На каникулы в Москву

      Третий день Юриного приезда Володя встретил с тёмными кругами под глазами и жгучим чувством вины.       Вчера он явно был не в том настроении, чтобы беспокоиться о Юриных чувствах, но теперь очень жалел о сказанных в сердцах словах. Надо было говорить мягче, как-то заботливо и… И вообще по-другому!       «Я влюбился!» — проносилось в голове, вызывая раздражающе ноющую боль в груди. Володя тоже. Давно и бесповоротно.       Влюбился, влюбился, влюбился… Это слово ощущалось на языке горьковато-сладко, как таблетка, запитая лимонадом.       — Доброе утро, — понуро поздоровался Юра, когда Володя выглянул в гостиную из своей комнаты.       Такая смиренность была удивительна со стороны Юры. Раньше он бы разозлился, упёрся рогом и требовал от Володи извинений. Сейчас он как будто покорился неотвратимости судьбы и признал её капризы. Честное слово. Лучше бы злился.       — Доброе… Чай будешь?       Юра кивнул, упорно стараясь не смотреть в сторону Володи. Тот поежился и решил во что бы то ни стало извиниться.       Но сначала — завтрак. Говорят, люди на сытый желудок становятся сговорчивее.       Володя прошёл на кухню, поставил чайник. Глянул на настольные часы — семь утра. По будним дням в это время его родители собираются на работу, но сейчас, в их выходной, они могут позволить себе выспаться. Как же Володя им завидовал. Не графику — сну. Крепкому и здоровому.       — Тебе сахар класть? — Володя удил чайные пакеты в кипятке в керамической кружке с цветами.       — Два кубика.       Он разобрался с чаем и поставил щедро смазанные маслом бутерброды на стол.       Хотелось занять чем-то руки, а главное — голову, потому Володя решил тщательней поколдовать над завтраком. Зажег спичкой газовую плиту, завязал фартук, перемешал яйца и молоко в тарелке и принялся готовить омлет.       — А на кухне синим цветком горит газ, — пропел Юра, садясь за стол.       — Мне тоже Цой нравится.       Они ненадолго сцепились взглядами. Юра устремил взгляд в стол, беспокойно потирая ручку чашки. Володя перевернул омлет.       — Слушай, Володь, я хочу поговорить с тобой насчёт вчерашней ситуации. Я поступил неправильно. Мне правда писец как жаль, — он почесал затылок. — Ты меня прости. Обещаю, что больше не буду к тебе приставать.       — Спасибо, вот правда. Я это ценю, — Володя убрал сковороду с конфорки и выключил газ. Обернулся. На его лице впервые за день расцвела улыбка: — Я тоже был неправ. Слишком… жестоко тебя отверг. Извини.       — Да ну, ты брось, — Юра махнул рукой и предусмотрительно понизил голос: — Ты ни в чем не виноват. Это я дурак. Подумал, что между нами что-то наклевывается, а в итоге показал себя с не лучшей стороны. Неловко, если честно.       — Ты не дурак. Может, это я ненароком посылал тебе сигналы какие.       — Не, Володь, это я все не так понял.       — А мне кажется, что я тебя спровоцировал.       Диалог попахивал легким дебилизмом, потому Володя решил, что пора закругляться:       — Ладно, закроем тему, — Володя усмехнулся и шлепнул на тарелку омлет. — А то мы сейчас в дебри уйдём.       — Как скажешь, — Юра пододвинул к себе тарелку, сунул в рот еду, сказал с набитым ртом: — Вкуфно. Фпафибо.       Володя нежно улыбнулся. Не то, чтобы ему нравилось наблюдать за чужой трапезой и тем более слышать, как человек разговаривает, не прожевав. Просто с Юрой это не вызывало отвращение, а наоборот… умиляло?       — Не разговаривай, когда ешь, — назидательно, но беззлобно мурлыкнул Володя. — Подавишься.       Кадык Юры дернулся.       — Спасибо, говорю: вкусно.       — К сожалению, кроме омлета у меня ничего хорошо не выходит. Может, готовка просто не мое.       — Зато ты эрудированный: хорошо вчера заливал мне про Красную площадь и что-то еще… — он задумался на секунду.       — А ты, видимо, не запомнил?       — Ну, ГУМ запомнил. Хорошее место.       — Почему-то я не удивлен, — рассмеялся Володя, едва не подавившись омлетом. Кому он там приказал не разговаривать во время еды?       На кухне стоял запах чёрного чая и утренняя приятная прохлада. Солнце яркими лучами прорезало кружевные занавески.       — Может, радио включим? — Володя открыл форточку с облупившейся белой краской, запуская в комнату свежий ветер.       — А твои родители не проснутся?       — А мы тихо послушаем, — и включил.       Из радио полилась веселая мелодия — кажется, «Секрет» или еще какое другое ВИА. Все они были на один лад:       Ты такая строгая, видно знаешь многое, подойти к тебе нелегко, Взгляд твой глубже пропасти, язык острее лопасти, ты несешь себя высоко.       Каждым поздним вечером мне словно делать нечего, за тобой иду я — и что? Ты все это знаешь, меня не замечаешь, и это, ты поверь, несмешно.       Юра закивал в такт мелодии, уплетая омлет.       — Про тебя песня. В смысле, про нас с тобой.       — Да ну? — удивился Володя, неосознанно придвинувшись поближе к Юре.       — По крайней мере, таким ты мне казался первые несколько дней нашего знакомства. Весь такой-растакой: отличник, красавец, комсомолец. А я что? Хулиганье и оболтус, который гирлянды ломает. И в подметки тебе не гожусь, в общем.       — Не наговаривай на себя. Ты был…       Володя замолк. Хотелось горячо воскликнуть: «Ты был очаровательным! Самым лучшим и светлым моментом в моей жизни. Я так тебя любил и люблю до сих пор.» Но он прокашлялся и выдал:       — Необычным.       — И все? — Володя заметил на себе пытливый взгляд.       — Талантливым. Я и не подозревал, что ты музыкой увлекаешься, — он пожал плечами. Чтобы Юра перестал выуживать комплименты, задал вопрос, который давно его интересовал: — Как, кстати, консерватория? Думаешь еще раз попробовать поступить? Или, может, решил, что это не твоя, так сказать, стезя?       — Брось ты, — рассмеялся Юра. — Да чтоб я когда-нибудь променял музыку на, скажем… Учебу на дипломата?       Юра очевидно подкалывал, но Володя воспринял его слова в штыки:       — На дипломатов не наговаривай, — осадил он. — У них много возможностей и зарплата хорошая.       — Что сейчас на эту зарплату купить можно? — зевнул Юра, сладко потягиваясь.       — В этом ты прав… — нехотя согласился Володя, поежившись.       Так, за тихими разговорами под песни «Кино» и «Машины времени» пролетело утро. Затем проснулись родители Володи, и в квартире резко стало слишком шумно.       Отец раскладывал стол-трансформер в гостиной, мать возилась с салатами, Володя накрывал на стол. Звенела посуда, громко хлопали дверцы шкафов, шипел лук на сковородке, гудела вытяжка… А Юра неловко ошивался где-то рядом, явно не зная, куда ему приткнуться.       — Можешь в моей комнате посидеть, — предложил Володя, закончив застилать скатерть.       — Может, я с чем-то помогу? — Юра сжал край рубашки, робко пряча глаза. — А то знаешь, неудобно выходит. Я ж на этом празднике жизни вообще лишний. Не родственник и не друг семьи, прихожу есть вашу еду и сидеть за общим столом.       — Юр…       Володя обеспокоено нахмурился. «Золотце моё…» — мелькнуло в голове. Захотелось прижать Юру к сердцу, погладить по голове и сказать, что его дорогой друг просто не может быть лишним. Что было бы так славно, если бы он подружился с его семьей, провел время не только с родственниками Володи, но и в его кровати, например… Вдвоем. Ночью и обязательно с выключенным светом. Но он только тяжело вздохнул и положил руки на Юрины плечи:       — Ты гость в этом доме. А гостям не принято заниматься домашними делами. — Он прокашлялся, гоня уже осточертевшие мысли прочь: — Тем более, ты не только гость, но и мой друг.       Особенный друг. Любимый, желанный и…       — …И хороший человек. Уверен, что ты понравишься моей родне, и никто не будет считать тебя лишним.       Юра посмотрел на него с надеждой в больших (красивых, невероятно притягательных, любимых) карих глазах:       — Надеюсь, что так и будет. Но давай я хотя бы кастрюли помою. Твоя мама как раз раскладывает гарнир по тарелкам.       — Ты гость, Юра! — повторился Володя, сделав акцент на втором слове. — Иди отдохни, книжку почитай. Мы со всем разберемся.       Володя затолкнул его в комнату и захлопнул дверь. Энтузиазм Юры, конечно, радовал, но принципы оказались сильнее желания упростить себе работу.       Вот он и пошел работать: мыть посуду, протирать полы, доставать принесенный Мишкой самогон и раскладывать еду на столе. Деятельный Юра пару раз высовывался из комнаты и тактично предлагал помощь. Володя отнекивался, а его родители были слишком заняты, чтобы уделить внимание гостю. Видимо, Конев постеснялся настаивать дальше, потому скрылся в комнате до самого приезда родственников.       На годовщину собрался, наверное, весь род Давыдовых, начиная от бабушек и дедушек, их детей и внуков, заканчивая троюродными тетями в пятом колене. И, что самое страшное, в гости наведался он… Владимир. Отправная точка всех бед. Кошмар наяву.       Володя с ним не разговаривал. Только сухо поздоровался и отсел в самый дальний угол, скованный ужасом от охватывающих воспоминаний. Юра подсел рядом, порой озадаченно поглядывал на Володю, но спрашивать напрямую не решался.       Во время застолья Володя почувствовал, как маленькая ладошка дернула его за футболку из-под стола. На него снизу вверх смотрели любопытные зеленые глаза. Это был двоюродный братец, веснушчатый лопоухий мальчик, который невыносимо картавил. Однако проблемы с речью — это пол-беды. Его любовь подпортить жизнь своей семье постоянными шалостями — вот настоящая катастрофа.       — Володь, а что это за мальчик лядом с тобой?       Володя посмотрел на Юру — тот увлеченно жевал курицу под разговоры семьи.       — Мой друг. Он аж из Харькова приехал, представляешь?       — И зачем ты плиехал? У нас же глупый голод.       — Голод? — переспросил Юра, недоуменно вздернув бровь.       — Ну, голод. Москва.       — А, ты об этом… — Юра усмехнулся: — Ты в курсе, что говоришь о столице своей страны?       — Ну и что? — Матвейка картинно развел руками, вжав голову в плечи. — Столица и столица… Вот знаешь, где плавда здолово? В Одессе. Там такое моле класивое. А у нас только леки какие-то, в котолых мне плавать не лазлешают.       — И правильно, что не разрешают, — читал нотации Володя. — Нашу реку всю изгадили. Не дай Бог, нахлебаешься химикатов и отрастишь себе хвост. И вообще, у нас запрещено купаться в реке.       Мальчик широко улыбнулся, демонстрируя провалы в местах, где еще не отрасли коренные зубы.       — О-о-о! Хвост, как у ящелицы? Пойду завтла в Москве-леке плавать. Давно хотел себе хвост.       — Даже не думай.       — Пливезу тебе этих… — Мальчик качнулся на пятках. — …химикатов в подалок. И скажу маме, что ты мне пло хвост лассказал.       Володя обречённо закатил глаза. Этот ребенок больно напоминал ему шалопаев из пятого отряда. Пчелкина, например. Благо, пока он не собирался организовывать запуск своих друзей на орбиту.       — А ты знаешь, что в эту речку сливаются не простые химикаты? — заговорщицки прошептал Юра. На его лице возникла плутоватая ухмылка.       — А какие? Золотые? — Матвейка заинтересованно приник к колену Юры.       Володя бы посмеялся, да ситуация не располагала. Юра очевидно опять собрался рассказывать страшилки, а прерывать его рассказ было бы неприлично. Да и ему, признаться, хотелось вновь услышать байки от любимца пятого отряда.        — Нет, хуже. — он сложил руки на груди: — Но я не уверен, что ты готов об этом узнать. Разболтаешь еще всем подряд, а мне потом отдуваться за разглашение государственной тайны. И тебе тоже придется. Арестует тебя КГБ, и поминай, как звали.       — Я не ласскажу! Честное октяблятское.       — Октябрятское, — поправил Юра.       — Октя… блятское.       — Ну, пусть так. Зуб даешь?       — Да! — поклялся Матвейка и вдруг сник: — Только не коленнóй. Он у меня единственный пока вылос.       — Что ж, тогда слушай и внимай, мой дорогой друг.       Юра наклонился ближе к Матвею, Володя — за ним. Понизил голос:       — Мой отец давно работает в КГБ тут, в Москве, а мы с мамой живем в Харькове. На самом деле, я приехал к нему, а не к Володе. Навестить его, вместе по городу походить… Ну, ты понимаешь. — Юра повел плечами и продолжил: — Вот и гуляем мы с отцом как-то по Красной площади, он мне что-то про Лобное место заливает… — Володя деликатно прокашлялся, Юра лукаво подмигнул ему и продолжил: — Диалог сам по себе перешел на его работу, когда мы вышли на Кремлевскую набережную, и мне вдруг страшно захотелось искупаться, словно вода звала меня к себе. Я был ей околдован и уже не мог держать над собой контроль. Тогда отец меня вовремя остановил и выдал один страшный-страшный секрет. У истока Москвы-реки находится не завод по производству гвоздей или совхоз какой-нибудь. Там располагается секретный полигон, который занимается исследованиями космоса. Я сам видел его, когда ходил к отцу на работу.       У Володи уже возникли вопросы по поводу того, почему ребёнка пустили на секретный государственный объект, но задавать он их и не собирался. Матвейке и так очень нравилось: он выпучил глаза, восхищенно раскрыл рот:       — Там были плишельцы и космолет? — проблеял трепетно.       Юра мотнул головой.       — Хуже. Там велись испытания нового ракетного топлива. Топливо топливом, а отходы производства надо куда-то сливать. Вот и выбрасывают всё в Москву-реку. И Володя не зря сказал тебе про отросший хвост. Он тоже все знает: я ему еще давно рассказал. Знает, почему в Москве запрещено купаться в реках.       «Потому что за это грозит статья за хулиганство», — добавил про себя Володя, поправляя очки за дужку.       — Почему? Из-за хвоста?       — Нет… — парень воровато огляделся по сторонам, будто собирался раскрыть свою самую сокровенную тайну. — Ты уверен, что хочешь, чтобы я продолжил?       — Да! Да, плодолжай.       — Ты сам захотел об этом узнать, так что потом меня не вини. Был один случай… Друг моего отца по глупости пьяный полез в эту треклятую реку. Отец бросился его спасать, но было поздно. Его друг наплавался вдоволь, нахлебался этой воды и дал ей омыть его кожу. Сначала ничего не было. Потом ему стало плохо, на нем выскочили страшные зеленые волдыри, а нос увеличился до размера футбольного мяча. Врачи пытались его спасти, однако у них ничего не вышло. Из-за радиации в отходах конечности друга позеленели, а сам он заболел лучевой болезнью и начал лысеть. — Юра выдержал театральную паузу и наконец заключил: — Так что я бы на твоем месте ни за что и ни при каких обстоятельствах не полез в эту реку.       Матвейка сжал дрожащие пальцы в кулачки. В его круглых от ужаса глазах застыли слезы, белые губы задрожали. Кажется, Юра перегнул с подробностями…       — Извини, я… — всполошился Юра, мигом растерявшись.       — Ничего! — Матвейка агрессивно замотал головой. — Я мужчина. Я не буду плакать из-за таких глупостей! — он замолчал на минуту… и заплакал так визгливо, что бокалы задрожали.       К нему тотчас сбежалась вся семья, затараторила, перебивая друг друга:       — Матвеюшка, родненький, что у тебя приключилось? — крутилась вокруг внука пухлая баба Нюра.       — Кто ж тебя так обидел?       — Что такое? Матвейка! Ну! Отвечай! Конфетку отобрали?       — Давай телевизор включим? Там сейчас должны «В мире животных» показывать.       — Хочешь, леденец тебе дам? Петушок — твой любимый.       Мальчик продолжал реветь, глотая слезы и сопли:       — Я не могу лассказа-а-а-ать! Иначе меня КГБ алестует!       — Что за глупости? — возмутилась баба Нюра. — Кто тебе такое сказал?       Юра и Володя замерли, ожидая, что Матвейка сдаст их с потрохами, но тот только бросил на них выразительный взгляд и отвернулся.       — Я не могу лассказать. Это госудалственная тайна.       «А Матвейка, оказывается, молоток! Ловко ему Юра лапши на уши навесил», — с некоторой гордостью то ли за брата, то ли за Юру, подумалось Володе.        — Ты о чем, карапуз? — дед пошевелил густыми усами. Он был единственным, кроме Володи и Юры, кто не встал из-за стола, беспристрастно продолжив трапезу.       — Не скажу.       — Как это — не скажешь? Давай, сознавайся, — лениво отозвался второй Володя, и первый вперился в него, будто только заметил. Он был родным братом Матвейки и знал его, как облупленного. Особенно знал, как легко мальчик велся на ультиматумы: — Иначе не научу кататься на велосипеде.       В Матвее активно боролись честь и жадность. Он посмотрел сначала на Владимира, затем на Юру. Жалобно нахмурился. И, выдохнув, выдал:       — Все лавно не скажу. Делайте со мной, что захотите, но я даже под пытками не плизнаюсь!       — Ого, — вырвалось у Володи. Он придвинулся ближе к Юре, зашептал ему прямо в ухо, едва касаясь губами: — Юр, ты на него хорошо влияешь.       Юра крупно вздрогнул, мгновенно покрывшись мурашками.       — А мне кажется, он всегда был славным парнем, — выдавил из себя резко осипшим голосом, пока родственники где-то на фоне разбирались с юным партизаном. — Просто нужно было найти нужную точку воздействия.       Юра повернулся к Володе, и они оказались совсем близко. Буквально пара сантиметров до касания губ, доля секунд до сокровенной близости и долгие годы сожалений.       Володя прочистил горло, отстранился.       — Мои точки воздействия ты тоже довольно легко находишь. Специально это делаешь, да?       — Что делаю? — не понял Юра.       Володя обернулся к столу: родственники облепили Матвея со всех сторон и до них им явно не было дела.       — Приближаешься ко мне, — прошипел Володя так тихо, как только мог.       — Нет. Я просто повернулся, а тут ты… — честно признал Юра, — рядом.       Володя спрятался за бокалом самогона, отведя взгляд. Юра виновато потупился и тоже налил алкоголь. Молчание между ними напрягало обоих, но никто не решался заговорить первым.       Потом дед подлил еще самогона. Затем был тост за благополучие его родителей — пришлось пить. Следом поминали прабабушку — Володю мутило, но он все-таки долил алкоголь в бокал. После наливал уже по инерции, боковым взглядом отмечая, как Юра повторяет за ним.       В голове звенела тишина, но не напрягала, а наоборот, успокаивала. Как же он от этого отвык. Все, что тревожило до этого вечера, вдруг показалось совершенно неважным: в конце концов, какая разница? Ну и глупости он себе напридумывал. Про то, что психбольной, про препараты и лечение… Бред несусветный.       И на их короткий спор стало все равно, как, впрочем, и Юре. Когда вечер подходил к концу, они уже беспечно переговаривались о всякой чепухе, за которую им наверняка станет стыдно с утра, смеялись — искренне и звонко, и чувствовали себя совершенно свободными. Только восстановившийся от шока Матвейка портил иддиллию:       — Баба Нюла! Можно мне уже леденец? Я не плачу из-за КГБ! — визжал он, дергая бедную старушку за рукав платья.       Володя успел разочароваться про себя. Что ж, Матвейка остался Матвейкой даже после страшилок про радиоактивные отходы.       — Хватит канючить! — рявкнула баба Нюра. — Дам, когда доешь свою курицу.       — Ну баба Нюла! Я хочу леденец! Хочу! Хочу! Хочу-у-у-у!       Раздался звон стекла. Юра ойкнул. Все за столом замерли, круглыми глазами уставившись в его сторону. Володя встрепенулся, заметив, как резко умолк гомон в гостиной. Видимо, Матвейка немного не рассчитал силу, и Баба Нюра случайно выронила бокал. На его футболке медленно расползалось желтое пятно, на руках шипело шампанское.       — Ох! — Баба Нюра подскочила с места, закрутилась вокруг Юры с салфеткой, как курочка-наседка. Одарила внука грозным взглядом: — Матвей! Что за выходки?       — Ой. Я нечаянно, — мальчик спрятал руки за спиной, явно не испытывая угрызений совести.       — За нечаянно бьют отчаянно! — вставил кто-то за столом, и вновь стало шумно. Мать принялась судорожно собирать осколки стекла в совок, дед — вытирать пятно со скатерти, а Володя, протиснувшись сквозь толпу родственников, подошел к Юре:       — Тебя… Тебя стеклом не задело? — он встревоженно свел брови к переносице, чувствуя, как от выпитого алкоголя начинает покачивать.       Володя взял салфетку из рук Бабы Нюры и принялся тщательно оттирать пятно с Юриной футболки.       — Да нет… — Юра залип, следя за Володиной рукой. Его голос звучал ниже и медленнее, чем обычно: — Футболку жаль. Это моя любимая была — олимпийская. Отец урвал во время олимпиады в восьмидесятом.       — Отстирается твоя футболка. Надо будет Матвея и привлечь к стирке.       — Ладно тебе, он ведь еще ребенок. Вспомни, как у тебя в отряде ребята буянили. Там и не такое случалось: летели тарелки, ложки, твой завтрак… Так что это еще цветочки. — Юра хихикнул и заключил: — В общем, сам отстираю. Не первый раз такое случается.       Володя отстранился.       — Давай уж я тогда постираю. Мне не сложно.       — Володь… — Юра смерил его взглядом, не терпящим возражений. — Опять повторим утренний конфликт?       — Нет, конечно, просто…       — Просто я сам способен отстирать свою футболку. Я не детсадовец, — обиделся Юра. — Пойду в ванную, смою с себя остатки шампанского, — он вздрогнул, повел плечами. — Бр-р, я весь липкий.       Володя проводил Юру тоскливым взглядом. Без него шум в гостиной стал не сносным, а назойливым и раздражающим. Он покинул своих родственников, бросив взгляд на выглядывающего из-за двери Матвейку, и устало рухнул на кровать.       Голова будто прилипла к подушке, не позволяя подняться. Володю штормило, перед глазами плыло, а в груди разливалось приятное-приятное тепло. Спустя десять минут, дверь в его комнату скрипнула, и Давыдов лениво поднял на нее взгляд.       Он удивленно открыл рот, внезапно найдя в себе силы подняться. Как околдованный, наблюдал за открывшейся его глазам картиной.       Юра вошёл в его комнату в одних шортах с полотенцем на плечах. С его белой, будто светящейся кожи стекали капли воды, мокрые волосы спадали на лоб, впалый живот подрагивал, а грудь медленно вздымалась, когда он дышал, и, черт возьми, на этой груди аппетитно розовели горошины сосков. Володя видел много сексуальных мужчин на фотографиях психиатра, и никто из них даже близко не стоял рядом с Юрой.        — С легким паром, — Володя глупо икнул и вновь неподвижным бревном осел на кровать.       — Спасибо. Не видел, куда твоя мама мой рюкзак закинула, пока гостиную драила? — Юра неловко мялся на месте, не решаясь проходить дальше.       — А ты… — Володя шумно сглотнул. В голове стало пронзительно пусто. — Ты сам не видел? В комнате же сидел.       — А я книжку твою взял почитать. Кто-то заходил в комнату пару раз, что-то убирал, я и не обращал внимания. Ха-ха. — Не к месту рассмеялся Юра, почесывая лоб.       — Может, она его в шкаф убрала? — Володя отвернулся от Юры, повторяя в голове конституцию СССР. Правда, затруднение вызывало легкое опьянение — мозг будто медленно плавился, разгоняя жар по всему телу. Он открыл шкаф, бездумно перебирал вещи, перекладывал их с одного места на другое.       — Да вот же он. На самом видном месте, — Юра потянулся за рюкзаком и, Господи боже, его голый живот прижался к Володиной спине…        — Крепкая у тебя спина однако, — заметил Юра, ненароком провел ладонью по Володиным лопаткам, невесомо пересчитывая пальцами позвонки.       Давыдов повернул голову. Юрина близость дурила мощнее самогона.       — Ты спортом занимаешься? Может, плаванием. Тебе бы пошло… это. Плавание бы пошло, — Юра взял Володино лицо в ладони, пробежался расфокусированным внимательным взглядом по его телу, будто старался отложить на сетчатке каждую крохотную деталь.       Юра словно всегда горел изнутри, иначе Володя никак не мог объяснить, почему его ладони были такими теплыми. О том, что они были нужными, ощущались так, будто находились там, где им и положено быть, что его пальцы такие длинные, а запястья — тонкие, даже не думал.       — Что же ты со мной делаешь, Юрочка? — прошептал Володя и, махнув на все рукой, прижался к его губам.       Целовать Юру — это как нырнуть в прохладную воду в жаркий день, купить мотоцикл или обнаружить на небе новое созвездие… Настоящий, всепоглощающий восторг.       Володе хотелось зарыться руками в его волосы и продолжать самозабвенно целоваться, а на остальное стало так плевать… Где-то на границе сознания мелькнула мысль о том, что пора остановиться, но он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.       Юра жадно сминал его талию, прижимался ближе, залезал горячими ладонями под футболку, пуская по Володиному телу табун мурашек. Он тоже опьянел: покраснели щеки, застекленели глаза.       Володя чувствовал, как Юре тесно в шортах. Оторвался от него и обессилено рухнул на плечо. Происходящее казалось грязной мечтой, ставшей явью.       А Юра тем временем, сначала оробев, а после, видимо, на что-то решившись, судорожно завозился с ремнём Володиных брюк.       — Юра, давай не будем, — в Володе откликнулся голос разума и тут же потух: — Не сейчас, не здесь. Может, завтра, когда мы протрезвеем. Но пока у нас ничего не выйдет…       Он горячо шептал в Юрины губы, продолжая изучать его тело напористыми, быстрыми прикосновениями.       — Прошу тебя, — застонал Юра, сокращая расстояние между их телами до миллиметров.       — Юр, я… — Володя задохнулся своими словами.       Веки вдруг показались свинцовыми. В голове зазвенело. Он отстранился и чудом умудрился нащупать кровать — в глазах постепенно темнело.       — Володь! Что случилось? Ты в порядке? — звучало глухо и тихо, будто из-под водной глади.       — Да. Отлично, — невпопад бросил Володя, опираясь затылком о стену.       — Я сейчас, погоди! Сиди тут. Не уходи никуда…       «Да куда ж я уйду?» — то последняя вменяемая мысль, родившаяся в его голове.       Юра унесся куда-то, быстро вернулся. С кем — Володя не понял. Хлопнула дверь. Он помнил, как кто-то успокаивающе гладил его по волосам, помнил холодную тряпку на лбу, а еще как его рвало в подставленный у кровати таз. Дальше — только гулкая пустота.

***

      Когда Володя с трудом разлепил глаза, в комнате уже было темно и тихо. Только тикали часы, и ветер свистел за открытой форточкой.       Первое, что он почувствовал — острую боль в голове, которая заставила его до желваков стиснуть зубы. Второе — теплую ладонь на руке, на лбу и волосах. Длинные музыкальные пальцы. Мягкие прикосновения.       — Юра, — хрипло отозвался Володя. Он хотел приподняться с кровати, но не нашел в себе сил, словно их внезапно выкачали из тела. Ноги и руки ощущались ватными, безвольными и совершенно бесполезными.       — Спи, — приказал Юра, крепче сжав его руку.       — Что случилось? — пробормотал он бледными губами.       — Баба Нюра сказала, что тебе поплохело из-за сочетания препаратов и алкоголя. Ты об этом не знал?       — Нет…       — И я не знал.       Эмоциональное состояние было абсолютно ровным. Ни мыслей, ни страхов. Единственное, что волновало — ноющая боль, распространившаяся по всему телу, и тотальное бессилие.       — Повезло тебе, что она врач. Баб Нюра отругала твоих родителей, сказала, что нужно было рассказать ей про препараты, — Юра вздрогнул, словно испугался чего-то. Понурил голову, ссутулился: — Я думал, все совсем плохо, что это я тебя довел в конец… Володьке спасибо. Сразу прибежал, подсобил по силам.       — Володьке?       — Брат твой. Двоюродный, — голос Юры приобрел ревностные нотки: — Это ведь с ним у тебя впервые случилось «это»?       — Да, — просто ответил Володя. Большие предложения не складывались во что-то мало-мальски членораздельное.       — Ну, понятно.       — Что понятно?       — Ничего.       Желания настоять на своем и вытрясти из Юры правду на удивление не возникало. Вместо этого Володя запустил руку в его волосы, слабо взъерошил их. А Юра в ответ сцепил их пальцы и мягко, но настойчиво прижался к губам.       В голове лениво прокатилось: «Ты попался, Володя. Ты все просрал», — прежде, чем он провалился в болезненный лихорадочный сон.