниз? — Днём я так и делаю… — А сейчас что? Ноги отказали? — Нет. — Вероника упрямо поджала губы: какая ему вообще разница? — Мне просто страшно выходить ночью на улицу. Добрынин от такого признания даже из образа выпал: вмиг утратил всю серьёзность и жёсткость, да и смотрел на неё теперь как на ребёнка, который признался, что у него монстр под кроватью. — Ну можно же попросить кого-нибудь, — растерянно как-то продолжил он. — Кого? Ночью нормальные люди спят. Только мы вот с вами сидим. Добрынин нахмурился, явно что-то старательно обдумывая, покосился на неё, а после медленно, будто ступая по шатким доскам, предложил: — Ну если тебе и правда страшно, то можешь заходить за мной в триста двадцать пятую. — Вероника глупо и медленно моргнула. — Я всё равно засыпаю ближе к пяти. Ситуация становилась ещё чуднее: она, препод, ночь и «ты совсем, как во сне» на заднем фоне. Добрынин улыбался легко и успокаивающе, хлопал сонными глазами, и в кофте своей серой выглядел до безобразия уютно. — Хорошо, Ник… Никита Андреевич. — Язык будто к нёбу прилип. Мысль о том, что как-то это всё неправильно, пришла позже. Но так ни во что связное и не оформилась, потому что с той же Левовой курить ходила добрая половина курса прикладной геодезии, а группа, которую она курировала, так вообще регулярно с ней на шашлыки гоняла. Да, Левова была представительной женщиной за шестьдесят, а Добрынину не было и тридцати, да и выглядел он как влажная мечта школьницы, но они, как бы, оба были преподавателями, переходящими черту. И если никто не видел ничего странного в поведении Левовой, то, получается, и он предложил что-то совершенно обыденное? — Значит, договорились, — выдохнул он и встал. — И не разочаровывай меня больше. — А вы не очаровывайтесь, — на автомате вырвалось у неё, потому что именно так она привыкла отвечать всем и каждому, но Добрынин явно об этом не знал. Со стороны, наверное, они выглядели комично: она с задранной головой и алыми от стыда щеками, он с абсолютно обалдевшим выражением лица, натужно подбирающий слова. И Земфира, заполняющая тишину своим «с ума сошла». — Не хами, — всё же выдавил он, но со смехом, и Вероника выдохнула, наконец-то расслабив спину. — Извините. Он отмахнулся, но уже стоя в дверном проёме, обернулся через плечо и спросил: — Так ты идёшь курить или нет? — А? Да! Конечно. Вероника молниеносно встала с кровати и, стянув с её спинки толстовку, натянула её через голову. Почему-то ей казалось, что ждать её Добрынин не будет, и они уже опаздывают. И только когда она закрыла комнату, до неё дошло, что та, брошенная впопыхах, сигарета была последней. — Никита Андреевич, — тихо окликнула она, и он сбился с тихого ровного шага. — А у меня сигарет нет. — Да пошли уже, — насмешливо протянул он, — умочка. Веронику передёрнуло. Умочка — так её Ник называл каждый раз, когда она косячила, теперь вот Добрынин. Какая-то локальная пошутейка почти тридцатилетних, о которой она была не в курсе. Дальше спускались и шли до курилки они молча. Она нервно пилила взглядом его спину и всё думала, какой же он высокий: между ними пара ступенек разницы, а он всё равно чуть выше. И это её откровенно напрягало — маленькой и хрупкой она себя не ощущала со времён детского сада, а тут рядом, руку протяни и дотронешься, человек, который буквально окружает тебя этим чувством. Он же до конца не оборачивался, позволяя ей беззастенчиво препарировать его взглядом от макушки до пяток. И только на улице, когда она звонко ойкнула и клацнула зубами, Добрынин скривился и буркнул: — Куртка у тебя тоже последняя была? — Да тепло же — плюс один. — Вероника виновато улыбнулась и обняла себя руками. — Да и вы, вон, тоже в толстовке. — Логично, конечно, — усмехнулся он в ответ и, протянув ей сигарету, расстегнулся. — Но я ещё и в водолазке. Веронике казалось, что он над ней издевается, будто специально выставляя её глупее, чем она есть на самом деле: то поймает за курением, то напугает, то потом сам же предложит сопровождать её до курилки, а теперь, вот, в толстовку свою огромную укутал, как в палатку. Ещё и капюшон натянул так, что из-под него только нос и торчал. — Я, как ответственный взрослый, должен заботиться о своих студентах, — в шутку оправдался он, и Вероника в благодарность кивнула. — А вы чего тут? — после некоторого молчания спросила она, потому что стоять вот так, в тишине, и снова рассматривать его, было совсем неловко. — Ну, некоторые преподаватели живут на втором и третьем этаже, но я думал, ты знаешь. — Добрынин окинул её насмешливым взглядом. — Я понимаю, ты нашей встрече не рада, но я обязан дежурить. Ловить всяких нарушителей общественного порядка… — Я поняла, — фыркнула она в ответ и, задрав голову, чтобы разговаривать не с его грудной клеткой, уточнила: — Просто преподавателей вашего возраста в нашем колледже не водилось со времен его основания. Не боитесь, что этот зверь и вас проглотит и отпустит назад старым и дряхлым? — Метафорично, — заключил он, выпуская дым из лёгких. — Я бы сказал, что меня попросту уболтали. Ты же. Кстати, ничего, что я весь вечер на ты, Жукова? — Она качнула головой, что всё в порядке, да и вообще, он её больше чем на на добрую десятку старше, какая там субординация и нормы приличия. — Вероника, — добавила она. Если всё приличное нарушалось, то уж до конца. — Раз уж вы ко мне на «ты», то можно просто Вера. — Хорошо, — согласился он и продолжил: — так вот, Семёнов, он же кого хочешь уговорит, а у меня так звёзды сложились, что я не очень противился. Но преподавание не моё… — Я бы поспорила, — честно признала она, и Добрынин смущённо как-то улыбнулся. — А ты чего не спишь? — Вероника заметила, что он поспешил сменить тему, и ей от этого стало даже немного приятно: он шутил, смущался и явно стеснялся своего педагогического таланта, а значит, не был тем бездушным человеком, которого так упорно пытался показать им на парах. — Просто не спалось. Ну и… Вас, вот, рисую. — Она вновь отвела взгляд и затушила сигарету. Не рассказывать же ему, что она уже почти сутки борется сама с собой, стараясь выполнить ряд непосильных для неё задач: не открывать аську, не тосковать по человеку, которого и не знаешь совсем, не писать первой, в конце концов. — Тебе уже кто-нибудь говорил, что ты врать вообще не умеешь? — Добрынин тут же стал серьёзнее и поймал её взгляд, и Вероника снова поёжилась, но вовсе не от ветра. Она отшатнулась, шагнула назад, но он поймал её, едва ощутимо потянув за рукав собственной толстовки. — Жукова, у тебя какие-то проблемы? Я могу помочь тебе, как преподаватель? — Всё в порядке, — затараторила она, — просто поругалась кое с кем. Ерунда. Добрынин выдохнул и явно расслабился: — Ты просто выглядела, как будто мир рухнул и прямо на твои плечи. Нельзя же так из-за парней страдать! — А я и не страдаю! Вероника крутанулась на пятках и едва не раскорячилась на льду от такого манёвра, но удержалась и размашисто зашагала обратно в общагу. Добрынин за спиной тихо рассмеялся. Подумать только! Она — и страдает! Да, может, и врать не умеет, и эмоции её все подряд считывают, как с раскрытой книги, но страдать по Нику она не собиралась. — Вер, — окликнул он, когда они наконец-то добрались до пролёта его третьего этажа. — Если что-то хочешь сказать человеку, надо говорить. Просто напиши и не кипятись. — Да я вам что, чайник?! Я спокойна! — ответила она чуть громче и эмоциональнее, чем хотелось бы, да и вообще едва удержалась, чтобы ногой не топнуть. Потому что пока шли, она успела накрутить себя, успокоиться и снова накрутить, а Добрынин, громко дышащий ей в спину, вообще не способствовал нормализации её нервишек. — Ладно-ладно. — Он примирительно поднял руки вверх и, мурлыкая себе что-то под нос, свернул к себе на этаж. Пока она поднималась два этажа, шла по коридору и закрывала комнату изнутри на два оборота ключа, Вероника думала. Добрынин в очередной раз был прав: хочешь что-то сказать — скажи. И она всё больше склонялась к тому, что и Ник, скорее всего, думал так же — общий образ мышления одного поколения ведь никто не отменял. Они наверняка росли на одних мультиках, музыке и фильмах… Все же семнадцатилетние девушки скорее умрут, чем напишут первой? Так, может, и все парни его возраста могут позволить себе откровенную прямолинейность, граничащую с дуростью? Теперь аргументов, чтобы наконец-то переговорить с Ником, было больше. Она даже была готова поднять над своей гордостью знамёна Татьяны Лариной и написать ему первой. Но, как обычно и бывает, было несколько «против» и лишь одно «за». Готова ли была она признаться ему в своём обмане? Нет. А терпеть подобные фонтаны возмущения и обиды от взрослого, хоть как и оказалось, условно взрослого мужика? Тоже нет. Но скучала ли она по нему? Да! Да! Да! Тысячи и сотни раз да! И это перекрывало вообще всё — даже страх того, что это будет последний их разговор. Потому что за сутки её, казалось, эмоционально вымотало и наизнанку вывернуло, потому что она откровенно подсела на это их общение, как жирный ребёнок на торт с кремом. И от этого выть хотелось весьма не метафорически. Ей вмиг стало душно и тесно в своём собственном теле, а ещё ей думалось, что её комната теперь насквозь пропахла Добрыниным: цитрусы, табак и какие-то пряности. Неплохо на её вкус, но в исключительно девичьем пространстве ощущалось совершенно лишним. В дверь тихо постучали, и она дёрнулась от неожиданности и от того, как глубоко увязла в собственных мыслях. — Никита Андреевич? — неподдельно удивилась она, потому что на её пороге снова стоял он. — Я забыл отдать тебе, — признался он и протянул ей зажигалку, ту самую, которую забрал ещё в первый день их знакомства. — Спасибо. — А ты забыла вернуть мне, — напомнил он и играючи снова накинул на неё капюшон. — Видишь, Жукова, по ночам нужно спать, у тебя тоже проблемы с памятью начинаются. — Простите, — пискнула она и проворно стянула с себя его кофту. — Я не специально. — Да ничего страшного. — Добрынин, сдержав зевок, махнул ей рукой на прощание и, уже развернувшись, бросил через плечо: — Доброй ночи. Пробормотав что-то в ответ, Вероника закрыла за ним дверь и медленно осела на стул. Хоть зеркала перед ней и не было, но вид свой, взъерошенный и полупьяный от глупостей, она прекрасно представляла. А потом она обхватила пылающее лицо ладонями и протяжно, с криком выдохнула. Как можно было не заметить, что эта толстовка размером с однушку всё ещё на ней?! Посидев минутку, она решила, что самобичевание можно отложить на завтра: сейчас вот окончательно разругается с Ником и там уж заодно, всё вместе. Да и Добрынин сам хорош — не напомнил сразу, да и зажигалку её вторую неделю обратно отдавал. Так что кофту его, можно сказать, она взяла в заложники. Пока грузилась аська, Вероника успела захлопнуть ноутбук, переодеться в пижаму, проверить, закрыта ли дверь, выключить свет и нырнуть под одеяло — и всё это время её откровенно трясло от странного волнения. «А что, если» — отчаянно вертелось в её голове, но Вероника упрямо всматривалась в экран телефона. Сообщений было всего несколько, и все от него: Nik: Ник… Nik: Блядь, да я мудак. Да, когда я говорю об отце мне опять тринадцать, и я мелкий смотрю телек, чтобы не реагировать на весь этот пиздец. А он собирает вещи, и мама плачет. Потом мне шестнадцать-двадцать- двадцать один, и он всё ещё пытается учить меня жизни и как надо действовать правильно. Мне двадцать два и на моих руках от онкологии сгорает мама, а он звонит и поздравляет с рождением сестры. Говорит, ты же мечтал о ней, приходи. Да, у меня уже у самого пара седых волос, а я не могу на него реагировать адекватно. И только не говори, что ты сможешь ровно среагировать на своего, будь он постоянно рядом, постоянно напоминая. Nik: Мне жаль, что я наговорил тебе откровенного дерьма. Прости. Вероника поджала губы: ей вновь стало стыдно — за себя, за то, что начала тот разговор, за то, что не выслушала. Сейчас ей казалось, что она грязными пальцами с особым удовольствием ковырялась в чужой ране, а если пораскинуть мозгами, то и в своей собственной. Кому она вообще вчера врала? Был бы отец в зоне видимости, звонил бы, писал бы, да хоть приветы с голубиной почтой передавал — она бы не выдержала. И утверждать обратное было лицемерием. Nik: Ник… Позвал он, и последние сомнения, как тонкая корочка льда, треснули и осыпались.

Nikа:

Я так по тебе соскучилась.

Nik: А я боялся, что ты больше мне не напишешь. Прости меня.

Nikа:

Нет, это ты меня прости! Не нужно нам было вообще об этом говорить…

Nik: Нужно. По крайней мере, теперь ты знаешь, что я тот ещё страдалец.

Nikа:

А я лицемерка.

Nik: Не говори глупостей. Ты — солнышко, иногда — умочка, но уж никак не лицемерка. И вообще, давай закроем эту тему. Лучше расскажи, как твои дела? Чем занималась?

Nikа:

Да ничем. Если буду описывать, то по разнообразию смогу конкурировать с дневниками Толстого. А ты?

Nik: В принципе, так же. Спал (жаль, что без тебя), ел (жаль, что не с тобой).

Nikа:

Ты без флирта, как без воздуха?

Nik: На самом деле это просто ты на меня так влияешь.

Nikа:

Врёшь же.

Nik: Не-а. Единственное, что сейчас приходит мне на ум, как пример, это картинка с лимоном. Как-то на биологии мы говорили про условные и безусловные рефлексы. Когда на язык попадает лимонный сок, выделяется слюна — это безусловный рефлекс. Но слюна может выделяться также при виде лимона или при звучании слова «лимон» — это условный рефлекс. Так что можно сказать, что скучать по тебе — мой безусловный рефлекс, а глупо флиртовать с тобой — условный. Такой вот занимательный факт.

Nikа:

Надо же.

Nik: Да, ты вообще вызываешь во мне чувства, не поддающиеся осмыслению. Вероника, глупо и счастливо улыбнувшись, пискнула и уткнулась лицом в подушку. Её накрыло какое-то странное, звонкое чувство — будто её лёгкие вдруг стали слишком малы для полноценного вдоха.

Nikа:

И что же ты сейчас чувствуешь?

Nik: М-м-м, честно? Сейчас мне чертовски неудобно, потому что я переехал в служебное жильё, и кровать мне мала.

Nikа:

Мала? Это как вообще?

Nik: Это в длину. Я высок и могуч. И подушка тут дико неудобная. Она мысленно поставила ему ещё один плюсик — с её ростом не каждый парень был хотя бы на одном уровне, а Ник явно был выше ста восьмидесяти пяти, потому что ей то казённая кровать была впритык. Но она тут же себя одёрнула: во-первых, она не собиралась с ним встречаться. Не собиралась же? А во-вторых, он мог быть и сто семьдесят — может, на той квартире кровать детская. Довольная собственными умозаключениями, Вероника показала язык экрану и ответила:

Nikа:

Не вредничай. Я тоже высокая, но если лечь поудобнее, обнять подушку, закинуть ногу на одеялко — всё получится.

Nik: Я бы сейчас с удовольствием обнял тебя, а не подушку. Надеюсь, что ты любишь обниматься, потому что я очень тактильный.

Nikа:

А я нет.

Nik: Ты многое упускаешь. Только представь: ты лежишь, прижавшись спиной к моей груди, твоя голова на моей руке, я обнимаю тебя сзади, прижимаю к себе. Такая тёплая и сонная. Она беззвучно схватила ртом воздух и, откинув одеяло в сторону, села. Голова кружилась, а постель теперь казалась невыносимо жаркой, такой, что Вероника для верности перевернула подушку. Ей почему-то чудилось, что он каким-то неведомым образом всё-таки её коснулся — кожа шеи была особенно горячей. За всем этим она едва смогла разобрать, что же вообще с ней творилось. Она была знакома с этим чувством поверхностно, но всё же. Оно разрывало её в пятнадцать, когда красивый одноклассник впервые поцеловал её на школьной дискотеке; в шестнадцать, когда пьяный и обаятельный четверокурсник зачем-то стянул с себя майку и явил общаге богический торс; и вот теперь, когда незнакомый парень писал ей банальные милые вещи. Это чувство разливалось в груди тёплым лучистым светом и стремительно проникало в каждую клетку её тела. Лапками паучков шевелилось под кожей, пугало и манило одновременно. Вероника секундно замешкалась, а потом упала на кровать и, опьянённая охватившими её чувствами и своей смелостью, спросила:

Nikа:

Мне уже начинает нравиться. А дальше?

Nik: Хочешь знать чтобы я сделал дальше?

Nikа:

Да.

Nik: Я бы изучал тебя, каждый изгиб, шрамик, родинку. Касался бы тебя так медленно, чтобы запомнить. Сначала бёдра. От колена и до выступающей косточки. Она шумно выдохнула и на пробу, едва касаясь, провела своей рукой по точно указанному им маршруту. А затем ещё и ещё раз. Поражаясь своей реакции, тактильной жадности и тому, как сонм мурашек восстаёт вслед за её касаниями, Вероника чувствовала себя иррационально — словно комната не её; тело, её собственное, с которым она уже была знакома, тоже казалось чужим. И будто смотрела она на себя чужими глазами — его глазами.

Nikа:

Ты же не остановился на этом?

Nik: А ты хочешь продолжать?

Nikа:

Хочу.

Nik: Тогда ответь мне, что же произошло потом?

Nikа:

Я бы прижалась к тебе ещё крепче. Чтобы ты не останавливался.

Nik: Тогда я бы продолжил, повёл бы от тазовой косточки по животу, а затем выше, к рёбрам. Измученное бессонницей сознание обманывало её, и Веронике чудилось, что в непроглядной тьме комнаты сзади её обнимало не одеяло, а он. И от желания коснуться его стало почти осязаемо больно. Nik: Очертил бы языком линию шеи, чувствовал бы, как ты жадно дышишь.

Nikа:

Поцелуешь меня?

Вероника зажмурилась: перед глазами тут же поплыли бензиновые пятна, буквы, строчки и очертания пластмассовых звёзд на потолке. Она скользнула пальцами по животу, задрала широкую футболку, что была у неё вместо ночной сорочки, и торопливо сдвинула в сторону ткань трусов. Почувствовав влагу, она прогнулась в спине, будто и правда решила прижаться к его груди, а не к простыне. Nik: Я сделаю всё, что ты захочешь. Ник ответил, и Вероника несдержанно охнула. Лицо горело, она всхлипнула под напором собственных пальцев, стыдливо закусила край одеяла и вновь зажмурилась, чтобы бензиновые пятна причудливыми цветами зацвели под чернотой век. В комнате становилось невыносимо душно, и с каждым её движением, ей едва хватало сил для вдоха. А ещё казалось, что сладковатый аромат цитрусов с табаком теперь накрепко въелся в кожу. Почувствовав, как начинают сокращаться мышцы, Вероника сильнее прогнулась в пояснице, вжалась затылком в подушку так, что наутро с трудом распутает волосы: оргазм прибил её крупной дрожью. Она судорожно вздохнула и, обхватив лицо руками, попыталась унять взбесившийся пульс. В голове было спокойно и пусто. Телефон ещё несколько раз вибрировал, оповещая о сообщениях, но в ту ночь она их так и не прочла.