Углы, расстояния и прочие препятствия

— Заебло, — сонно резюмировала Сонька и, не переставая причитать, шумно перевернулась с одного бока на другой. Вероника с ней не спорила — действительно заебло. Она зажмурилась, ущипнула себя пальцами за переносицу, а после устало посмотрела на часы — половина первого, за окном — весенняя ночь. Май в этом году наступил слишком быстро: совершенно незаметно закончился февраль, стремительно растаяла мартовская жижа под ногами, да и апрельские пыльные ветра пролетели по щелчку пальцев. Вероника находила это странным: раньше за ней подобной цикличности не наблюдалось — от монотонности и тлена бытия она, конечно, страдала и раньше, но никогда ещё это не граничило с сомнамбулической заторможенностью. Все эти месяцы она подобно проворному и целеустремленному хомяку бежала в своём колесе: учёба, общага, друзья, Ник. Бежала так, что растеряла способность радоваться простым мелочам — моральное удовлетворение приходило, только если она отдавалась каждому делу до последней крупицы: если лекции, то наизусть; пьянка — до потери стыда; а трёп в чате до самого рассвета. Впервые остановиться, передохнуть и проветрить голову удалось только на длинных майских выходных. Но даже дома, сидя с мамой на кухне и болтая о ерунде, она поймала себя на мысли, что и здесь с человеком, которому могла безоговорочно доверять, она зачем-то выбирает слова, представляя, как бы ответила на вопрос, будь она старше. И тогда из-под неё будто стул выбили, заставляя со всего маху шлёпнуться о реальность, как о толщу воды — она завралась. Увязла в собственной лжи, как в топком иле, дёргайся или нет — не спасёшься. И эта выдуманная альтернативная вселенная, где ей уже двадцать один, все эти месяцы выматывала и нервировала её. Теперь вот ко всему прочему добавились вопли из-за стены: там терзали гитару, смеялись и что-то бубнили уже минут сорок. И спокойному сну Соньки, как и её собственному усвоению геодезии, это никак не способствовало, а она и так отодвигала задания из-за всех предметов Кириенко, которые нужно было учить «вот прям щас». — Тебе не кажется, что Тимур стал лучше играть? — Вероника сдвинула в кучу ворох исписанных убористым почерком листов и, выудив из-под завалов канцелярки пачку сигарет, прислушалась: — Или это не он? За стеной действительно играли лучше, чем обычно, Вероника даже иногда забывалась и отстукивала ритм ручкой об стол. И в другой ситуации она бы возрадовалась возросшим музыкальным талантам, но время и место к этому не располагали. Сонька же, секундно изобразив суриката, замерла следом. А потом, быстро приложившись ухом к стене, уверенно заявила: — Ну ржёт точно он. Вероника пожала плечами: кто гоготал за стеной, было понятно — Тимур с четвёртого курса картографии, гитара тоже была только у него, да и девушка его жила за этой самой стеной, но вот репертуар его обычно разнообразием не блистал — дворово-пацанская лирика о любви, ничего интересного. — Может, кто по балкону залез? Он же регулярно друзей таскает, — предположила она и, встав на затёкшие ноги, стянула с вешалки трофейную тонкую ветровку с каким-то геодезическим логотипом. Она, по её собственному мнению, шла ей куда больше, чем Димону, у которого ту и увела на позавчерашнем субботнике. Ветровка, хоть и являлась размеров на пять просторнее и походила на коротенький халат, была любимого насыщенного зелёного цвета и отлично подходила для майских зябких ночей. Димон, к слову, не противился, потому что сам взял её у кого-то с третьего этажа, чтобы таскать жухлую прошлогоднюю листву. — Так и знала. — Она похлопала себя по пустым карманам. — Добрынин опять мою зажигалку увёл! Ладно, я всё равно к соседям хотела зайти… — Может, тебе курить бросить? — задумчиво перебила её Сонька. — А то как ты двух пенсионеров вытянешь? — Каких пенсионеров? Вероника зависла, облокотившись о холодильник: дед у неё был всего один и прекрасно справлялся со своей жизнью вообще без участия родственников. Сонька в ответ на её задумчивость ехидно прищурилась: — Ну, Ник твой да Добрынин. Кстати, тоже Ник. Может у тебя эпистолярная связь с преподом? — Да иди ты… — Рука сама нашла дежурный рулон бумажных полотенец, но быстрая и мелкая Сонька хохоча увернулась и показала язык. — Но-но, — сквозь смех возмутилась она и кинула рулон обратно, — не трать силы, тебе ещё любимую геодезию доучивать. Салфетки прилетели точно в лоб, потому что измученная нервная система не выдавала вообще никаких реакций. И что за глупости? Они уже это обсуждали и не раз: Ник мог быть кем угодно — Николаем, Никитой, Никифором, Никодимом… Да и Сашей с Серёжей тоже мог оказаться, потому что у той же Соньки фамилия во всех социальных сетях была указана не своя, а девичья её мамы. Просто потому что потому. — Да если он объясняет нормально, — оправдалась она, потирая лоб. — И вообще, после Семёнова у нас вся группа в экстазе. И тут Вероника не лукавила: все тридцать человек, как единый организм, прониклись геодезией. На парах было интересно и, самое главное, спокойно. Добрынин действовал на них, как галоперидол на алкашей в припадках — умиротворяюще. Даже Марина, отсидев всего две пары, прониклась к нему неведомым ранее ни одному мужчине в её окружении уважением. А Васька с Любашей, после того как Никита Андреевич на практическое занятие припёр свой личный тахеометр, так вообще уже точно решили, что, дожив до универа, оба пойдут на курс прикладной геодезии. Веронике хотелось бы пойти с ними, но себя в полях она представляла слабо, а лазающей с тяжеленным штативом за спиной по строительным лесам — тем более. Так что их любовь к предмету была вполне объяснима: они симпатизировали педагогическому таланту, и предмет тут же становился любимым и понимаемым. Никаких сложностей. И пошлые намёки Соньки были даже немного оскорбительными: за это Вероника с чувством ответила ей тем же — показала язык и вышла в коридор. Правда, ушла совсем не далеко — два шага и зависла на месте. Соседская крашеная дверь завораживала: Вероника зачем-то пару секунд топталась, разглядывая её, и вслушивалась в голоса. Обычно заглянуть к соседям и попросить быть потише, стрельнуть картошки, соли, сигарет или чего-нибудь жизненно необходимого в любое время суток было запросто. Хоть девчонки и были старше на два курса, нос не задирали и с теми же просьбами регулярно заглядывали и к ним. Но сейчас её будто за шиворот держали — мужской голос за дверью казался знакомым, но Тимуру он не принадлежал. Моргнув и сбросив с себя оцепенение, она постучала и после громкого и дружного «открыто» зашла в комнату. — Оль, я хотела попросить, — начала она, но тут же сбилась, потому что мигом захотелось выйти. Перед ней на одной из кроватей, по-хозяйски перехватив гитару, сидел Добрынин и тихо тянул что-то из последнего альбома Люмен, а соседка качала головой, и её мелкие кудряшки озорно подпрыгивали в такт музыке. — Мешаем? — совершенно беззлобно спросила Олька, и Добрынин, замолчав, виновато улыбнулся. Они оба выглядели неправильно. Да, комната та же, что она видела раньше, люди те же, но будто в знакомую ранее картинку битых пикселей подсунули. Всё было так и одновременно не так, как должно было быть. — Да. — Вероника кивнула и крепче сжала дверную ручку, потому что тут же стало больно, будто иголку под ноготь вогнали. — Прости. Мы почти закончили, — извиняясь, ответил он и, отложив гитару, взял со стола листок. А потом уже совсем другим тоном добавил: — Авдеев, ты допишешь или нет? Вероника рассеянно заглянула за дверь — там, улыбаясь во все тридцать два зуба, стоял Тимур. И дышать как-то сразу стало легче. — Вер, уведи его по-братски, — хохотнул он, и Добрынин, сдерживая смех, нахмурился. — Объяснительную допиши, и я сам уйду. Происходящее в комнате начало проясняться: Никита Андреевич уже сорок минут пытался изгнать Тима из чужой комнаты. Тот упорно не поддавался. Впрочем, ничего нового — такое случалось минимум пару раз в неделю, только в роли экзорцистов обычно выступали другие преподы. И даже вездесущая Моль казалась Веронике намного более органично вписывающейся в этот дуэт, нежели Добрынин. С гитарой в обнимку он выглядел как третий лишний. — Да всё я, всё, — пробухтел Тимур, размашисто расписываясь, и протянул Добрынину листок. Тот покосился на него, пытаясь вчитаться в каракули, и, вскинув брови, насмешливо спросил: — «Любовь. Весна. Каюсь». Ты серьёзно? — Вы сами сказали: честно пиши, что ты забыл в комнате почти Авдеевой ночью. Я и написал. — Эй, — деланно возмутилась Оля, — я пока ещё Иванова. — Так я так и сказал: почти Авдеева. В отличие от Добрынина, Вероника скрывать улыбку не смогла. Любовь в этой комнате была почти осязаемой, ну или из-за своего собственного состояния она теперь могла её разглядеть. То, что раньше виделось в Тимуре озорной придурковатостью, теперь распознавалось как отчаянная влюблённость. И Олька со своей широкой улыбкой и пружинками кудрей это только подтверждала. Но окрылённость чужим счастьем тут же пропала, потому что мучившие её вопросы холодными пальцами тревоги сдавили горло: если они с Ником хоть когда-нибудь увидятся, будет ли он так же смотреть на неё, как смотрит Тим на Ольку? А она? Найдёт ли в себе те чувства, что бережно лелеет в душе, когда увидит его? Сонька как-то сказала, что весь шарм анонимных переписок держится исключительно на живой фантазии, а вот увидишь его с не тем носом, что представляла — и всё. Конец любви и счастью. И Вероника на подкорке понимала, что Сонька права, что скорее всего нет в Нике ничего из того, что она успела себе нафантазировать за сутки переписок, но верить в это отчаянно не хотелось. — Вер, — окликнул её Добрынин, и она вздрогнула — проваливаться в собственные мысли стало чем-то неприятно-привычным. — Я вообще-то хотела у ребят зажигалку попросить, — протянула она, заметив то, что Добрынин флюидов парочки не понимал, — но раз вы, Никита Андреевич, тут, то просто верните мою. — А, чёрт, прости. — Он быстро достал ту из кармана и протянул руку в перёд, но Вероника отпрыгнула, перескочив в коридор. — Через порог не передают. Добрынин, судя по взгляду, шутку и намёк наконец-то понял: улыбнулся, покачал головой и шагнул вперёд, а затем серьёзно посмотрел на Тимура. И тот, примирительно подняв ладони вверх и очаровательно улыбнувшись, самым располагающим тоном заверил: — Попрощаюсь и уйду. — Если я сейчас покурю, вернусь, а ты всё ещё здесь… — Клянусь, что через пять минут здесь я буду только метафорически — в Олькином сердечке и ваших мыслях. Добрынин цыкнул и хотел было уже передумать — сопроводить прощание влюблённых своим гнетущим присутствием, но Вероника тихо пропела: — Я жду вас, Никита Андреевич. И он, махнув на ребят рукой, вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, коридор внезапно стал слишком узким для них двоих, и Вероника, задрав голову, спросила: — Так вы идёте со мной? — голос секундно показался ей чужим — тише и тоньше, чем был на самом деле. Добрынин аккуратно складывал никому не нужные объяснительные, которые он никогда не отдаст коменданту, и, облокотившись плечом о стену, кивнул: — Иду. Оптическая иллюзия рассыпалась, и коридор с облупленной краской вновь стал таким, как прежде. Вероника отмерла первой: спокойно развернулась, запахнула полы ветровки и пошла к лестнице; он, устало вздохнув, молча пошёл следом. — Я так плохо пою? — внезапно спросил он, остановившись на лестничном марше между четвёртым и третьим этажами. — А? — выдохнула она, удивившись — вопрос был странным, да и Никита Андреевич выглядел слишком озабоченно. — У тебя на лице такие эмоции были, — он поджал губы, — вроде отвращения. Вероника отвернулась и продолжила медленно спускаться: ну да, у неё же вечно всё на лице написано. Добрынин это уже подмечал, а до него каждый второй в её жизни — так себе суперспособность. — Когда я зашла, то сначала не заметила Тимура, — честно призналась она, потому что выдумывать очередную небылицу и обосновывать её не хотелось — пусть думает про неё, что хочет. — И? — Вероника сквозь одежду кожей почувствовала этот его вопросительный взгляд, который дырку выжигал на её спине — обернуться она всё же не решилась. — Я подумала, что вы поёте для Ольги, что у вас типа свидания, а тут я ввалилась, — на одном дыхании выпалила она и, только произнеся это вслух, поняла, как же глупо это звучало. Тим и Оля — неразлучники, идеальные влюблённые из всех не менее идеальных рассказов про любовь. Да и Добрынин на рокового самца не тянул, хоть и был по-своему красив, но вот характер, вернее, та его часть, что он демонстрировал, был не тот. — Чего? — сквозь смех и удивление спросил он и снова остановился, прихватив её за капюшон. — Жукова, только не говори, что ты ревнуешь? В моём сердце навечно только ваши две группы — никаких картографов, клянусь, — продолжал веселиться он, а она застыла. Потому что наконец-то поняла, что это было за странное чувство. Не ревность, нет. Разочарование. Никита Андреевич ещё тогда, на второй паре, дал отчётливо понять, что пользоваться служебным положением и кадрить наивных малолеток не намерен — и с тех пор каждым словом и действием свой флёр хоть и «своего», но серьёзного парня только укреплял. За эти месяцы он смог со всей своей инженерной точностью очертить допустимые границы — те хоть и были почти прозрачными, но все студенты интуитивно их чувствовали. С Добрыниным можно было таскаться ночью курить, он не возвращал зажигалки, делился паролем от интернета и мог распечатать пару листов лекций, заставлял писать бесконечные объяснительные и требовал тишины. Но никогда не позволял себе лишнего: шуток с двойными доньями, пошлых намёков, улыбок, взглядов. Веронике вообще иногда казалось, что студенты для него оказались чем-то вроде попугайчиков, которые внезапно умели говорить, а некоторые так вообще обладали повышеным интеллектом. И та картина, которую она застала пару минут назад, вот в это всё вообще не вписывалась, и очаровательно улыбающийся студентке Добрынин разочаровывал. — Вы просто смотрелись так… — быстро проговорила она и, зачем-то поднявшись на одну ступеньку, почти вплотную оказалась рядом с ним. В голове тучно роились синонимы к слову «мерзко», Добрынин ехидно улыбался и всё ещё держал её за капюшон, как кошка держит за шкирку своего котёнка. И это начинало нервировать. — Как? — Неправильно, — наконец нашлась она и, развернувшись, пошла дальше. — Неправильнее, чем студентка, таскающая мои куртки? Вероника споткнулась, звонко ойкнула и едва кубарем не слетела с лестницы, но он успел схватить её за руку и дёрнуть на себя. И ей думалось, что лучше бы она упала, переломала себе все кости разом и потеряла память, потому что быть прижатой к его груди было невыносимо неловко. Секунды тянулись, как патока: она отчётливо слышала, как громко и сильно стучит его сердце, и, кажется, не могла дышать. Она вообще с трудом выносила тактильные контакты: всегда было неловко, тяжело и жарко, а сейчас все эти чувства возвелись в абсолют — они же не в переполненном вагоне метро, чтобы прижиматься так тесно друг к другу. — Аккуратнее, — наконец-то выдохнул он ей в макушку, и она, поёжившись, отстранилась. На его лице не было уже никакого веселья — кажется, он испугался больше неё. — Я в порядке. Спасибо. Ветровка эта теперь казалась тяжёлой, как кольчуга, которую она мерила в седьмом классе в историческом музее, и невыносимо давила на плечи. — И я её у Димы Новикова взяла, — тихо, сгорая от неловкости, добавила она, но судя по кивку Добрынина, он это уже знал. — Я просто пошутил. Да и отдал я её — через две недели выхожу на новое место, там другая спецодежда будет. Так что таскай, я не против. Он махнул рукой, приветствуя ночного охранника, и открыл дверь. — Как? — растерянно спросила она, но со стороны наверняка это выглядело, как будто она просто невпопад шевелит губами. — А кто? А как же? Пока она шла следом, Веронике казалось, что в голове стоял гул: собственный внутренний голос на разные лады задавал вопросы в пустоту. Вопросы, на которые ответов у неё не было. — Семёнов вернётся, — спокойно ответил он и сел на обшарпанную лавочку. Она всё ещё глупо хлопала глазами, пытаясь рассмотреть на его лице хоть какие-то эмоции. Но их не было — Добрынин не шутил. — Жаль. Слов она не находила. Он тоже. За поворотом шумела вечно живая дорожная развязка, пищал светофор на ближайшем переходе, вдалеке обрывками играла музыка из проезжающих мимо машин, откуда-то тянуло ароматами безнадёги: чем-то жаренным в прогорклом масле. Вероника вглядывалась в окна соседней общаги, Добрынин задумчиво прокручивал в пальцах её зажигалку — и всё молча, старательно избегая взглядов. — Чёрт, — надсадно хохотнул он и криво усмехнулся, — пока вслух не сказал, меня это радовало. — Он чиркнул кремнем и, откидываясь и усаживаясь на лавке поудобнее, затянулся. — Честно, мне тоже жаль. Мне понравилось работать с вашими группами. Вероника кивнула, на пробу, будто впервые улыбнулась, и прикурила следом. Разговор не шёл, спать, как и готовиться к завтрашним парам теперь не представлялось возможным. Перспектива привыкать обратно к Семёнову пугала: он был милейшим человеком — и никаким преподавателем, а группа кадастровиков для него вообще не представляла никакого интереса. И, наверное, ей следовало бы порадоваться — времени для изучения профильных предметов снова прибавится, но не выходило. Вероника просто уже не хотела вникать во все эти кадастры, оценки и земельные права. Ей больше не была интересна теория — хотелось практики, преподавателя, который бы реально всем этим занимался, был проводником в профессиональный мир. А у них на весь поток была одна Илюшина. Да и та к себе совсем не располагала. Так что уход Добрынина ощущался, как будто ей сначала дали что-то невероятно важное, показали, какое оно крутое, а потом, когда она уже привыкла, отобрали. И пока он хмурил брови и медленно смаковал затяжки, её внутренний ребёнок топал ногами и визжал, требуя, чтобы всё вдруг стало как прежде. — И куда вы теперь? — зачем-то спросила она, будто бы знала все геодезические фирмы в городе. — Сначала хотел назад вернуться, но потом решил, что потолка я там уже достиг. Друг позвал к нему — буду по стройкам кататься. — Он наконец-то расслабленно улыбнулся, будто вспомнил, что новая работа для него — хорошая новость. — А ты? — Что — я? — Поступать куда собираешься? — Я ещё не думала. — Вероника пожала плечами. — Дожить бы до конца этого обучения. — Врала. Конечно, думала, но всё как-то вскользь. Будто бы её жизнь через какие-то полтора года — это что-то мифическое, нереальное, и вообще никогда не наступит. С таким же подходом, как думала о том, что вообще-то супер-героиня или летать умеет, на худой конец владеет телекинезом и тарелки моются сами собой — монотонная работа или дорога под хорошую музыку с её фантазией и не такое проворачивала. — Да чего тут думать, — фыркнул Добрынин и, быстро вскочив на ноги, развернулся к ней спиной, демонстрируя не то широкий разворот плеч, не то потёртую аббревиатуру их универа. — Вы хвастаетесь, что вам всё ещё как раз майка со студенчества? — пошутила она, потому что развивать тему с универом и светлым будущим не хотелось — не знала она, кем хочет стать, когда вырастет. А с увлечением геодезией это незнание ещё и усилилось. — И это тоже. Но вообще, я думал, что могу помочь вам троим с перепрофилированием. Вероника криво улыбнулась: Добрынин вообще не способствовал её успокоению, предлагая такие вещи. Ей нравилась геодезия; нравилось, как он преподавал; нравилось то, как увлечённо о ней рассказывала Сонька. Но, как обычно, было одно огромное «но»: — На бюджет заочно я могу поступить только на кадастры, — скорбно вздохнула она и, смяв окурок об угол урны, достала ещё одну сигарету. Что-то во взгляде Добрынина подсказывало ей, что разговор они закончат не скоро. — Зачем тебе заочка? — Затем, что хотелось бы перестать сидеть на шее у мамы, — легко ответила она, потому что ответ на этот вопрос был единственным, что она точно знала о своём будущем. Работать ей не разрешали: мама и Кира, обычно такие разные в своих мнениях и взглядах, в один голос верещали, что её работа — учёба, и, что пока они в состоянии прокормить и обеспечить одного ребенка на двоих. И если по одиночке с переменным успехом она могла иногда их переспорить, то это двуглавое нечто в своём решении было непоколебимо и постоянно угрожало переездом к Кириллу. — Ты вроде бы не выглядишь как человек, остро нуждающийся в работе, так что повторюсь: зачем тебе заочка? — осторожно, так, чтобы в случае чего не обидеть, спросил он, и Вероника поджала губы. С его точки зрения всё было верно: на кадастре бюджетных мест не было вообще — обучение полностью платное; ноутбук, фотоаппарат, телефон, одежда и обувь — всё это было не самым дорогим, но и не из дешёвого. И она и вправду не отличалась от ребят из своей группы, а те на заочку не собирались от слова «совсем», потому что пялить в окно под бубнёж препода ещё пару лет было для многих жизненным приоритетом. — Я у дяди любимая и единственная племянница — всё дарит он, а мама у меня медсестра в провинциальной реанимации, — честно призналась она, и Добрынин понимающе кивнул. — Мне нужно на работу, я не готова ещё несколько лет жить под лозунгом «мам, купи». Поэтому я и не знаю, какой универ выбрать. По нашему направлению диплом Землеустроительного, как хороший бонус… — Тогда иди на Городской кадастр, — он уверенно перебил её полёт мысли. — Там заведующий Андрей Сергеевич Добрынин, нормальный препод. — Так… — Ага. Отец мой. — Он недовольно поджал губы и, выкинув давно затушенный окурок, скрестил руки на груди. — Так вот откуда вы знаете Семёнова. Он рассказывал, что очень долго преподавал в Землеустроительном. — Добрынин в подтверждение её догадки кивнул. — Но если у вас отец заведующий там… — Она махнула рукой в сторону, будто показывая направление, где, по её мнению, должен был находиться универ, в котором она никогда не была. — То что вы забыли в геодезии? Сидели бы сейчас на кафедре или в кабинете при какой-нибудь управе… — А кто сказал, что я хочу сидеть на одном месте? — Он широко и по-доброму улыбнулся, и Вероника ответила ему тем же. Наверное, это их в нём и подкупило: каждый раз, когда он начинал рассказывать о своей работе, он будто начинал светиться. Трудоголик и фанат, что с него взять. — Мне нравятся командировки, стройки, топография, новые люди с разных концов страны. Как бы я ещё в здравом уме оказался в Новом Уренгое? — Везёт, — вздохнула она. — Я тоже хотела бы так. И это было чистой правдой: она бы тоже хотела быть так увлечена своим делом, не сидеть на заднице, отсчитывая минуты до конца рабочего дня, а получать удовольствие от того, чем занимается. Как мама, которая хоть и была после дежурств похожа на перемолотый в мясорубке лимон, но жизни своей без помощи людям и больничных стен не представляла. Как Кирилл, который сутками мог не вылезать из-за компа и зачастую говорил с ней на каких-то непонятных ей терминах. И как Добрынин, который смеялся так красиво и так воодушевлённо рассказывал о том, как он половину страны объездил и каких людей встречал. Она хотела бы так, но что-то внутри подсказывало, что ей такое вряд ли по плечу. — Так выбирай геодезию, предмет у тебя идёт хорошо… — Вы сейчас похожи на демона, который уламывает меня душу продать, — смеясь, протянула она, а он в ответ лишь подвинулся и кивнул, призывая её сесть уже рядом и не мельтешить перед глазами, но она не двинулась. — Только вот бесполезно это — девушкам не место в геодезии. Последняя фраза даже для неё прозвучала с удивительным надломом в голосе, наверное, потому что это было правдой. Той самой, котороя сидела глубоко-глубоко внутри и запрещала ей мечтать. Девушкам там действительно было не место: об этом говорили факты — из тридцати человек в группе геодезистов лишь пятеро были девчонками, а в Сонькиной их вообще было двое; об этом говорили и сами преподы — прямо и открыто заявляя, что их место замужем, и что геодезия им нужна лишь для того, чтобы этого самого мужа найти. И до явления Добрынина в их колледж её эти разговоры вообще не волновали. Да, Сонька регулярно взрывалась, рассказывая об очередном потоке мыслей очередного дедка с кафедры, хлопала толстенным учебником по фотограмметрии об стол и требовала равноправия, но напрямую это Вероники никак не касалось: её дальнейшая участь — перебирать бумажки в какой-нибудь землеустроительной конторе. А там наверняка все уныло равны в своём желании поскорее свалить домой. — Что за чушь? — возмутился он, и Вероника спрятала нос в ворот ветровки — он смотрел прямо и с вызовом, и ей думалось, что лучше бы она села рядом, как он и просил, а не оставалась стоять. — Начнём с того, что почти все камеральные отделы состоят из девушек, в полях их тоже много. У меня друг в Метрострое работает маркшейдером , так у него техник — девушка, вот такая мелкая. — Семёнов придёт и забьёт на нас, — игнорируя его аргументы и застывшую в воздухе ладонь, показывающую рост той самой девчонки-маркшейдера, ответила она, потому что Семенов и его нежелание преподавать были самыми аргументными аргументами в споре. Но Добрынина это не убедило вообще и никак: — Самое главное, чтобы вы сами на себя не забили. С городской полигонометрией ты как-то сама разобралась, без Семёнова и меня… — Ага, без мам, пап и кредитов, — огрызнулась она, и Добрынин снисходительно улыбнулся. Рассказывать о том, что вообще-то у неё в телефоне водился карманный геодезист, она не стала, как и думать о том, что её влюблённость в геодезию плотно так граничила со влюблённостью в Ника. Большее влияние, конечно же, оказывал Добрынин со своей этой геодезической манией, но Нику хотелось соответствовать: быть умной, взрослой, весёлой и желательно с дипломом. Чтобы никакие углы и расстояния, а также системы координат между ними не стояли. — Давай так, завтра на паре я это тоже скажу. Если у кого-нибудь из вашей группы будет желание и рвение влиться в геодезию, я готов помочь. Троих ребят с третьего курса я устроил на практику на своё прошлое место работы, если не забьёте за год, то и вас подтяну. Пусть будет дополнительным стимулом. — Вы точно демон… — Так продай уже душу и хватит пререкаться, — фыркнул он и потянулся. Вероника зевнула следом. — Может, пойдём уже? — Сядь, — как-то повелительно предложил он, и Вероника плюхнулась рядом. — Видишь, у Ольги свет ещё горит. — Добрынин протянул руку, показывая на зажжённые соседские окна, и улыбнулся. — Мне нужно будет прогнать Тимура, но давай посидим ещё немного?