Углы, расстояния и прочие препятствия

Страх придавал ей невероятную летучесть: Вероника быстро и чётко шагала вверх по ползущему эскалатору, а тот будто в насмешку катился еле-еле. Сердце гулко стучало где-то прямо за ушами, набатом долбило по черепной коробке, в которой мысли и воспоминания прошедших месяцев путались клубком испуганных змей. Шаг — и перед глазами Добрынин, сидящий на лавочке, по-доброму смеётся над ней и гороскопами, но соглашается, что Водолеи вообще-то лучшие люди, хоть и не повезло родиться в вечно сером феврале. А следом Ник, скидывающий ей смешные картинки с теми самыми гороскопами. Второй. Ник пишет ей, как в детстве упал и надорвал мочку уха, залил кровью школьный кабинет и довёл учительницу до обморока. И тут же Добрынин с едва заметным шрамом на том самом правом ухе. Третий. Четвёртый. Пятый и все последующие. Оба рассказывают такие похожие истории с практики, шутки над преподавателями и рабочие моменты. Одни и те же имена, фразы и озвученные вслух мысли. Под рёбрами жгло, тисками сдавливало диафрагму: она едва успевала переставлять ноги, захлёбываясь воздухом на каждом вдохе, и собственный голос так некстати насмешливо при каждом движении ядовито тянул: «Умочка». Вероника не могла с этим не согласиться. Хотя у неё в закромах были куда более образные эпитеты для её скудоумия. Как можно было вообще не понять, что это один и тот же человек?! Добрынин, Ник, Никита, мать его, Андреевич. Ударом тяжёлой входной двери метрополитена Веронику вернуло в реальность, вышибло из топи тягучих панических мыслей. И заодно собрало в кучу две ипостаси одного человека: он, оставшийся позади, в гуще людей и глубине станции метро, больше не был Добрыниным или Ником из аськи — там остался Никита. А ей нужно было бежать дальше. Раствориться в толпе; путать следы, как испуганному зайцу; и вместе со взвесью мыслей осесть где-нибудь на лавочке в глубине тёмных московских дворов. И Вероника побежала, лишь раз бегло оглянувшись — Никиты нигде не было, и это всего на миг придало ей спокойствие. Он за ней не пошёл. Чертыхнулся, наверное, сквозь зубы, а может, и во весь голос, да и забыл о ней. Мало ли у него таких дур. Одинаковые фонари и вывески мелькали перед глазами, она жмурилась, тяжело вздыхала и совсем не замечала, что накрапывающий дождик становился увереннее. Лишь спустя некоторое время Вероника заметила, что криво наклеенная афиша кажется ей подозрительно знакомой — и остановилась. Всё это время она практически бегала по кругу, огибая билетные кассы, людей и крохотный сквер у метро. Она чертыхнулась и, переведя дыхание, быстрым шагом пошла в самую гущу людей, чтобы, если Никите вдруг удалось заметить её, мельтешащую на одном пятаке, то ненадолго. Распущенные волосы трепало ветром, тушь давно смазалась и серым оттиском отпечалась под глазами — раньше она бы это заметила, задержалась бы взглядом на своём отражении в мутных окнах, но это было раньше, — сейчас думать о внешнем виде попросту не хватало сил. Все они уходили на контроль движений: Вероника не слишком грациозно лавировала в потоке людей, то и дело цепляя прохожих то плечом, то локтем, бурчала под нос извинения и быстро двигалась дальше. — Извините, — снова пискнула она, когда в очередной раз со всего маху вписалась в чью-то фигуру и, шагнув в сторону, нервно улыбнулась. — Это по-твоему весело? Воздух вновь перекрыли — Никита её всё же нашёл. Вероника на пробу попыталась вздохнуть, но не вышло. Цепкие когтистые руки паники накрепко сжали горло, и щёки тут же обдало жаром стыда. Он смотрел на неё: холодно и зло, смотрел так, как никогда не смотрел раньше — с нескрываемым раздражением. — Я… — Пойдём, — оборвал он и с силой схватил её за руку. Вероника охнула: не то от неожиданности, не то от боли и взявшейся откуда-то обиды, не то вовсе от осознания того, что с полминуты стояла в луже и её кроссовки успели насквозь вымокнуть и теперь мерзко хлюпали. Пока он тащил её за собой, подальше от людей, она лишь раз подумала о том, что было бы неплохо попытаться вырваться и снова сбежать, крикнуть на худой конец, но воли не было. Да и что-то подсказывало ей, что со всем этим нужно было завязывать, разобраться уже по-взрослому — поговорить и забыть. — Ты знала, — медленно процедил он, заталкивая её под козырёк пустой остановки. — Знала. Вероника отрицательно мотнула головой: вопросительной интонации в его голосе не было, в нём вообще ничего не было, кроме хорошо сдерживаемой злобы. В его бледном лице тоже. Никита стоял почти вплотную, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы секундно столкнуться с ним взглядами: ей почему-то отчаянно хотелось, чтобы он увидел и понял, что она ни в чём не виновата, что она такой же заложник ситуации и собственной глупости, как и он. Но этого не случилось. Глаз он не отвёл, но и мотивов её явно не понял: замер натянутой струной возле неё, и Веронике даже казалось, что шевельни она хоть пальцем, пискни хоть слово в своё оправдание, он сорвётся на крик, будет колотить по стенам остановки, мерить шагами клочок асфальта под ногами. — Зачем ты так, Вер? Она шумно и тяжело вздохнула: ничего из того, что она успела себе представить, не произошло. Он всё так же стоял, всё так же смотрел, вот только голос его был совершенно разбитым. А следом за осознанием реальности пришло и то, что ей жаль, что лучше бы он кричал и метался — у неё хотя бы был бы повод сбежать, сбросить с себя часть вины. Думать, что стопроцентный мудак в этой истории — он и только он. — Я не знала, — сухо выдавила она из себя, и он поморщился, явно ей не веря. Они оба замолчали: дождь барабанил по козырьку остановки, Вероника потупила взгляд, всматривалась в грязные носы мокрых кроссовок и отчаянно прятала озябшие руки в карманы толстовки. Никита не двигался. Ей даже казалось, что он и не дышал вовсе — просто замер в шаге от неё, не решаясь говорить дальше или просто дать ей уже уйти. — Я не знала, — спустя чёрт его знает сколько времени повторила она и вздрогнула — холодный ветер затянуло прямо под влажную от дождя толстовку. — Не знала я! — Что именно? — наконец отозвался он. — Не знала, сколько тебе лет? Или, может быть, где учишься, не знала? Ты чем думала, Вер? У тебя вообще мозги есть?! — Есть! — зло вскрикнула она и вскинула голову. Никита явно больше не злился, нет, раздражение в его взгляде сменила какая-то непроглядная тоска, и это выворачивало её изнутри. Лучше бы он злился. Лучше бы он за ней не пошёл. — А чего не пользуешься тогда? — ехидно бросил он и смерил её оценивающим взглядом. — Кофту снимай. — Чего? — Она рефлекторно качнулась, желая отойти назад, но устояла. И он этот её испуганный жест заметил — примирительно поднял ладони вверх, показывая, что ничего плохого и не думал, и спокойно добавил: — Кофту сырую снимай, умочка. Синяя уже вся. Вероника медлила: вперившись взглядом в его грудь, неловко перебирала озябшими пальцами края толстовки. Зачем это всё? Зачем он смотрит на неё? Зачем пытается удержать, но ничего не говорит? Она криво и едва заметно дёрнула уголком губ: о чём им вообще говорить? Им даже молчать не о чем! — Снимай, говорю, — мягко настоял он, очевидно заметив, что двигаться она не собирается. — Мне смотреть на тебя холодно. «…противно. Хотел же сказать другое», — подумала она, и спазм подкатывающих слёз перехватил горло. Никита резко дёрнул молнию на ветровке и так же резко стащил её с себя. А потом подошёл вплотную и укутал её, как в кокон. — Я, как ответственный взрослый, должен заботиться о своих студентах, — безэмоционально сказал он, и Вероника благодарно кивнула, а потом задохнулась ещё раз: цитрусы, табак и какие-то пряности — его запах заполнял лёгкие, и воспоминания корнями сорняков вмиг проросли и расцвели где-то под рёбрами. — Я больше не твоя студентка, — кое-как выдавила она, почти шёпотом, чтобы не всхлипнуть ненароком. — Но я всё ещё взрослый. Вероника всё же всхлипнула, качнулась и, наконец-то сломавшись под натиском собственных эмоций, шагнула навстречу и уткнулась лбом в его грудь. Он тяжело вздохнул и секунды нещадно потянулись. Ей думалось, что если он сейчас отстранится — мир рухнет, схлопнется в одну точку, завернув её в металл остановки, как пожёванную конфету в смятый фантик. — Тише, — в макушку выдохнул он и, положив подбородок ей на голову, обхватил её за плечи. — Тише. В его объятиях было тепло и уютно: Добрынин ощущался как нерушимая стена, защищавшая её в этот момент от всех невзгод. Он медленно покачивался из стороны в сторону, убаюкивая её, и Вероника потихоньку успокаивалась. В голове даже внезапно мелькнула мысль: а вдруг? Вдруг всё закончится хорошо? Нет, на пылкий роман она надеяться уже не смела — ни он, ни она уже не смогут перешагнуть барьеры собственных установок и принципов. Но а вдруг это всё можно будет поставить на паузу? Вдруг они смогут заморозить эту нежность, что сейчас между ними, на пару лет? Вдруг смогут остаться хорошими друзьями с надеждой на светлое будущее? — Я правда не знала, Никит, — его имя будто осело на языке — неожиданно неправильно и горько. — Хорошо. — Ты же тоже не знал… — Нет, конечно, — перебил он. — Если бы я знал, то никогда бы не стал писать тебе те вещи, которые писал… — Боже… Вероника тут же зажмурилась и сильнее вжалась в него — строчки из самых откровенных переписок тут же всплыли под веками. — Как же стыдно, — пискнула она и всеми силами постаралась не вспоминать, что именно представляла и делала в те моменты, потому что тогда его образ был расплывчатым, а вот прямо сейчас Ник был вполне осязаемым, и заменить одно на второе в памяти труда бы не составило. — А теперь представь, каково мне, — хрипло хохотнул он. — Я сначала разозлился жутко, ну, пока бежал за тобой… — Никита секундно замолчал, будто что-то обдумывая. — А потом посмотрел на тебя. Ну как можно злиться на мокрого воробья? — Хей! — Вероника фыркнула и боднула его лбом. — Я вообще-то испугалась! — Чего? — тихо рассмеялся он. — Я же не съем тебя. — А вдруг? — Я не идиот, Вер. Я всё понимаю, мне тоже когда-то было семнадцать. — Вероника инстинктивно сжалась и задержала дыхание: что-то в его всё ещё ровном и спокойном голосе ей не понравилось и заставило насторожиться. — Ты просто хотела развлечься. Как и я. Потом поняла, что переписываешься с преподом, но сдать назад не позволил юношеский максимализм, а там уже и признаться стыдно. Да и практику я тебе обещал… — М-м-м, — только и смогла она выдавить из себя, резко отстраняясь и вскидывая голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Идиот ты, Добрынин. — Я бы поспорил, — насмешливо протянул он, и Вероника буквально кожей ощутила, как окутавшая её минутами раньше нежность сменяется раздражением. — Но та ситуация, в которую ты меня поставила, говорит об обратном. Я, наверное, и правда идиот. — Никита криво ухмыльнулся и отошёл на шаг назад, наконец-то отдавая ей личное пространство и способность разговаривать не с задранной головой. — Ситуация? Я поставила в ситуацию? — Да, ты. Или я все эти месяцы переписывался с кем-то другим? Вероника накрепко сцепила зубы: эмоции раздирали её изнутри. Он начинал бесить: своим отстранённым видом, верой в собственную непричастность и вдруг откуда-то появившимся менторским тоном. — В том-то и дело, что я участвовала в этом не одна! — не выдержав, вскрикнула она. — Не одна! И я не знала, что переписываюсь с преподом! И уж тем более не влюблялась в тебя из-за практики и оценок! — Влюбилась? Она осеклась — резко, как будто вязальную спицу вогнали под дых. Никита снова застыл, удивлённо хлопая глазами, и если бы она не была так занята обузданием собственной мимики и эмоций, то она бы заметила, что он делает то же самое. Только, в отличие от неё, гораздо быстрее и удачнее. — То есть, — медленно начал он, так и не дождавшись от неё ответа на прошлый вопрос, — ты хочешь сказать, что водила за нос незнакомого взрослого мужика и на ночь глядя поехала к нему в парк на свидание? — Мы знакомы! — запальчиво возразила она. — Ты знакома с Никитой Андреевичем, кто такой Ник, ты, по твоим же словам, и понятия не имела. И всё равно вырядилась как… — Как кто? — Вероника поморщилась. — Не ты ли сам говорил, что я красивая и «ему» понравится? И что свидания в моём возрасте — это самое то?! — Да, но… — И не ты ли сам предложил прогуляться по парку вечером?! — Я не собирался прогуливаться с малолеткой. Это его интонация была больнее пощёчины, и Вероника не выдержала — потупила взгляд и плотнее укуталась в ветровку, будто защищаясь. — Малолетка осторожна и ждала взрослого дядю в метро, — огрызнулась она, но тихо, проговаривая слова куда-то в ворот ветровки. — Я, блядь, всё понимаю: возраст, отсутствие критического мышления, тяга к приключениям… Но ты хоть понимаешь, что с тобой могло произойти всё что угодно?! — Никита гаркнул, впервые за их знакомство повысил голос и растерял самообладание до последней крупицы, и Вероника в испуге передёрнула плечами. Пока он ерошил волосы и топтался на месте, продолжая накидывать варианты того, что с ней могло произойти, будь на его месте маньяк или просто моральный урод, ей думалось, что лучше бы так и было. Потому что там можно было бы убежать, обратиться в полицию… А вот сейчас как ей быть? «Товарищ лейтенант, помогите, я влюбилась в препода, а он в меня нет!» — едко ответил ей внутренний голос, и Вероника нервно ухмыльнулась. — Ты меня вообще слушаешь?! — Слушаю… — Да ни черта ты не слушаешь! — перебил он, не дав ей вставить хотя бы ещё одно слово. — Твои авантюры тупо опасны! Да ты хоть представляешь, как может выглядеть инженер, мотающийся по вахтам? Или что у него в башке после месяцев запоя? Или есть ли у него дома жена и семеро по лавкам? Или что тебе любой мудак может напеть, что ты ему нравишься, и ты побежишь на свиданку? — Что? — Она снова подняла голову и посмотрела прямо на него. И чувство того, что она смертельно устала, вмиг накрыло её и едва не раздавило. Кому и что она пытается доказать? Он же всё для себя решил ещё давным-давно: малолетки — зло, тупые вертихвостки, что разрушили его семью, и веры им нет. Это читалось в его взгляде, голосе и даже в скрещённых на груди руках. Может, и были в нём какие-то чувства, но он был явно сильнее их. — Я тебе соврала, так что можешь не распинаться, — собрав всю имеющуюся у неё в запасах наглость, спокойно ответила она. — Да, ты прав. — И в чём же именно? — Да во всём. — Она всплеснула руками. — Я правда люблю мужиков постарше. И да, я очень хочу на работу в хорошую геодезическую контору. А ты — приятное с полезным. Его перекосило — не то гримасой отвращения, не то боли и разочарования. Вероника не поняла, так быстро он снова взял себя в руки, но этот секундный росчерк на его лице ей понравился — не ей одной должно быть невыносимо. И она улыбнулась — широко и открыто. — Не неси херню, Вер. — Но это правда, — протянула она, не прекращая улыбаться. — А хочешь, поедем к тебе? Ремонт ты же уже сделал? А то на твоей «служебной квартире» меня все знают — неловко выйдет. Только ты мне потом характеристику для практики напишешь? Я постараюсь, ну и ты… Она медленно приблизилась к нему и, не отрывая взгляда, обошла его по, насколько это было вообще возможно, широкой дуге. Нужно было уходить. Пусть он делает что хочет: пусть стоит и думает над тем, какая она лживая тварь, или пусть идёт и напивается, заливая собственное потрёпанное самолюбие. Ей было всё равно, лишь бы уже этот вечер закончился. — Хорошо, — вдруг ледяным тоном ответил он и вновь схватил её за плечо. — Поехали, отработаешь практику. В тот самый миг ей отчаянно хотелось лишь одного — чтобы паники на её лице он не заметил. Но, судя по его хищной и злой улыбке, фокус с исчезновением у неё снова не вышел. Пока он молча вёл её куда-то в сторону от метро, Вероника судорожно думала, как бы сбежать: наглость закончилась, идеи и хоть какие-то мысли — тоже. В голове было абсолютно пусто, и она полностью сконцентрировалась на своих ощущениях: мелкий дождь, оседающий холодными каплями на лице; фонари и машины, несущиеся вдаль; его рука, крепко, но осторожно сжимающая её предплечье. И запах этот чёртов — цитрусы и табак. — Метро же в другой стороне, — зачем-то сказала она, и Никита сбился с шага. — Я живу через остановку… Договорить она ему не дала — заметив боковым зрением стоящий автобус, Вероника изо всех сил дёрнулась, вывернулась из хвата его рук и побежала. Когда двери за ней спасительно захлопнулись и автобус неизвестного ей маршрута тронулся, она едва нашла в себе силы посмотреть в окно. Никита не сдвинулся ни на шаг.