Углы, расстояния и прочие препятствия

Тяжёлая, словно масляная, дождевая капля сорвалась и упала прямиком на кончик носа. Вероника фыркнула, поморщилась и убрала её тыльной стороной ладони. Погода стремительно портилась, её настроение, и без того граничащее с беспросветной безнадёгой и паникой, — тоже. Нужно было собраться и идти к метро, но коленки только при мысли о первом шаге с крыльца общаги подгибались сами собой. Её начинало мелко трясти. А ведь всё начиналось вполне неплохо. Пятница пролетела незаметно: сонный после ночных посиделок на лавочке Добрынин сначала «порадовал» их подгруппу новостью о скором возвращении законного препода на место, а потом мерно, как ни в чём не бывало, объяснял им очередную тему; ну а уже в субботу ребята из общаги помогали таскать ему коробки с вещами до машины. За этим вяло тянущимся караваном из пяти парней и четырёх коробок, скорее похожего на похоронную процессию, Вероника наблюдала из окна. Она видела, как он натянуто улыбался четверокурсникам, с которыми успел неплохо так поладить; видела, как медленно он курил, осматривая их старую пятиэтажку; видела, что и её, сидящую на подоконнике, он тоже заметил. А потом быстро вытащил что-то из машины и почти бегом вернулся в общагу. Меньше чем через минуту он, запыхавшийся и с каким-то шальным взглядом, уже стоял перед ней, протягивая маркер и скрученный в рулон нарисованный ею плакат: — Распишись. Тогда он шутил что-то про то, что чувствует, будто его смена вожатым в детском лагере закончилась и ему пора уезжать домой. Что повесит этот плакат в рамку и будет долгими безработными вечерами вспоминать, а Вероника улыбалась в ответ, хоть совсем не хотелось. А к ночи случилось то, что давно должно было произойти, то, чего она ждала и боялась больше всего — Ник предложил встретиться. И она не отказалась. Даже не стала выдумывать причину: её мозг будто нарочно не давал ей и шанса придумать хоть что-то, найти лазейку или запасную дверь для безопасных шагов назад, на прежнее расстояние. Спустя долгие минуты, когда осознание холодной волной наконец-то накрыло её, Вероника разрыдалась отчаянно и громко. Так, что давно спящая до этого Сонька подскочила и кинулась к ней спасать — неважно, от чего. И, как обычно, справилась. Убедила в том, что это и не конец вовсе; что лучше вскрыть всю правду сейчас, когда всё ещё не зашло слишком далеко; и если он действительно ей так дорожит, как уверяет, то в худшем случае останется для неё приятелем; а может, это она сама от него сбежит — увидит его не с тем носом, что представляла, и весь образ рассыпется, а сам Ник останется в памяти, как одно из приключений её юности. В цепких объятиях Соньки ей даже удалось забыться и уснуть. Потом, под непрекращающиеся уверения той, она спокойно собиралась, выслушивала, как и куда бежать, бить и кричать, если вдруг Ник окажется маньяком. Вероника в ответ фыркала и посмеивалась нервно — Сонька почти слово в слово повторяла наставления самого Ника на этот счёт: встречаться со взрослыми незнакомыми дяденьками следовало только в людных и хорошо освещённых местах. И никаких каблуков, а то вдруг придётся сдавать стометровку по направлению к ближайшим дядям в форме. Ну или от них самих. Как вечер сложится. «Зонт возьми», — гудело в голове сонькиным голосом, пока она рассматривала стремительно чернеющее небо. Но воли сдвинуться и вернуться за ним не было, пойти наконец-то к метро — тоже. Да и силы убеждений, как оказалось, хватило ровно до порога. — Дождь? — недовольно цыкнули у неё за спиной, и Вероника еле заметно дёрнулась — опять забылась. — Никита Андреевич… — неподдельно удивилась она, потому что пропустила момент, когда тяжеленная входная дверь громыхнула. Ну и самого Добрынина буквально вчера провожали, а сегодня он снова выходил из общаги, будто у неё крыша от переживаний немного набок съехала, и день зациклился. — Вы чего тут? Он вяло как-то улыбнулся, спрятал ладони в карманы ветровки и так же, как и она, застыл на ступеньках, словно там цемент не высох и они оба вляпались намертво. — Ключи отдавал. Вероника понимающе кивнула. Разговор не клеился: у неё попросту не выходило ему радоваться, Добрынин же почему-то не уходил и не пытался заговорить снова, только сверлил взглядом нависающие тучи. — Ну что, — спустя невыносимо долгую минуту он всё же прервал нервное молчание, — давай прощаться ещё раз, а то мне бежать пора. — Давайте, Никита Андреевич, потому что мне тоже пора. — Она улыбнулась — едва-едва заметно, но совершенно искренне. — Нужно будет успеть в метро до дождя. — Ну, если ты к метро, то нам по пути. — Добрынин медленно, будто нехотя, шагнул со ступенек на украшенный мелкими трещинами асфальт и, обернувшись через плечо, добавил: — Пойдём, сопровожу тебя на свидание, Жукова. Его беззлобная поддёвка по-хорошему её встряхнула — внутри, прямо под рёбрами, словно спичку в бензиновую лужу бросили, и пришлось оживать и двигаться. Вероника криво улыбнулась, сжала кулаки, выламывая пальцы, и протянула ему в спину: — Я не на свидание. Сказать ровно не вышло: дойдя до частицы «не», голос вибрирующе скакнул вверх так, что она сама округлила глаза в удивлении, а Добрынин бессовестно засмеялся. — Да-да. Вер, я тебя четвёртый месяц знаю и первый раз вижу без гульки на голове. Это явно свидание. Вероника нахохлилась и чертыхнулась про себя: нужно было делать высокий хвост, но Сонька почти насильно сделала ей укладку — лёгкие локоны, ничего выдающегося. И в отражении она сама себе даже нравилась, пока ветер не стал их трепать в разные стороны. Теперь ещё вот Добрынин заметил, что с ней что-то не то и не так. — А может, я к дяде еду? — буркнула она скорее из вредности, нежели из-за стыда или упрямства. — Твой дядя живёт в трёх автобусных остановках от колледжа, и ты к нему всегда таскаешь пару сумок стирки, потому что лень искать по этажам ключ от прачечной и гладить вещи на кровати маленьким утюгом, — ровно, не скрывая собственного веселья, отчеканил он. — Это точно свидание, не отмазывайся. В конце концов, чего в этом такого? Ты красивая девушка, да и шестнадцать — самое время для свиданий… — Мне почти восемнадцать! — возмущённо пискнула она, ибо на вскрик это явно не тянуло, как и её уверенные семнадцать на почти совершеннолетие, но забавляющемуся Добрынину этого знать было совсем не обязательно. — Прости-прости. — Он примирительно поднял ладони вверх, но с шага не сбился. — Если ты стесняешься, я, так и быть, не буду тебя донимать. Не запоминай меня хреновым шутником. — Я вас, Никита Андреевич, запомню как излишне наблюдательного человека! Подумать только, запомнил всё, что она честно выбалтывала в курилке! Возмущению не было предела: Добрынин, легко улыбаясь, шёл рядом, почти вплотную — их руки не соприкасались, но можно было почувствовать, как плотная струя воздуха проскальзывала по коже при каждом его движении. А у неё внутри всё искрилось, потому что натянуть на себя маску спокойствия не выходило, и как только она встретится с Ником, он её спалит. У неё как обычно на весь лоб будет бегущая строка: «Я тебе врала, презирай меня и отчитывай». Спустя метров двадцать Добрынин окончательно вывел её из равновесия — в прямом смысле слова. Дурачась, он сделал шаг в сторону и боднул её плёчом. — Не злись. Я не хотел тебя донимать. — Врёте, — беззлобно фыркнула она, потому что злиться по-настоящему не выходило — Кира всегда делал то же самое, когда она начинала гундеть без причины, так что ребячество Добрынина ассоциировалось с чем-то родным, — по вам же видно, что хотели. — Ну может, совсем чуть-чуть, — доверительно признался он и очаровательно улыбнулся, и Вероника от такой улыбки даже зависла. — Выглядишь взволнованной, — он осёкся на секунду, а потом серьёзно добавил, заглядывая в глаза: — но очень красивой, так что не переживай — он оценит. — Спасибо, — тихо, почти одними губами ответила она и первой потупила взгляд. Дальше шли молча, интуитивно увеличив дистанцию — теперь тепло его кожи Вероника не ощущала. Наоборот, казалось, что Добрынин будто нарочно плёлся по самому краю тротуара. Пока толкались сквозь тяжёлые двери на входе, спускались вниз и ждали поезд, мысли о предстоящей встрече вновь захватили всё её воображение. Какой он? Единственное, что она знала почти наверняка — Ник высокий. Вероника машинально покосилась на Добрынина, и её собственный голос в голове ехидно процитировал Маринку с её теорией о пропорциональностей конечностей. Она тут же проморгалась, потому что перекладывать свои, да и чужие, фантазии на вполне осязаемого препода было слишком, а Ника она ещё не видела. Тот, в которого она, можно сказать, влюбилась, был бесплотным духом, обитающим в её телефоне: ни голоса, ни внешности. И ведь в нём реальном могла быть куча недостатков: Ник мог «чокать», глупо моргать или говорить «ёпта» через слово. Ну или обладать совершенной нетерпимостью к лживым малолеткам, что в её случае было фатальнее всех вышеперечисленных огрехов взятых вместе. За этими мыслями она не заметила, как с гулким рёвом подъехал поезд; как толпа спешащих куда-то людей подхватила её и занесла в вагон — Вероника начала осознавать реальность, когда оказалась зажатой между грузной тёткой и Добрыниным. Тётка недовольно пыхтела и всё норовила отбить ей почки локтем, а он, наоборот, аккуратно придерживал за плечо. И Вероника при каждом толчке поезда задерживала дыхание, потому что тётка сзади активно вжимала её в добрынинскую грудь. Что было хуже — острый локоть у поясницы или дрожащие от неловкости колени, Вероника не знала. Зато знала, что от духоты и обволакивающего её запаха табака и цитрусов у неё начинала кружиться голова. — Я выхожу на следующей, — выдохнул он в макушку, и поезд на повороте качнуло так, что ей пришлось самой уцепиться за его ветровку, чтобы не упасть. — Прощаемся? — Нет. — Вероника задрала голову, ей отчего-то очень хотелось увидеть его лицо, убедиться в том, что щёки жгло не только у неё, что не только ей казалось, будто кожа вот-вот пойдёт волдырями. Но Добрынин, судя по выражению его лица, вообще не смущался и не видел в их вынужденных объятиях ничего противоестественного. — Я тоже выхожу. Он едва заметно кивнул, а потом развернулся, ухватил её за ладонь и ледоколом двинулся к выходу. И в этот момент Вероника молилась всем богам лишь о двух вещах: чтобы её и ценную ей правую руку не разъединили толпа и обстоятельства; и чтобы их таких «дружных» вываливающихся из вагона на перрон вдруг не увидел и не запомнил Ник. Потому что отмазку про её возраст она уже пару месяцев придумывала, а чтобы логически обосновать мужика рядом, нужно время. — И откуда столько народа? — возмущённо вздохнула она, когда одна толпа наконец-то схлынула, а другую ещё не подвезли. — Выходной же. — Здесь парк и автовокзал в область, — усмехнулся он в ответ, зачем-то отряхивая рукава ветровки. — Ты тут ещё по утрам в будни не была. Но если будешь умочкой и протянешь ещё полтора года, то побываешь — работать придётся недалеко отсюда. Вероника задрала голову и зачем-то посмотрела на указатель с названием станции: — Ваше прежнее место работы тут? — Угу, — коротко подтвердил он. — Так что помни, о чём мы говорили: старайся и не забивай на себя и геодезию. И твоё место практики, а может, и работы тоже будет здесь. — Надеюсь, что не подведу вас, — совершенно искренне и пылко ответила она и нервно улыбнулась. — Не забывайте нас, пожалуйста. А лучше заходите в гости. — Этого я не гарантирую, но то, что пообещал — сделаю. Не переживай. — Добрынин хмыкнул, секундно замешкался, будто решая, уместно ли это или нет, и подался вперёд, заключая её в кольцо рук. Объятия вышли тёплыми, почти отеческими, по крайней мере, Веронике в тот миг казалось, что именно так обнимают отцы или старшие братья — ни того, ни другого у неё не было, а Кир, как и она сама, тактильных контактов не любил, так что ручаться за чувства Добрынина она не могла. Но вот со своими внезапно разобралась мигом — ей было приятно и душераздирающе тоскливо. — Спасибо вам, Никита Андреевич. — Тебе спасибо, я не думал, что мне так понравится преподавать — вы отличные ребята. — Добрынин в который раз улыбнулся и сделал шаг назад. — Я пойду, а то у меня тоже встреча. — До свидания. — Пока. Он медленно обернулся и в два широких шага растворился в толпе, Вероника осталась на месте. Как только Добрынин окончательно потерялся из виду, её снова охватила паника: она нервно переминалась с ноги на ногу, доставала телефон из кармана толстовки, смотрела сообщения и время, убирала его обратно, а потом тут же забывала, сколько там было минут, и доставала вновь. Пальцы больше не дрожали — руки тряслись до самых локтей. Между хаотичными конвульсиями она бегло осматривала людей, ища хоть кого-то, кто походил бы на Ника, но ни пухлый школьник, очевидно младше неё самой, ни джентльменского вида дедулька на него не походили при всём желании. Спустя минут пятнадцать бесцельного ожидания, Вероника уже по привычке осмотрелась и пересеклась взглядом с Добрыниным, который стоял прямо в центре, но из-за того, что тоже топтался туда-сюда, удачно скрывался за информационным щитом. Он улыбнулся, но не подошёл, и она мысленно поблагодарила его за это — Веронике хотелось быть наедине со своими паническими мыслями. Ник безбожно опаздывал, и ей уже начинало казаться, что это развод, злая шутка или проверка на выдержку. Что, возможно, он стоит где-то, скрываемый изгибами колонн, и наблюдает за тем, как она тут тихо сгорает от нарастающей внутренней истерики. Подъезжающие по расписанию поезда гудели, выплёвывали на перрон людей и уносились, а она стояла и ждала — разозлиться и уйти не позволяла врождённая упёртость. Ну и вера в лучшее. Оправданий, по старой доброй девичьей привычке, она ему успела придумать на любой вкус и цвет: от сломавшегося лифта до спасения бабушек, застрявших на деревьях, и перевод добрых котиков через МКАД туда и обратно. И когда телефон в её руке наконец-то завибрировал, Вероника шумно и испуганно выдохнула и дёрнулась. Nik: Ты, как и все приличные девушки, опаздываешь или передумала? Надеюсь на первое, потому что я на месте и жду тебя.

Nika:

Я на месте и тоже тебя жду. Я у эскалатора.

Она взволнованно улыбнулась и быстро закрутила головой. Сердце застучало с утроенной силой: он здесь, рядом, и они вот-вот встретятся. Но на встречу ей никто не шёл. И как бы Вероника ни пыталась зацепиться взглядом за выходящих из метро людей, она для них будто не существовала. Когда очередная волна схлынула, она вновь наткнулась на растерянного Добрынина и ободряюще ему улыбнулась — если уж ей почти удалось дождаться, то и он своих опоздавших дождётся тоже. Но в ответ вместо дежурной улыбки получила лишь серьёзное и озабоченное чем-то выражение лица. А потом он, как в замедленной съёмке очень хренового фильма, не отрывая от неё испепеляющего взгляда, что-то спросил. Вероника его не слышала, да и читать по губам не умела, но сразу поняла, что она вообще-то дура — круглая, набитая розовыми мечтами и соплями идиотка, потому что не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чём он её спрашивал. «Ника?» — будто сам себе не веря повторял он, глядя на неё, и Вероника зачем-то отрицательно мотала головой, с каждым движением врастая в пол одеревенелыми ногами. Его лицо в этот момент отражало почти все стадии принятия: отрицание, гнев, торг. Её, наверное, тоже, но в этот момент думать она не могла — только не об этом, ведь в её голове собственный внутренний голос истерично кричал лишь одно: «Беги, блядь! Дура, беги!» И вид Добрынина, который ничего хорошего ей не сулил, лишь убеждал в том, что внутренняя чуйка права и спорить с ней бессмысленно и глупо. А когда он сделал первый шаг навстречу, оцепенение спало, и Вероника, подгоняемая инстинктом самосохранения, побежала.