The Collapsar

Даже пьяные, роясь у женщины в чреве,

      Вы боитесь, что, вся содрогаясь, бледна,

      Задохнувшись презреньем, в божественном гневе,

      Вас, паршивых ублюдков, задушит она.

                    После встречи с Себастьяном обострилась и моя астма. С неделю я был прикован к постели и считал это благословением, ведь мне не приходилось много думать, я мог мучиться лишь от дурного, слабого духа.       Семья редко заходила проведать мое состояние, чаще всего это был доктор с седой бородкой и залысиной на макушке головы, который выписывал курительный «дурман» в качестве лечения, и еще другие арсеновые препараты, включая горячие ванны и ингаляции с содой. Мне нередко приходилось просыпаться посреди ночи в приступах удушья, и единственный человек, который прибегал ко мне на помощь — была моя мать. От нее мне и передалось это дурное заболевание, но она лучше всех из домашних знала, как мне помочь. Это напоминало мне о моем детстве.       Так я отлеживался неделю, пока мне не стало гораздо лучше, а вместе с этим пришли и воспоминания о вечере, о зловещей коробке, спрятанной за замком. Я не хотел более заглядывать туда, копаться в грязном прошлом, но чувствовал, что тяга к запретному преобладала надо мной. Более того, болезненно было переносить не только преподнесенную правду, но и воспоминание о горьком поцелуе Себастьяна.       Однажды я уже озвучивал фразу: «будь бы я потомком Каина, я бы разозлился за эту их трусость перед нашим прародителем», но столкнувшись с реальностью, сам же и струсил. И да, я злился на себя, злился, что мне не удавалось достойно принять это. Я стал противоречить своим словам, так как когда это начинает происходить действительности, а не только в голове, то начинаешь реагировать абсолютно непредсказуемо. Это слишком отличалось от моих фантазий.              — Себастьян, пообещай мне, что Сирил не узнает об этом.              Я остановился, когда из-за двери донесся приглушенный голос отца. Я как раз собирался, как часто это бывало, проскользнуть среди ночи в библиотеку — спасение от бессонницы и пристанище тягостных мыслей. Но вместо этого, я заинтригованно остановился у порога и прислушивался к разговору через маленькую щель. Казалось, что я перестал даже дышать.              — Ты ведь помнишь, что он Наш? — ответил монотонный голос Михаэлиса.              — Это было слишком давно, а сейчас я так не думаю. Пророчество — это все наша выдумка.              — Как и род?              — Я не хочу, чтобы моих детей это когда-либо коснулось. Разве ты сам не отошел от этого?              — Давно. Но меня настораживает, что в Сириле есть этот зачаток, потенциал, — Себастьян всегда делал мягкий акцент на моем имени. — Ты сам видишь, какие мысли его преследуют всю жизнь.       — Потому я и пытаюсь огородить его. Ему пора жить реальностью.              — Что ты хочешь сделать? — голос мужчины стал значительно ниже.              — Поскольку с помолвкой возникли трудности, и мы с Дитрихом еще не нашли выгодное решение, ведь Сирил так просто на сделку не пойдет… — затягиваясь сигаретой, размышлял отец. — Я думал о том, чтобы отдать его в Уэстон. Как мне известно, сейчас с дисциплиной там строже после того случая, но еще не уверен, что история не повторится вновь.              — Нельзя отдавать его в Уэстон, — резко остановил его Себастьян. — Я мог бы помочь тебе с мальчиком. Не потому ли ты назначил мне следить за ним, когда я только приехал?              — Да… Давай поступим пока так, а сейчас тебе уже пора. Будет неловко, если Рейчел не обнаружит меня в постели в такой час. Я провожу тебя.              — Слушай, а ты не знаешь, как поживает Фауст?              — Так он давно спился. Живет сейчас на …              Дальше я не расслышал. Приближающиеся шаги заставили меня как можно скорее забежать за угол. Они оба вышли из комнаты, а я стремительно направился в читальный зал, окна которого смотрели на главных выход двора.       Отец с Себастьяном вышли из поместья ровно в полночь. На улице была пурга, а их силуэты, еле заметные, еще минуту стояли рядом с экипажем. Оставшись одним, я сел на подоконник и затаил дыхание. Я осторожно наблюдал за Себастьяном, пока не ощупал его резкий взгляд в мою сторону, из-за которого я чуть было не грохнулся с подоконника. Он заметил меня.       «Не потому ли ты назначил мне следить за ним, когда я только приехал?» — эхом глушили слова мужчины, которые почему-то теребили молоточком в груди, и картинка от происходящего открывалась в совершенно ином свете. В ушах свистело вместе с раскаленной головой. Эти слова совершенно не состыковывались. Я потерялся в чувствах, мною вдруг завладели совсем новые для меня ощущения, и я мог бы сравнить их с болью некой утраты чего-то дорогого сердцу. Слабо веря в то, что это все задумка отца, я пытался воссоединить все проведенное время вместе с Себастьяном воедино и понять, что я упустил, где находились хотя бы слабые намеки на поручение отца. Нет. Я не мог в это верить. Себастьян не мог со мной так обойтись. Правда ведь?       После этой ночи Михаэлис не заставил себя долго ждать, явившись на следующий же вечер. Он всегда выбирал удачное время, чтобы вторгнуться в мою жизнь. Откуда он знал, когда я остаюсь один? Как он узнал и тогда, после провала с Салливан, что я прибегу к нему? Неужели в сговоре против меня были абсолютно все мое окружение и это не на шутку сводило меня с ума. Я провел бессонную ночь, терзаясь сомнениями, размышлениям и чуть было не разнес комнату в щепки. И даже сегодня я находился один в поместье, не считая слуг и дворецкого, что отразилось на мне еще тяжелее. Какое удачное совпадение!        — Собирайся. — Куда? — Я хочу тебя познакомить с кое-кем. — Я никуда не поеду с вами. Какого черта вы вообще делаете в моей комнате? Отец подослал? — Я словесно набросился на мужчину, но охрипший голос выдавал мои слабости. — Я случайно услышал ваш разговор ночью. Вы правда просто по указке отца следили за мной? Отвечайте! Тут же хмурый, такой острый и зловещий взгляд Себастьяна напряг меня. Он подошел ко мне почти вплотную, стараясь прочувствовать мой ужасно болезненный вид и опухшие, покрасневшие глаза от многих часов переживаний. Его тяжелая рука легла на мою шею, легонько прощупывая горловину, и я почувствовал себя так, будто вот-вот разревусь. — Я не против твоего любопытства, но не нужно себя так изнурять. Я скорее выберу тебя, а не твоего отца, — слова успокаивали, но его тон был страшно грубым. — Как еще я могу встречаться с тобой наедине? Разве бы я стал тебе рассказывать такие подробности про Винсента? Господи, не разочаровывай меня. Даю тебе десять минут. Ты либо едешь, либо больше никогда меня не увидишь, — он открыл дверь и вышел из комнаты, — Жду тебя внизу.       Такого Себастьяна я видел впервые. Мне стало не по себе, и не как ранее я боялся его за угнетающий вид и вульгарность, а страшно стало по-настоящему, из-за его грубости и силы, за его разочарование во мне. Но вместе с этим проявлялась моя ненависть. Черт возьми, как я тогда разозлился. Мне сложно было признать, что этот человек по-прежнему манил меня сакральной, неопознанной силой, и что так просто может ворваться в мои покои и увести меня на край света. Собравшись с силами, я долго не размышлял, накинул пальто и спустился вниз.        — Куда мы едем? Погода сейчас жуткая для вылазок. — Спросил я недовольно, сидя напротив Себастьяна в экипаже. — Навестить моего старого приятеля. — Зачем? — Узнаешь. — Скажите, Себастьян, а для чего вы это делаете? — Очень много вопросов, оставь их на потом, — говорил он отчуждено, так, будто мое присутствие только тяготило. — А я здесь зачем? Почему-то мне кажется, что вы умалчиваете нечто важное! — Ты особенный.        Было ли это признанием?              Я смутился. Дорога была долгой, смертельно долгой и тихой, а воспоминания возвращали меня в тот самый вечер вместе с ним. Ранее, я никогда не причислял себя к кругу содомитов, даже не задумывался об этом, но и о женщинах никогда не размышлял в подобном ключе, скорее притеснял себя к тем, кто неспособен на любовные утехи и страсти. Я мог бы полюбить кого-то всем сердцем, думаю, правда мог, но попросту страшился всех тесных связей с людьми; мое застенчивое, одиночное нутро никогда не способствовало этому. В глубине души, естественно, я жаждал быть любимым хоть кем-то, и потому знать, что я «особенный» для кого-то, слишком многое значило для меня.       Любовь бывает разной. Древние греки считали, что есть всего семь типов любви и, конечно же, больше всего чтилась именно платоническая. Они имели представление о том, что такое есть настоящая, возвышенная любовь, и была она между мальчиком (учеником) и взрослым мужчиной, который выступал в качестве учителя и наставника для него; и связывал их не только обмен знаний ума, но и большая плотская страсть. Взрослый мог насладиться юностью мальчика, а мальчик мог набираться мудрости, что было взаимовыгодным обменом. В более юном возрасте мне казалось это чем-то отвратительным, пошлым и совсем неправильным. Теперь смысл я понимал, сам став свидетелем такого рода чувств. Я не утверждал, что любил Себастьяна, и что меня любили, но я чувствовал эту тягу к нему с момента нашей первой встречи. Чувствовал, как в моих жилах текла раскаленная кровь, как сердце заметно прибавляло свой темп, а внизу появлялся тупой импульс при воспоминаниях о поцелуе. Наши взаимоотношения были непонятными, слишком запутанными, чтобы хоть как-то постараться в них разобраться. Головой я понимал, что все что происходит — грешно, и мне стоит бежать от Себастьяна, как можно дальше, ведь он уже пересек черту куда больше, чем я думал. С другой стороны, мои истинные желания казались нереальным воплощением того, что я мог бы назвать болезнью. Я так болен. Все это выворачивало, вызывая головную боль, как и мысли о роде Каина. Конечно, даже самому себе я бы не признался в этом.       Меня правда манил его мускусный запах кожи, и даже под покровом ночи представлял рельефные мышцы под черным костюмом; представлял, как его крупные ладони обхватывают мою талию и сжимают с удушающей силой мою шею. Наверное, я должен был ощущать стыд за свою испорченную натуру, грязную и падшую, но во мне медленно зарождалось иное.       Мы бесконечно долго ехали по узким, беспорядочным улочкам, и небо уже давно накрылось мрачной, темной пеленой. Поначалу, молчаливая компания мужчины изводила меня, не давала покоя, но потом, я все же привык к нему и к этой тишине вокруг; только скрип колес и ржание лошади нарушало ее. Себастьян все время смотрел в окно, иногда доставал потертую временем книжонку и читал, ненароком проговаривая текста вслух. Я наблюдал за ним сквозь челку, пока сам усердно делал вид, что сплю, и вот что я заметил: каждое его движение было наполнено некой нервозностью, подергиванием и вечной суетливостью, а глаза смотрели опустошенно, вечно в одну точку. Весьма странное наблюдение, иначе говоря, это совсем не было похожим на него. Стоило мне только пошевелиться, принять другое положение, как он тут же брал контроль над телом и все резкие движения становились размеренными и плавными. Михаэлис будто притворялся кем-то, играл роль одного актера и это меня вдруг насторожило больше всего. Еще заметил пару нелепых привычек, когда он находился в размышлениях: протирал переносицу, задирая взгляд вверх; хрустел костяшками пальцев, прикусывал ногти и губы. Я имел те же привычки. На мгновение я смог незаметно улыбнуться, так нагло подглядывая за ним, но иначе не мог. Я не мог бы позволить себе уснуть, пока он рядом. Порой он подолгу засматривался на меня, пока я отлеживался на сидении экипажа, и это было чем-то жутким.       По приезде я сделал вид, что проснулся от остановившиеся кареты. Мы находились совершенно в незнакомом для меня месте, чужеродном и вполне себе неблагоприятным. Тусклые огни фонарей еле освещали старую, трухлую, — как и все дома в округе — улицу. Диковато было то, что поблизости не было видно ни одной души. Возникало дежавю, однажды по воле Себастьяна я бывал в подобном месте.              Потертая вывеска с вычурным названием «Сфинкс» на здании первой привлекла мое внимание, и меня сразу же накрыли смешанные чувства.              — Не говорите, что нам сюда. Это что, блядский бордель? — Вырвалось у меня раздраженно.              — Ты прав, — усмехнулся мужчина, — но мы здесь не за райскими наслаждениями.              — Гадость какая.              Мы медленно вошли внутрь через красную выкрашенную дверь, создававшую впечатление, как и весь дом, непристойности и грязи. Ароматом ладана и мускуса, и еще чем-то терпким, было пропитано абсолютно все потрепанные временем стены, что выворачивало рецепторы наизнанку. Я задыхался в этих зловониях. Внутри оказалось что-то вроде трактира, битком набитым джентльменами разных возрастов: от дряхлых стариков до едва окрепших юнцов. Дым сигар клубился в воздухе, смешиваясь с запахом виски со льдом и абсентом. В зале то и дело раздавался развязный смех, заглушая энергичную музыку пианиста, под звуки которой кто-то танцевал, а кто-то лениво протягивал напитки. За барной стойкой, среди всех мужчин, оказалась одна женщина. Несмотря на ее преклонный возраст, она все пыталась омолодиться, и даже ее вульгарный макияж: алые губы, жирно обведенные помадой, угольно-черные брови-ниточки и кричащие румяна — вовсе не способствовал этому. Мы прошли сквозь постояльцев к ней, и Себастьян, спросив о чем-то старуху, кивнул и повел меня за руку наверх. Поднявшись по скользкой винтовой лестнице, освещенной приглушенным светом астматических ламп, он указал мне ожидать в парадной для гостей, а сам направился на поиски того, ради которого меня и завел в этот мерзкий притон.       Обстановку зала, смердящей горечью, составляли плотные портьеры из бордового бархата, ограждая от уличной суеты, а на стенах отвратительные желтоватые обои с цветочным орнаментом; несколько старых кресел и длинная тахта, на которую я смиренно присел. Стоило только поправить удушающий галстук на шее, как в комнату неожиданно зашел мужчина, слегка подвыпивший, с бутылкой бренди в одной руке и сигарой в другой, походкой влюбленной дивы, идущей на катехизис. Его нагое тело покрывал шелковый, весьма дорогой халат, который грозился небрежно слететь с его широких плеч. Он заметил меня не сразу, но я уже заприметил его внешнюю схожесть с Михаэлисом, за исключением того, что у этого над губой росла тонкая полоса усов.              — Ах! Какой подарок! Какой дивный, чудный юноша посетил мой дом! — возглавил он, присаживаясь рядом. Ладонь незнакомца внезапно прошлась по моему плечу. — Ну-ка, посмотрим на тебя.              — Погодите, я здесь не… я здесь по делу!       Ситуация заставляла меня думать, что Себастьян оставил, предал меня, отдал живьем на растерзание волку, оттого окутавший страх подступал все ближе к горлу вместе с тревогой. Я не мог пошевелиться.              — Да знаю я, по какому ты делу здесь! Не знаю с кем ты, но моя комната свободна для нас двоих.              Липкие пальцы мужчины подбирались ко мне стремительно, подергивая за воротник и плечи. Из его рта веяло крепким алкоголем и извращенностью, а его наглые прикосновения заставили быстро смекнуть, к чему все идет. Жар прошелся по телу.              — Я НЕ СОДОМИТ! — выкрикнул я, не сдержавшись, и вскочил с места, оттряхивая с одежды прилипшую «грязь». Агрессия душила меня, заставляя желать лишь одного: вцепиться когтями в глотку этого извращенца и разбить его голову об стену, если он еще раз приблизится ко мне.              — А ты уверен? — мужчина ринулся вперед, размахивая руками в разные стороны. — Чувствую, что нет…              — Клод! — послышался грубый голос. — Не трогай его, он со мной.              Я почувствовал неожиданное облегчение, услышав Себастьяна позади себя. Сжимая губы, будто испуганный мальчишка, я тут же оказался подле знакомого лица и с настороженностью посмотрел на него.              — Ох, Себастьян, как я рад тебя видеть! Твой мальчик? Новенького завел? — кокетничая, произнес мистер Фауст.               Выражение лица Михаэлиса резко сменилось — на нем мелькала едва заметная доля тревоги, но скорее всего, он оценивал мою реакцию. Казалось, его беспокоило, не разочарован ли я открывшейся правды. Впрочем, я давно догадывался о его предпочтениях, не решаясь спросить об этом напрямую. Недавний поцелуй лишь подтвердил мои догадки. Но решил проигнорировать, сейчас это было неважным. Я отвернулся, сохраняя невозмутимое выражение лица. Раз уж мы оказались в подобном месте, раз уж я пошел за ним, стоило доигрывать партию до конца. Иначе все безвозвратно рухнет.              — Полагаю, сейчас это неуместно, — Себастьян бросил на меня быстрый, почти извиняющийся взгляд. — Мы здесь по делу. Клод — это Сирил, — сказал он и жестом указал на меня. Чувствовалась неловкость. — Что ж, рад нашей встречи, старый друг, — добавил он уже более непринужденно.              — Тот самый Сирил! Господи, во имя всех Святых, это правда он!              Мужчина с полным восторгом вновь попытался подойти ближе и горячо ухватить меня, но Себастьян перегородил собой путь, как ярый пес, оберегающий свою территорию. Я был весьма польщен этим жестом.              — Да-да, гости дорогие! — будто очнувшись, он сменил свое направление. — Пройдемте, угощу вас высококачественным бренди и папиросами, а там и ваши дела обсудим. — Мы двинулись вслед за ним, и он, не оборачиваясь, добавил: — С нами будет еще один человек, если вы не возражаете…              Перед нами открылась гостиничная комната, которая на вид казалась лучше предыдущей, и была намного просторнее. На кушетке возле горящего камина вальяжно расположился молодой юноша — это был Алоис. Его образ я узнал практически сразу, как только заметил золотистый затылок. Пряди, цветом напоминающие просо под солнцем, поблескивали в пляшущем свете огня. Его взгляд, хитрый и цепкий, не отрывался от меня, словно пытаясь выудить из памяти забытые секреты. Черты лица, заметно преобразилось к своим девятнадцати годам, стали более мужественным и дерзкими. Но в остальном он не изменился: игривые малиновые и пестро-фиолетовые оттенки в одеждах присутствовали и нынче.              Меня пробрала дрожь. Не знаю, то ли от неожиданной встречи с назойливым прошлым, то ли от его присутствия в таком месте. Но вскоре страх затмил вдруг куда более жуткие догадки. Теперь я понял, почему Алоис в школьные годы так безнадежно и настойчиво расспрашивал о неких «тайнах» семьи Фантомхайв, о которых мне ничего не было известно на тот момент. Ужас! Неужели он все знал с самого начала? Вскоре это вылилось в еще одни неприятные воспоминания, заставляя меня поморщиться.        — Сири-и-и-л! — протянул он с усмешкой. — Я так долго тебя ждал! Даже не верится, что мы наконец-то встретились. Почему ты не отвечал мне на мои открытки? — с годами манера речи Транси вести разговор ничуть не изменилась, и это вновь действовало мне на нервы. Его нахальный тон до неприличности раздражал.              — Я был не в духе. — процедил я сквозь зубы, пока мое желание сбежать становилось все ярче.              — Ха! И вот поэтому ты решил подкатить к нашему Себастьяну? — юноша окинул взглядом возвышающийся над ним силуэт. — И ты все тот же жуткий старик, ха-ха!              Бестактное общение Алоиса казалось более омерзительным, когда он применял его к другим. Меня все сильнее терзали смутные предчувствия. Признаться, я даже заревновал на секунду. Полный ужаса, я взглянул на Себастьяна, умоляя ответить на безмолвный вопрос: «Вы знакомы?» Почему он вечно оказывался связан с теми, кто являлся частью моей жизни?              — Ты так удивлен, Сирил, — словно прочитав мои мысли, заметил он.              — Присаживайтесь, не стойте как послушные слуги, я налью нам выпить, — вмешался в разговор Фауст, и усадил нас возле греющего камина.       Мне не очень хотелось пить что-то, предложенное таким грязным содомитом, как он. Не только этот мужчина создавал ощущение притворства, но и в целом вся атмосфера, в которой я оказался: эти люди, это место. Теперь я был совершенно запутан и едва вспомнил, как оказался здесь. Казалось, в воздухе витал не просто смрад, а нечто с примесью одурманивающего вещества. Я был уверен, что попал в ловушку, но все же не выдавал своих чувств и полагался на сидящего рядом Себастьяна, который своим видом демонстрировал уверенность в своих действиях и даже внушал надежду на безопасность. Всего лишь нужно было довериться.       — Мы пришли сюда затем, — начал Себастьян, протягивая бренди, — чтобы ты, Клод, помог мне. Мне нужно восстановить хронологию нашего прошлого. Понимаешь, о чем я?       — Ох! Ну ты вспомнил, конечно! — обнажая зубы, Фауст, казалось, прибывал в восторге.       — Орден действует еще?       — Естественно, мой милый! Еще как! И ты не поверишь, как далеко он пустил свои корни!              Мужчина в халате все время смотрел на меня хитрыми, раздевающими меня глазами. Я же старался не смотреть на него, деликатно переводя внимание на стакан бренди в своих руках.              — Мы можем поговорить наедине? — Задумчиво протянул Михаэлис.              Тогда какой смысл было меня сюда тащить! Я озадаченно уставился на Себастьяна, намекая на свое глубокое раздражение.              — Конечно! Эй, мальчики, прогуляйтесь, взрослым надо обсудить важные дела, — Хохотом прозвучал низкий голос, — Алоис, проведи его по нашему прекрасному дому!              — Ну вот, сейчас пропустим самое интересное… Ты ведь потом расскажешь мне обо всем, да, папочка?              Тысячи холодных игл пронзили меня, заставив меня скривится, как будто от глотка укуса. Сомнений не было, да и выбора мне не оставили. Приходилось оставаться наедине с избалованным мальчишкой, который стремительно тащил меня по всему обшарпанному этажу. Он все время смеялся, настойчиво расспрашивал о знакомстве с Себастьяном, о том, как я прожил все эти годы, и о многом другом, в результате чего, его вопросы сливались в бесформенную какофонию, на которую я не мог дать вразумительный ответ. Годы не убивали в нем ни капли назойливости и хвастовства, от которого я когда-то мечтал избавиться. Алоис всегда был о себе высокого мнения из-за того, что когда-то старший Граф Транси усыновил его, а на деле являлся полной деревенщиной по рождению. Зазнался, проще говоря.       Августин, с которым мы могли быть друзьями, совсем был на него не похож. Но Транси — ходячий источник приторного оптимизма, граничащего с полным идиотизмом, — был просто невыносим.       Мы наконец вышли на шаткий балкон, откуда открывался унылый вид на черепичные крыши домов, узкие грязные улочки, фонари и дымоходы, из которых струился пар. Запах стоял резкий, скорее металлический и угольный, пропитанный тихой печалью. Я устало протер глаза и почувствовал, как бешено колотилось сердце, отзываясь пульсирующей болью в висках.       — Как ты думаешь, что они обсуждают? — промурлыкал Алоис, пока я чиркал спичку о коробок.              — Мне какое дело? — устало заявил я.              — А ты в курсе, что Себастьян давно за тобой наблюдал?              — Что? — мои пальцы предательски задрожали, едва не обронив сигарету.              — А ты веришь в случайности? Мы с Клодом с самого начала все знали. Часто проводил время с ним, как только он объявился.              — Мне все равно, с кем он был здесь. Да и как он мог следить за мной?              — Ты плохо его знаешь. Себастьян в Лондоне уже как три года! Ты уж извини, мы договаривались разыграть встречу старых друзей… Но что-то этот Себастьян в последнее время стал меня раздражать.              Я не был готов к такому удару. Сигарета — вниз. Искры. Асфальт. Меня словно придавило к земле невидимым грузом. Шаг назад. Едва устоял. Мне следовало заставить Себастьяна объяснить свою ложь еще до этой поездки. Обвинить. Верить Алоису? Возможно, ошибка. После прошлой удручающей ночи и сегодняшнего вечера, я был готов подозревать всех и каждого. Заговор против меня.              Я смотрел на него с подозрением, как на врага. Дыхание участилось, а в душе засело одно лишь разочарование и обида.              — Ты лжешь.              — Да не лгу я, спроси у него сам.              — Зачем он это делал? — Дрожащий, протяжный голос выдавал мое беспокойство. — Почему?              — Ты ему нужен, — прямо ответил Алоис, загадочно улыбнувшись. — Он как голодный зверь: вцепиться — не отпустит. Ты особенный для него. Себастьян часто говорил о тебе, о твоей связи с их родом. К сожалению, я не такой, но, признаться, даже завидую тебе, — сделав небольшую паузу, Транси вновь крепко сжал мою руку, — Ты докурил? Пойдем выпьем. И пошлем этих двоих к черту! Ха-ха-ха.              Желание задушить Себастьяна стало почти невыносимым. Последствия не имели значения. Я хотел уничтожить человека, которого когда-то уважал и боялся. Алоис понимающе положил ладонь на мое плечо и кивнул головой, а я был более чем готов заглушить свою боль и страх спиртным, даже скорее ярость, которая разрывала мои жилы, потому и без колебаний согласился выпить вместе.       Через некоторое время Алоис, под воздействием обильного количества выпитого алкоголя, уже не казался мне надоедливым мальчишкой из класса, а представился интересным и понимающим собеседником, хоть и с прежними странностями. Мы продолжали пить виски в другой комнате, в его собственной, где интерьер был для меня более привычным и опрятным. Я все задавался вопросом, как он оказался в этой дыре. Разговор о прошлом не клеился, школьные годы казались бредом. Но постепенно все встало на свои места. Потеряв ход времени, на откровениях он не остановился и поведал, как Клод материально поддерживает его и потакает всем прихотям, и что между ними, видите-ли, существует роман. Он говорил об этом с вызывающей откровенностью, словно всегда был куртизанкой, привыкшей к обожанию. А потом без всякого такта всунулся в мою душу. Я старался уйти от ответа, но в его настойчивости не было равных, и под гнетом его вечных расспросов я признался, что чувствую нечто противоречивое к Михаэлису. Что-то, что родилось из всего того дерьма, через которое мы прошли вместе.              — То есть, ты не уверен? Но что ты чувствовал… во время поцелуя с ним? — Его язык уже давно заплетался, как и мой.              — Горечь, — выплюнул я, стараясь, чтобы в моем голосе не было ничего, кроме отвращения. — Давай не будем об этом, прошу, мне противно думать об этом. Это произошло спонтанно.              — Но ты ведь не идешь в Скотленд-ярд, чтобы заявить о нем? Заявить обо мне? Значит, тебе это нужно, раз так слепо следуешь за ним.              — Нет! Я не иду, ибо не хочу проблем и разбирательств в судебной волокне, а не потому, что…              — Так давай докажем? Я хочу тебе показать кое-что, и тогда ты точно откроешь для себя новый мир.              Я неуверенно кивнул и попятился назад. Алоис действительно умел надавить на человеческие страхи и пороки, заставляя довериться ему и рассказывать правду. Так он действовал всегда. И вот мы, против моей воли, стоим перед бархатным занавесом, откуда доносятся приглушенные сдавленные голоса. Дом оказался двуликим: где в одной части жилая площадь, а в другой царят настоящие Содом и Гоморра. Он приоткрыл занавес и показал мне комнату, залитую багровым светом множества свечей, расставленных в канделябрах и подсвечниках. Стены были обиты темным гобеленом с изображением сцен из греческой мифологии, где однополые герои казались искаженными в этом зловещем свете похоти. Пол же украшали роскошные персидские ковры. Я ощутил тяжелый запах пота, духов и какой-то приторной сладости. Повсюду были разбросаны предметы одежды — корсеты, чулки, фраки, — в которые наряжались мужчины и придавались ролевым играм. Обнаженные тела двигались в странном танце под приглушенные звуки клавесина, игравшего спокойную мелодию. На одном из столиков стояла початая бутылка абсента и несколько стаканов с мутной жидкостью. Комната казалась пропитанной грехом, словно здесь умирала невинность. Мое сознание вдруг стало более расплывчатыми, как будто что-то скручивало мозг. Я пытался сосредоточиться на том, что шептал Алоис, приоткрывая вид на богохульные сплетения множества тел, но слова казались глухими и далекими под влиянием увиденного.       От раскаленного воздуха, от звуков сдавленных стонов и наслаждения, от звонких, страстных поцелуев, выражающих неутолимое юношеское желание, у меня кружилась голова, и кровь вскипала в венах от вида постоянно меняющихся поз. Это была общая комната, где мужи устраивали настоящие оргии, демонстрирующее иступленное распутство, в попытках удовлетворить себя и добиться еще большего восторга волнующего сладострастия, при взгляде на мужчин, потерявших сознание от бесконечных оргазмов, и на их обнаженные бедра, покрытые спермой и кровью.       Я сжимался в самого себя от переизбытка чувств, на мгновение улавливая похотливые, разгоряченные взгляды, манящие меня за собой и кидающие мое тело в жар. Это необычайное зрелище настолько взволновало меня, что я едва сдерживался, чтобы не поддаться юношескому импульсу и не затронуть свою промежность, но отсек это, за что и получил эту столь неутолимую жажду, что вскоре переросла в боль. В моих брюках разгорелось мощное пламя, и все мои тело дрожало и корчилось от безумия; я задыхался, губы пересохли, суставы онемели, вены вздулись, но я непоколебимо стоял, как вкопанный, не смея пошевелиться.       Тем временем я с ужасом для себя заметил, как уже долгое время с азартом смотрел на промежности стоявших за шторкой обнаженных мужчин; у некоторых из них были впечатляющие размеры. От вожделения едва я не лишился чувств, а мой взгляд был прикован завороженно к тлеющим, потным телам; однако я резко оттянул себя от порочных мыслей, как только на плечи легли ладони моего спутника, который все время страстно наблюдал за моей реакцией и ехидно усмехался.       У меня не было сил. Я не мог ни говорить, ни двигаться — я был совершенно истощен и опозорен. В попытках скрыться с глаз от всех желающих завладеть мной, я смутно разглядел два силуэта перед нами, но мне было так душно, что я еле различал их.              — Мы так долго искали вас, уже начали переживать, а вы тут, оказывается, развлекаетесь, — услышал я ледяной голос Фауста.              Мне же не оставалось ничего, кроме как со стыдом пробежать сквозь них. Меня истязали. Тело горело. Разум превратился в ад. Мои нервы были все еще напряжены, как и член, семявыводящие каналы — переполнены, потому притупленная эрекция не пропадала, а создавала еще больший дискомфорт, и я ощущал, как боль переходила на гениталии и во все вокруг их, тогда как все остальное тело обессиленно; и все же, несмотря на боль и усталость, я выбежал в мороз на крыльцо, и присел на заледеневшие ступеньки, чтобы хоть как-то сбить жар и охладить свой пыл. Из глаз покатилась жидкость, но эти слезинки не были успокоительным бальзамом, напротив, они показались мне каплями едкого вещества, вызывающими мокрые дорожки и невыносимое раздражение. Я не мог контролировать себя и обтирал град слез об рукав, тихо постанывая себе под нос; ощущение предательства прожигало в моем сердце дыру, а разочарование от самого себя угнетало с более новой силой. Как и проповедник Иов, я чувствовал, как все покинули меня и обернулись против меня.              — Простудишься ведь.              Этот шепот, этот мерзкий, знакомый шепот проник подкорку сознания. И это прикосновение на плече легкое, эфемерное касание, которое заставило меня дернуться и пробудить ненависть к дьяволу, лишаясь последнего рассудка.              — Хватит! — простонал я, с трудном разлепляя пересохшие губы. — Хватит! Я ненавижу тебя! Ты лгал мне! Ты следил за мной, ты просто дьявол! Я тебя ненавижу!              Я разревелся сквозь стиснутые зубы, позабыв о приличии. Хотелось закричать, броситься на Себастьяна, вцепиться в него, как за последнюю улетающую надежду. Он же присел рядом со мной и резко ухватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.              — Да, я слукавил тебе, но только в том, что наша встреча была случайной, — его голос звучал размеренно, непоколебимо и твердо. — Да, я наблюдал за тобой, но не по прихоти твоего излюбленного отца, а по собственной.              — Я не верю тебе! Я ненавижу тебя! Ты гадкий, мерзкий, ты такой мерзкий…              С каждой секундой меня все больше покидал здравый смысл, и я уже бормотал одни и те же фразы, как заевшая пластинка. Не сдерживая себя, я оттолкнул мужчину и зарядил ему со всей силы, а пока пытался восстановить дыхание и осознать произошедшее — в ответ получил то же самое. Из разбитой губы потекла алая, обоженная струйка крови. Заигравший адреналин заставил меня вскочить с места и с новой силой накинуться на Себастьяна, изо всех сил пытавшегося меня остановить; это было похоже на смертоносный танец Ареса и Диомеда, настоящая пылкая борьба с правом защитить свое достоинство. Я бессмысленно кидал удары в разные стороны в надежде попасть в цель, а мир перед глазами предательски расплывался и двоился, но агония моей ненависти не знала отступления. Впервые в жизни я пробовал с кем-то драться, особенно в подобном невменяемом состоянии, и он это понимал, пытаясь перехватить мои руки, пару раз врезав мне по лицу. Но именно тяжелый удар в живот успокоил меня, а сильнейшая боль заставляла свернуться и проскулить. Все-таки наш бой не был равным: я был гораздо ниже и слабее его крепких мужских рук, тем не менее ярость человека способна на многое.              — Если так ненавидишь, избавься от этого. Убей, — взревел он, и от его свирепости меня передернуло.              Сила Себастьяна остановила меня одним махом, как только он этого захотел — свернув мои руки за спину, я оказался обездвижен. Его ладонь прилегла на мою голову и покрепче сжала волосы. Жар и сбившиеся дыхание исходило от нас двоих, и я увидел, как на его лбу сверкали капли пота и прилипшие смокшие волосы. На таком морозе это казалось чем-то нереальным.              — Мы поговорим, как только ты проспишься.              — Я не хочу! — всхлипывая, мне казалось, что я попал в тиски настоящего дикого зверя, не в силах избежать участи. — Отпусти меня, блядь, ты гребанный урод!              — Какой же мальчишка…— пробормотал он и толкнул меня вперед к двери, покрепче сжимая мои руки, — ты не представляешь, против кого воюешь.              — Хватит меня мучать, я больше не выдержу…              — Ты ведешь себя жалко. Как насчет твоего похотливого взгляда, тебе ведь понравилось пялиться на мужскую страсть? — раздраженный, грозный голос раскалывал меня изнутри. Одна из рук мужчины спустилась ниже и ощупала мой пах, продвигаясь по нему вверх-вниз, деликатными прикосновениями. Член не стоял. — Я видел, как ты еле сдерживался, что не удовлетворить себя прямо там. И ты все еще отрицаешь?              — Я отрицаю не это.              Мои глаза широко распахнулись, и я почувствовал освобождение — его руки расцепились и позволили мне свободно стоять на ногах, но я потерял равновесие и упал на заледеневшие ступени. Металлический вкус во рту перехватывал жалкие попытки отдышаться, а последнее что я помнил о том вечере — это объятия Себастьяна.       

⊹──⊱✠⊰──⊹

             Проснулся я под утро от кошмара на влажных простынях. Перед глазами маячили непрерывные обрывки тех воспоминаний, где я испытывал отвращение и весь ужас, а после легкую долю удовольствия. То, что хранилось в зловещей коробке я внимательно изучил ранее и извлек для себя нечто важное. Помимо тех двух фотографий, там были и еще другие изображения, где запечатлены остальные участники ордена, их знакомые для меня лица, и одним трупом замученной бедной девушки все не обошлось. Я читал все письма, что там находились. Я читал и личную записную книжку моего беса, пройдясь сквозь червоточины его личности.       Мужчина, что называл себя степным волком, оказался чуть более прозаичным, чем я мог себе представить. Он родился 1 декабря в Западном Бреттоне, недалеко от Уэйкфилда, в дворянской, тихой семье. Он ни разу не упомянул про своего отца, но и о его матери я узнал немного, лишь то, что она была строгой женщиной, которая частенько прибегала к жестоким методам наказания за непослушание и это сильно отразилось на нем — свою мать он ненавидел всей презренной, несчастной душой. В его юные годы я и правда был очень с ним схож: он больше любил одиночество, искусство и книги, совсем не имел друзей и сторонился каждого, у кого возникало желание завязать с ним разговор. Он был мечтательным и любознательным мальчиком, но таким же отстраненным от социума, как и я. Через строки его глубинных откровений я находил себя и ощущал тоску по нему. Дальше записи шли уже из времен колледжа, весьма изощренные по своему контексту, но я все глубже погружался в концепт его прошлого.       Все началось, когда судьба случайно свела его вместе с моим отцом. Винсент стал для него первым человеком, к которому он испытал весь спектр новых, ранее незнакомых эмоций. В его текстах я чувствовал все глубокое восхищение и тайное желание обладать им, порой встречая намеки на более откровенные чувства. Но у Винсента были другие планы. И все же меня охватило отвращение при мысли о том, что Себастьян когда-то питал подобные чувства к моему отцу, а теперь — и ко мне.       Как он и упоминал ранее — их свела одна идея. Они сразу же почувствовали эту искру друг в друге, эту личную печать, это кровное родство, что поглотило их. Иногда записи казались мне сумасшедшим, религиозным бредом, бессвязными строками, например, как: «Иуда Искариот… Я ведь сам такой.» или «У Винсента проклятие. Я должен что-то сделать. Нет, он умрет в страшных муках, он сам виноват во всем».       Читая дневник Себастьяна, я открывал в нем совершенно иную личность, непостижимую для меня. Иногда его душевные излияния вызывали у меня даже некое подобие сочувствия.       В одном из писем моего отца к нему было с таким противоречивым содержанием:       «Дорогой мой друг,       Вчера я узнал, что Рейчел беременна. Мы сыграем свадьбу, и я навсегда оставлю идею, что когда-то вдохновляла меня и подарила тебя, но теперь, все это кажется мне баловством. Я не хочу, чтобы моего ребенка это коснулось, и в то пророчество верить не хочу. Я знаю, что мы дали кровавую клятву и связали наши узы, что мы совершали преступления против воли Бога, и что я за это должен поплатиться. Но я сделаю все, чтобы перерезать путы на моем роде.       Я люблю Рейчел и очень жду от нее нашего ребенка. Завтра уезжаю. До скорой встречи.»       И прилагался к нему свернутый клочок неотправленного сообщения, который Себастьян, по всей видимости, отправить так и не решился:       «Винсент,       Ты такой трус. Первенец, что родится у одного из участников ордена — будет нести ту же печать, и свергнет он отца своего, и властен будет, ибо отец его порочен и несправедлив. Ты не избежишь этого, даже если начнешь слезно отрицать, молиться и падать на колени перед Богом. Мы все прокляты. Мы все дети Каина. Ты жалок.              Я не виню тебя и не злюсь на тебя. Прости меня. Только не уезжай.»              Я не был первенцем, но Каин выбрал меня.       Когда сознание наконец прояснилось, я приметил, что нахожусь не в своей постели. Черт возьми, я все еще заперт в этом гадюшнике. А рядом, в старом кресле, не шевелясь, восседал мой мучитель, терпеливо ожидая, когда я очнусь и отойду от наваждений. Проснулся я весьма разбитым из-за прошлой ночи, и едва припоминал, как оказался здесь. По ребрам прошлась резкая, тупая боль. Не удивлюсь, если потом на теле окажется несколько больших синяков. Было невыносимо душно.              — Ты уже читал те письма? — эхом откликнулось по комнате.              Я лишь кивнул головой, умалчивая детали. Себастьян не стал терзать меня вопросами, а лишь благосклонно промолчал, явно погрузившись в какие-то размышления; и я, признаться, обрадовался этому.       Вскоре он подал мне мои вещи, — аккуратно сложенные им, — и на мой вопрос он ли меня переодел в ночную рубаху, сделал вид, что не услышал, деликатно завязывая галстук на моей шее. В его темно-карих глазах не было видно души, лишь холодная бездна, и я не осмеливался поднять на него взгляд. Между нами витала особая, новая атмосфера, и она была пропитана некой интимностью и в то же время разрушительной аурой; я начал терять себя в этот необратимый момент.              — Пора ехать домой, — тихо произнес он, нежно разглядывая мои руки.              Долгое время я терзался вопросом, что за роковая сила увлекала меня все глубже в этот зыбучий песок, которым Себастьян так искусно управлял; и чем отчаяннее я метался, в безумной панике пытаясь высвободиться, тем неумолимее меня влекло к темному, поглощающему дну. Я все еще не находил в себе силы, чтобы не свихнуться и не поддаться его влиянию и собственного, эгоистичного нутра. Мне все больше хотелось ощущать кровавый вкус и пылкий азарт, когда я находился рядом; дотронуться до него и побелеть от страха, изысканно и невыносимо парировать словами, — как это делает он, — и нуждаться в его очаровательной мании. Я сам, словно безумный музыкант, с упоением терзал тонкую струну собственных нервов, ощущая лишь тяжкую поступь скорби, выстраданной отравленной душой; ведь именно тогда во мне проснулось желание, после долгих переосмыслений, что во мне действительно есть жила от Каина.       Три дня и три ночи я провел жизнь, подобную добровольному изгнанию, уподобившись некоему лесному скитальцу, который сторонится людской молвы и предпочитает уединение. Сам приобрел достаточно мучительный вид из-за недостатка сна. Во мне кипела и иная страсть, как всепоглощающий грех, заставляя меня подолгу засиживаться в ванной комнате и блудить; соблазн воспоминаний об этом противоестественном союзе мужских тел, словно запретный плод, не давал мне забыться, но стыд охватывал меня с такой силой, что я тщетно пытался отвлечься, представляя себя в объятиях прекрасных дам, чтобы успокоить смятенную душу и вернуться на путь нравственности. «Я презренный! Я погряз в грехе!» — с отторжением бормотал я, а затем во мне закипала ярость. В один из таких дней, не в силах больше сдерживаться, я умывал свои руки под струей воды после очередной стимуляции, словно пытаясь смыть невидимую скверну. Я остановился, внимательно разглядывая свое лицо в отражении. Я видел это лицо тысячи раз, и долго не мог понять, что именно во мне изменилось теперь. Взгляд что-ли стал другим... А затем, обезумев от гнева и ненависти, обрушил всю свою силу на зеркало, разбив его вдребезги. Дыхание участилось, горячая кровь ручьями хлынула на кафельный пол; я потерял самообладание, и все, что находилось в ванной комнате, было предано уничтожению. Окровавленными руками я швырял вещи, крушил все предметы роскоши, разбивая хрупкие флаконы и драгоценные кувшины. В комнате царил невообразимый хаос, и среди этого беспорядка я, словно потеряв опору, упал на холодный, мокрый пол, и странный тихий смех вырвался из моих уст. Боюсь представить, какой опрометчивый шок испытала одна из служанок, что застала меня лежащего в позе эмбриона, всего мокрого, среди мусора и бардака, истекающего кровью от порезов стеклом.        Отрешенность от мира поселилась во мне уже давно, но на сей раз мне было абсолютно равнодушно на происходящее. Мои глаза смотрели в пустоту и не вызывали ни единой эмоций, когда вся семья собралась поглазеть на то, словно на обезьянку в цирке, как слуга в полном неврозе перебинтовывает мои руки. Вслед прозвучал ужасный вопль обеспокоенной матери, который заставил меня обратить внимание на отца, в глазах которого я видел отблеск страха. Я тихо хмыкнул и продолжил скучающе сверлить одну точку на запястьях, будто меня здесь не существует и к этому я не был причастен. Что толку в их страхе, в их сомнениях, когда я уже давно переступил черту?       Комнату, конечно, отремонтировали позже, пытаясь стереть все следы моего безумия. Выговора избежать не удалось. жить как прежне — я больше не мог. Мне настоятельно предложили врача, который мог бы помочь мне реабилитироваться от возникшего психоза, но я знал, что отец просто страшился видеть во мне себя. И все же нескольких визитов к врачам, специализирующимся на душевных болезнях, избежать не удалось, но это не принесло никакой пользы. Я не мог открыть им позорную правду, это было выше моих сил. Они заключили, что мне требуется побольше отдыха и времяпрепровождения с приятными людьми. Очень иронично и так бестолково.       Каждый мой шаг, каждое мое решение привели меня к этому греховному падению, и что бы я ни делал, я лишь исполнял волю Себастьяна. И снова это проклятое имя! Как же я его ненавижу! Он ломал, он истязал меня, даже находясь поодаль. Моя жизнь превратилась в кошмар, и казалось, что единственный способ сбежать от преследующих меня видений — это погрузиться в светскую суету, притвориться, что ничего не произошло. Увы, эта попытка была обречена с самого начала.       Очередное тожество. И в нашем, уж так сложилось, аристократичном обществе они проходили до ужаса часто, и присутствие было строго обязательным, дабы не портить «имидж». Да какой там имидж у меня? Но это был день рождения Элизабет, ах, славной Элизабет! Этой малышке перепадет все то, о чем она так лелеет.       Я надел безукоризненный черный фрак (точно так же оделся и Сиэль), но чувствовал себя в нем как в смирительной рубашке, а также прикрыл свежие раны перчатками. Мой взгляд, обычно скользил по залу, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Я был призраком на этом празднике, тенью среди танцующих теней. В общем, ничего не менялось, я не участвовал на банкете, и утомленный до мозга костей, все больше отстраняющийся от происходящего, я нашел укромный уголок в бальном зале, подальше от назойливого веселья. Я раскинулся на тахте и бездумно уставился в одну точку на ковре. Мир вокруг словно сжался. Музыка, смех, блеск драгоценностей — все это доносилось словно издалека, словно сквозь толщу воды. Даже силуэт Михаэлиса, мелькнувший в свете огней, не вызвал во мне ни малейшего волнения; признаться, я привык к его вездесущности, к его способности появляться там, где бы я ни находился. И его появление здесь, в принципе, не было чем-то удивительным. Как и прежде, мы лишь молча обменялись взглядами, словно два поссорившихся возлюбленных, погрузившихся в игру под названием «молчанка».       Внезапно ко мне подошел официант, преподнеся на серебристом подносе бокалы игристого и канапе с икрой, но я лишь скривился и взял только шампанское, рассеяно вертя ножку бокала между пальцами; и в тот момент, на секунду я заметил Салливан среди всех унылых гостей. Она выглядела прекрасно, а я же подобен варвару. В ее зеленых глазах я увидел укор и невысказанную печаль, а мои были пусты и полны вины — отражение моей низости. Я поспешил отвести взгляд, не в силах вынести тяжкое бремя вины, что преследовало меня, а над головой уже сгущались мрачные тучи, предвещая грядущую грозу. К облегчению, Салли быстро затерялась в толпе подружек Элизабет, которые, как мне показалось, принялись обсуждать меня, одаривая осуждающими взглядами. Моя паранойя нашептывала, что слухи уже обратили меня в чудовище в их глазах. Да какое вообще дело, что говорят обо мне? Это только дало мне толчок покинуть банкетный зал и направиться на поиски более спокойного и тихого места, где я не встречу назойливых и отвратительных фигур, и обрету счастье уединения. Опустошая алкогольный напиток залпом, я прошелся по коридорам особняка и, находясь в чужом доме, чувствовал себя весьма потерянным.       Раздавшийся разговор из-за дверей одной из комнат заставил меня остановиться и уловить голос Лиззи. Сама изменница, по всей видимости, только собиралась спуститься в высший свет во всей ее красе, часами подбирая правильный оттенок платья к ее новым туфлям, затягивая поуже жесткий корсет из китового уса, подчеркивающий тонкую талию и все достоинства. Что еще можно было ожидать от такой модницы, как она. Из ее покоев вышла Паула, служанка, чье присутствие всегда вызывало у меня раздражение, — та еще заноза. Едва кивнув, она быстро скрылась за поворотом, и передо мной открылась комната, где невестка брата готовилась к своему празднику. Элизабет сидела перед зеркалом туалетного столика и увлеченно поправляла золотистые локоны. В полумраке ее лицо казалось еще боле нежным и таким ангельски невинным. Она напевала какую-то мелодию, похожая на мелодию моей детской шкатулки, и не замечала меня, стоящего в проеме, пока не подняла взгляд на отражение.              — Сиэль, милый, — воскликнула она с улыбкой, — а я уж думала, ты не зайдешь ко мне перед праздником!              И вот, повторяющимся сюжетом, я вновь становлюсь Сиэлем. Сиэль. Обычно, каждый раз я просто поправлял ее грубую ошибку, но сейчас… Что-то во мне переключилось. Я больше не мог сопротивляться фантазиям, что посещали меня задолго до такой возможности. Разум помутился, и я почувствовал, как эгоцентризм накрывает меня. Да, я буду Сиэлем. Я стану тем, кого она так жаждет увидеть. Эксперимент, не более того. В моем сердце пылала жажда мести и непреодолимое желание доказать, что эта грязная девка не видит разницы между нами, а значит, и настоящей любви в их союзе не сыскать. Но, с другой стороны, сама мысль о том, что мне придется опуститься до этого обмана, этой мерзкой интриги, вызывала приступ тошноты. Только, словно зуд под кожей, меня тянуло унизить Элизабет. Увидеть, как рушится ее гордость, как в ее глазах вспыхивает боль. И отомстить Сиэлю за все те года, где я играл отголоском его важной роли. Пусть это будет лишь символическая месть, пусть я сам буду расплачиваться за это. Я готов. Готов ли? Я на секунду замешкался, пока она с прищуром пыталась оценить и выяснить ее ли это возлюбленный, но я сделал первый шаг и моментально натянул озаряющую улыбку.              — Лиззи! Как я рад тебя видеть, ты так прекрасно выглядишь! — произнес я с манерой речи брата, пока закрывал за собой дверь на щеколду. — В этот чудный день у меня есть для тебя особый подарок.              Имитировать Сиэля было не такой легкой задачей, но, по всей видимости, она толком никогда и не различала малейшие изменения. Пусть мои руки и дрожали, а сердце бешено колотилось в груди, несмотря на это, я, собрав всю волю в кулак, безупречно копировал его походку, выверенную до мелочей, его тембр голоса, бархатный и властный, и даже неуловимые движения мимики, выдававшие подчас истинные чувства. Казалось, я стал его отражением, зловещим двойником.       Мои руки легли на ее хрупкие плечи и ринулись деликатно поглаживать их. Правда, наверное, я не ощущал всю ту заботу, что испытывает к ней Сиэль, но изо всех сил старался направить всю свою ласку в прикосновения.              — Какой же? — прошептала леди, прислоняя свои губы к кончикам моих пальцев.              — Как думаешь, сегодня стоит торопиться?              — Ты о чем? Гости уже давно меня ждут! — недоумевая, она вскочила из-за столика и прокрутилась вокруг себя. — Посмотри, мне идет это платье? Я уже готова.              На ней было платье из тафты светло-розового оттенка, с высокой талией и пышной юбкой, поддерживаемой кринолином. Узкий лиф, кружева и ленты создавали иллюзию совершенства, и только подчеркивали ее бледную кожу вместе с фигурой, что казалась еще более хрупкой. В волосах — диадема с бриллиантами, шею же украшало то самое жемчужное ожерелье, подаренное Сиэлем на Рождество. Я вспомнил давнюю фантазию о том, как вожделел ее однажды в извращенных ведениях, и это украшение вновь заставляло меня прочувствовать тягу очернить доброе имя леди Мидфорд, послужив своеобразном напоминанием о моей порочности.              — В нем ты выглядишь великолепно, но я бы хотел увидеть тебя в другом.              Я медленно приблизился к ней и обхватил ладонями тонкую талию, туго затянутую корсетом. Она слегка отпрянула, но не оттолкнула меня. До того спокойное лицо мгновенно залилось румянцем, а ее взгляд метался то на губы, то на глаза, пытаясь прочесть в них мои намерения. Мой же взгляд намертво не отрывался от нее, будто она являлась свежей добычей одержимого охотника. Напряжение в комнате стало осязаемым, и я почувствовал, как воздух спирается в груди. Это не конец. Я понял, что не собирался останавливаться, играя роль за брата, постепенно теряя самоконтроль, а ощущение реальности проваливалось под ноги. Я не знал утонченных ласк, замысловатых речей — лишь грубые, первобытные желания, и все же, инстинктивная сила заставляла меня действовать.              — Что ты хочешь увидеть? — выдохнула она, облизнув нижнюю губу.              — Ты знаешь, что я хочу, Элизабет. Ты ощущаешь это тоже, не так ли? — я прильнул к ее щеке и чувствовал, как дыхание обжигало шею. Вскоре и она обхватила мои руки крепче.              — Сиэль, ты сегодня какой-то другой… — она рассматривала мое лицо, пытаясь уловить в нем свою настоящую любовь.              — Все потому, что ты уже на год старше, и скоро станешь женой, Лиззи. Я не могу больше сдерживаться.              Да, я возжелал чужую невесту, да, я порочный сын своего Отца. Возможно, мне это даже нравилось, и, на удивление, сама Элизабет, казавшаяся такой недоступной, так быстро поддалась моему искушению.       Нежность, эфемерность, невинность — вот что привлекало меня в женщинах. Но их любовь, их тела, их голос и запах, их ум и характер — чужд и непривлекателен. Понял я это тогда, когда впервые лишился собственной невинности вместе ней, однако я обнаружил, что на тот момент она не была чиста, и уже давно. Я входил туда, где бывал мой брат.       Я расстегивал пуговицы на своем пиджаке, а под задранными наверх платьями Элизабет я искал лишь грязную похоть, все дальше удаляясь от той чистоты, которую когда-то ценил. Но чем дальше я заходил, тем сильнее ощущал отвращение, и тем сильнее меня кошмарили внезапные образы содомии, которые все время не давали покоя, вплоть до этого момента. Хотелось забыться, и все же заверить себя, что я не являюсь любителем мужских достоинств.       Движения женских рук подо мной, словно в танце, были подобны лебединым крыльям, и промелькнула мысль: «до чего же люди странные птицы». Ее оголенная кожа в самых интимных местах, казалась холодным стеклом, в то же время и раскаленным свинцом. Нежная плоть почти полностью созревшей девы невзначай дотрагивалась до моей шеи, заставляя впасть в неутолимый голод по людским прихотям. Опаляющее дыхание, сдавленные стоны, мокрые поцелуи в налитые кровью губы, словно чары, лишали меня воли. Ее близость не вызывала у меня желаемого отклика, лишь усиливало тоску по тем грязным воспоминаниям, что и провоцировали мой фаллос, заставляя его набухать с бешенной скоростью. Пусть я не имел должного опыта, я отлично справлялся с имитацией вожделения, одурманивая леди со всех сторон, даже если сам не чувствовал того же.       Протяжный стон Элизабет, полный сладострастия, разнесся по уголкам покоев, когда я полностью оказался внутри между двух половых губок. Я молча выдохнул, зажмуривая глаза, пока ее пальцы до боли впивались в мою рубашку. Ощущая тепло и склизкую фактуру ее чрева, вокруг которого росли золотые, густые волосы, говорящие о ее половозрелости, мое сознание ненадолго отключилось. Все произошло быстро, как в тумане, без особого наслаждения и обещанного трепета. Я механически повторял движения, не чувствуя даже свой член. Казалось, ее захлестнула волна удовольствия на пике оргазма, но меня это совершенно не трогало. Я хотел лишь одного — чтобы все это поскорее закончилось. Я совершил глупость, огромную ошибку, и уже давно проклинал тот миг, когда решился на это.       Резкий прилив жара по телу захлестнул меня, когда она, не стесняясь, перескочила и оказалась сверху. Ее самовольность и распутность поражали меня. Забывая о неприязни, я покрепче сжал ее бедра, подчиняясь желанию и ускорил темп. Вдруг, наперекор моим мыслям, из моей груди вырывались хриплые стоны, сливавшиеся с ее дыханием. Мы стали единым целым, и тело, подчинившись инстинкту, содрогнулось в финальном спазме, и я излился внутрь нее. Она запрокинула голову, до боли сжав губы, чтобы не растерять хрупкие остатки приличия.              — Ах… Сиэль, нам не стоило этого делать… — задыхаясь от волнения, она медленно сползла с моего пульсирующего органа, пока я какое-то время пытался отдышаться и прийти в себя. — Внизу, наверное, переживают. Давай ты пойдешь первым, а я после тебя, как только приведу себя в порядок…              Я тяжело натянул улыбку, попутно застегивая ширинку брюк. Теперь я чувствовал себя еще хуже. Ноющее чувство усталости и замешательства поглотили меня, как только я закрыл дверь с другой стороны. С первого этажа доносились те же возгласы банкета и инструментальной музыки, которые заглушали наши стоны, и не давали никому прознать про мое богохульное деяние, за которое мне бы светило, если не смертная казнь, так точно вечная каторга.       Не успел я приблизиться к залу, как на лестничной площадке, словно из воздуха, возникла фигура, заставившая меня остановиться, как вкопанного. Себастьян. Встреча с ним была совсем некстати. Удушающий приступ тревоги сдавливал горло.              — Какой же ты все-таки…отчаянный. Не боишься сгореть? — его презрительная усмешка только добивала меня, а пустые глаза не выражали ни одной мысли. Он совсем не выдавал свои истинные эмоции. Никогда.              — А что, если все так? — я совсем не скрывал свое раздражение и злобу. Даже, скорее, обиду.              — Тогда встретимся в аду.              Себастьян, казалось, сущее воплощение зла. Холодный, расчетливый, он все больше походил на тьму, и его ледяной тон вызвал у меня мурашки. Но стук каблуков позади заставил встряхнуться. Опомнившись, я поспешно снял перчатки, обнажая свои затянувшиеся раны. Они скрывали тайну, мое единственное отличие от брата, и теперь, прежде чем их она увидит вновь, я спрятал перчатки в карман. Мужчину это явно позабавило.              — Себастьян, Сирил, доброго вам вечера! — невинно прозвучал голос леди.              Ее лицо все еще пылало, выдавая недавнюю близость, и она, желая поскорее это скрыть от нас, поспешно спустилась вниз, не дожидаясь ответной реакции. Убедившись, что она потерялась из виду, я повернулся к Себастьяну.              — Переживаешь об этом? Она же тупая, не поймет, — язвительно обронил он.              — Может и не поймет, но, разве тебя это не трогает?              — Конкретно, что? То, что ты с ней переспал? В таком случае, больше всего волнует вопрос, понравилось ли тебе.              — Может быть и понравилось, какое тебе дело? Ты ведешь себя, будто мой чертов отец.              — Сирил, — он сделал шаг ближе, — я очень рад, что ты наконец перестал меня страшиться и уже стер границы формальности между нами, но хотя бы перестань врать самому себе. Осознаешь ли ты связь между нами? Мне все равно, кем является она, все равно на то, что ты опорочил честь не только невесты собственного брата, но и дочь маркиза. Если это вскроется, то я буду рядом.        — Я устал, и ничего не хочу от тебя. Ты слишком сильно врываешься в мои границы. Он задумчиво прокрутил глазами и новь недоуменно, скорее нахально уставился на меня. — Может быть, ты желаешь уйти от сюда?       Монотонно прозвучал бархатистый голос, который вновь приказывал последовать за ним, заманивал в липкие капканы в надежде навсегда заключить меня в свои оковы. Но я больше не уверен. Хотел ли я уйти? Да, черт возьми, хотел. Убежать подальше от этой мерзости, от кровавого вкуса вины на языке, от этого дурацкого румянца, который, уверен, все еще пылал на моих щеках. Но уйти вместе с ним… Нет, больше не хочу.        — С тобой уж? — меня одолел скупой смех. — Точно нет!       В ответ — мнимая тишина. Себастьян молчит, смотрит в упор, а затем безразлично опускает веки. Его улыбка теперь была другой. Странной. Кривой. Она не доходила до гнева, не доходила и до безразличия. В ней не было ничего, кроме насмешки и уверенности.       Он слегка склонил голову, словно принимая мой нелепый отказ, и без лишних слов, просто спустился по лестнице. Просто бросил меня. Так плавно, так легко, будто бы задолго знал мой ответ. Я почему-то погрузился в отчаяние. Я боялся не оправдать именно его желания, когда как всю жизнь мне было совершенно плевать на ожидания отца, матери? Я боялся потерять его навсегда, пусть он и отравлял мою жизнь.       Мои глаза устало поднялись к потолку, пытаясь выдавить из себя хоть какие-нибудь ответы, но там был лишь мраморный купол, увешанный хрустальными люстрами. Разум совершенно отказывался мыслить и принимать, и я уже совсем ничего от себя не ожидал. А в сердце поселился страх. Ледяной, колющий, сковывающий все тело. Себастьян мог бы избавить меня от мучений, если бы я согласился уехать за ним в очередной раз, и теперь я понял, почему он мне был настолько нужен. Его присутствие всегда оправдывало мои поступки, и мне становилось легче, я не брал всю ответственность на себя, я становился свободнее. Он на самом деле всегда освобождал меня, даже когда я испытывал адскую боль от его откровений и действий. Мне было тяжело. Себастьян всегда был рядом, когда мне было тяжело.       Почему я мучаюсь? Может, мне стоило бы обратиться к божественному и покаяться за все грехи? Может быть, я был создан для нечто большего, для искреннего, для возвышенного и прекрасного. Но чего же я хочу на самом деле? Я не мог ответить на этот вопрос.       

⊹──⊱✠⊰──⊹

             Передо мной открывалось лишь несколько дорог, куда я мог направиться, но решил двинуться в сторону Богом забытой церквушки, чем придаваться беспробудному пьянству под старым мостом. Вскоре, я встретился с Августином, который любезно принял меня и предложил кров и покой на любое время. Он был одним из немногих, фактически единственным, кто привлекал меня своей чарующей аурой, искренней и безмятежной, являясь во снах в образе ангела.       Приехал я к нему не без приглашения: еще до того, как морально опустился на дно, я получил письмо, в котором он заверяет меня, что осознал, как помочь с моей проблемой. Я долго не мог поверить, как у такого человека, как он, я мог вызвать интерес. Но на какое-то время мне действительно нужно было исчезнуть. Подальше от светской жизни, от ее бесплодного блеска. Я устал от шумных банкетов, от дворян, от правил и невыносимых манер, бездушных дискуссий и фальшивых улыбок.       Я собрал скромный чемодан, закидывая туда самое необходимое: пару костюмов и книжек, исчерпанных до предела, — философские трактаты и древнегреческие трагедии. Коробку взять тоже не забыл. Себастьян просил беречь ее, ведь компрометирующая составляющая таила в себе силу, способную разрушить жизнь Винсента, и его самого. Осознание этого тяжким грузом ложилось на мои плечи. Я чувствовал не только ответственность, но и странное, пьянящее ощущение власти над судьбами этих людей. Неужели Себастьян так сильно доверял мне.       За собой я оставил записку, где подчеркнул просьбу не искать меня. Одну мать я не хотел тревожить, и потому добавил, что отъезжаю к другу на неопределенное время и со мной все в порядке. Мне оставалось только выдохнуть и впервые в жизни почувствовать себя кем-то другим, проживать чужую жизнь, оказаться в низшем слое населения. Я настолько устал от себя, что готов был отдашь душу, лишь бы примерить чужую личину, ограбить первого встречного и скитаться в образе незнакомца, — правда, только в фантазиях.       Дворянин, привыкший к реверансам и обслуге, вдруг оказался в тесном подобии келье, пропитанной запахом ладана и сырых книг, и это ничуть не оттолкнуло меня. Я вновь оказался там, где ранее мучался от пыльных стен и духоты, но сейчас это место казалось отдельным островком беспечного одиночества и покоя. Это единение притягивало меня.       Моя короткая жизнь тут началась с простого. С раннего утра, как только лучи пробивались сквозь витражные стекла, мы вместе молились. Августин читал псалмы своим тихим, мелодичным голосом, а я слушал, пытаясь проникнуться и принять то, что давалось ему с легкостью. После молитвы, мы завтракали за общим столом, где собирались все церковнослужители, и питались тем, чем богаты: обычно это был хлеб, сыр и кружка травяного чая.       После завтрака, Августин занимался своими обязанностями: принимал прихожан, читал проповеди и следил за порядком. Я же бестолку обходил всю местную библиотеку, церковь целиком, любовался заснеженным садом и каменным, небольшим фонтаном по центру, который, конечно, в феврале не работал. А если хотелось покурить, мне приходилось достаточно далеко отходить от храма, чтобы не осквернять его ядовитым дымом. Это была личная прихоть. Один раз мне стало настолько скучно, что я решился зайти в исповедальню, раскаяться за все грехи и отпустить произошедшее, но сделать этого мне не удалось. Я не смог произнести вслух о своих деяниях и от волнения наплел всякий бред о том, что разок ослушался отца, разок пропустил пост, разок солгал…и так далее. Но ни слова о том, что я сделал против дочери маркиза. Искренне я бы все равно не покаялся, и толку то.       По вечерам Августин играл на органе. Торжественные, то печальные мелодии полностью заполняли залы, и откликались в душе. Я слушал их, затаив дыхание, и чувствовал, как мои бесконечные потоки мыслей замолкали, уступая место умиротворению. Именно его дар обладать таким чарующим инструментом и завлекли меня сюда впервые. Я проникался этим человеком все больше, и мне нравилось в нем абсолютно все, но никогда не приравнивал его к людскому, грязному нутру, склонного все извращать. Мы делились друг с другом немногим: скромной едой, покоем, звуками органа и, возможно, едва уловимой связью, основанной на взаимном уважении. Я помогал ему по хозяйству, подметал полы, разжигал свечи. Физическая работа после многих лет безделья приносило странное удовольствие.       Иногда мы разговаривали и грелись у камина. Наши диалоги в основном были совсем немногословными и короткими — он больше любил наслаждаться молчанием и духовностью, а я погружаться в размышления.              — Слушай, а как ты здесь оказался? Что заставило тебя оказаться среди священников? однажды я из любопытства спросил об этом в один из наших вечеров.               — Ну, не заставило, а скорее направило. Моя семья бедна, и от голода спасла нас только вера, — я впервые заметил хриплую грусть в его речах. — Меня больше впечатлило, что ты отказался от всех земных благ и пришел сюда, пускай и на время. Не каждый верующий способен хотя-бы немного пожить так, как живем здесь мы.              — Моя жизнь за порогом была хуже, намного. Все блага ничего не стоят, когда сам не властен даже над своей судьбой.              — Заметь, выбора у меня тоже особого не было. И я не от хорошей жизни живу при церкви, но именно она и дарит мне лучшие из возможных условий к существованию.              Он закончил говорить и в комнате стало по-особенному тихо. Я смотрел на него с удивлением, и во мне зарождалось сочувствие, ведь я был таким же потерянным, как и он. Августин учащенно заморгал и отвернулся от меня. Сейчас он казался таким хрупким, таким сломленным.              — Но ты, кажется, любишь и веришь в Бога, и не просто так посвящаешь ему жизнь, — я пытался сгладить беспокойную атмосферу.              — Да, не просто так. Это мое призвание, и я счастлив, что могу говорить с Ним.              — А я вот не могу… Мне кажется, что он даже не знает о моем существовании.              — Ты что! — юноша моментально повернулся и посмотрел на меня с широко открытыми глазами, — Знает, конечно, он знает! Он слышит всех своих детей!              — Я бы поспорил с этим. Сквозь все мои молитвы услышал зов не Он, а самый настоящий бес.              — Как бес? — испуганно промолвил он.              — Я про Себастьяна, — иронично прошептал я и пожал плечами. — Только он услышал меня.              — Неужели ты все еще рядом с ним? Что-то случилось? — губы органиста слегка поджались. Он пытался казаться безмятежным, но в его глазах считалось глубокое беспокойство.              — Прежде чем прийти к тебе, не хочу скрывать… — я вдруг резко оборвал себя, уставившись на огонь. — Нет, прошу, я не хочу об этом говорить. Забудь. Мне помогает это место.              Здесь, в церкви, я часто задавался вопросом и пытался понять, кем являлся на самом деле. Сын графа, светский повеса, человек, погрязший в интригах и обмане? Кто же? Я жил, дышал, молился, слушал музыку, растворялся в церковной тишине, а за спиной Сизифов камень становился все тяжелее. Эта жизнь, как оказалось, совсем не подходила мне. Я не мог быть вечным узником набожности, и мое нутро тянулось вылезти наружу.       Почти весь февраль моего скромного образа жизни, почти аскетичного, я начинал за собой замечать, как безнадежно скучаю. Скучаю по нему. Тоска по Себастьяну больше походила на хроническую болезнь. Это была не острая и режущая боль, которая обычно присутствует, например, после расставания. Нет, это было нечто тонкое, тянущее, постоянное.       Поначалу я пытался гнать от себя это чувство. Зарывался в книги, истязал себя работой до изнеможения и долго бродил по улицам — все, лишь бы не думать о нем. Но я часто разглядывал его фотографии, перечитывал его дневник, видел его в отражениях витражей, слышал его смех в шелесте страниц, чувствовал, как его тень стоит позади меня.       Больше всего я скучал по его глазам. Темным, проницательным, смотрящие прямо насквозь. В них я находил и восхищение, и насмешку, и опасность. Это был сложный, пугающий взгляд, но он всегда смотрел только на меня, и это делало меня особенным, нужным.       Я скучал по его голосу, бархатистому, властному, резкому. Он мог говорить что угодно — комплименты, оскорбления, указания, шутки, — и я слушал бы так внимательно и долго, просто наслаждаясь его звучанием.       Я скучал по его прикосновениям. Трепетным, легким, словно случайным, но заставляющие меня вздрагивать и покрываться мурашками. Его руки могли быть и грубыми, и нежными — я любил их во всех проявлениях.       Я скучал по долгим вечерам, которые мы проводили вместе, обсуждая книги, политику и жизнь. Он ловко заставлял поковыряться в себе, а я никогда не был против. Он всегда видел меня с тех сторон, которые я даже не замечал в себе, не считал важным. Я всегда внимательно слушал его, пусть не всегда и соглашался.       Я скучал по человеку, называющего себя степным волком. Мы были неидеальными –скорее противоречивый клубок из страсти и ненависти. Одним своим присутствием он сводил меня с ума, провоцируя на вспышки ярости, а я, в свою очередь, готов был накинуться на него с кулаками. Казалось, что я мог убить его, бесконечно обвиняя его во всех несчастьях.              Но, черт возьми, как я скучал.              Скучал по этой опасной близости, которая держала меня в постоянном напряжении, но в то же время дарила странное удовольствие. Себастьян — это не просто человек. Это — часть меня, которую я тщетно пытаюсь отодрать с кровью, а затем, пришиваю обратно. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Хотелось ударить, вновь разбить что-нибудь, выплеснуть нарастающий комок тоски. Но вместо этого, поток мыслей внезапно прервал Августин, осторожно зашедший в мою келью. Он не любил беспокоить меня без крайней необходимости, но на его обычно спокойном лице считалась настороженность.              — Сирил, к тебе пришли, — прошептал он с таким видом, словно чего-то опасаясь.              — Кто там? — спросил я, начиная догадываться о гостье.              — Какой-то господин ждет тебя в капелле.              Я нерешительно усмехнулся. Конечно же, господин. И какой господин! Я резко отложил книгу и молча вышел из комнаты, оставляя органиста позади. Стараясь удержать себя в руках, мои ладони вспотели, и я чувствовал, как меня все сильнее охватывает волнение.       В зале царила могильная тишина, и в этой тишине, на одной из скамеек для прихожан, безмятежно расположился Себастьян. Свет, льющийся из окон, мягко выводил контуры зрелого лица и выводил его из тени. Он был одет в неизменно черный костюм и пальто, которые, казалось, совсем не сочетались с атмосферой забытой церкви. Его веки невинно опущены вниз, он сидел, откинувшись на спинку, с книгой в руках, словно находился у себя в гостиной. Я сделал пару осторожных шагов к нему, прежде чем нависнуть над его тенью. Себастьян медленно поднял голову и ласково посмотрел на меня, придавая сладкий привкус встречи после временной разлуки.              — Ты веришь в Бога? — задумчиво спросил я.              — Верить… — повторил он. — Это зависит от того, что ты подразумеваешь под значением слова «Бог». Если ты имеешь ввиду всемогущего творца, который наблюдает за нами из гущи небес и вершит правосудие, прописанное в Библии людьми… то нет, Сирил, в такого Бога я не верю.              Он сделал короткую паузу, давая возможность поразмыслить и продолжил:              — Но если для тебя «Бог» подразумевается, как некое метафизичное существо, создавшее Вселенную, и управляющая ей по законам логики… то, возможно, да. Возможно, я верю в Бога, который не вмешивается в ход событий, — он снова оглядел меня, ожидая моей реакции. — А ты, Сирил, веришь в Бога?              Ему сильно повезло, что в капелле мы были одни. Богохульные высказывания прямо в священных стенах заставили меня оглядеться по сторонам, а затем мы нелепо улыбнулись друг другу. Да, именно по такому Себастьяну я очень скучал. Этот человек совсем не боялся презрения людского, католиков и царей, — он понимал, кто бы ни требовал от него послушания, смирения — только он ответственный за свою душу.              — В которого? — я с иронией продолжил его мысль. — Но, если серьезно, как ты нашел меня?              — Легко, — вскинул он взгляд наверх. — Перед ужином с твоей семьей я знал, что ты можешь опоздать из-за спектакля, а при возвращении, ты сам признался, что задержался в церкви. В этом округе лишь один храм, — его голосе звучало раздражающее самодовольство. — Винсент сказал мне, что ты убежал к своему «новому другу». А поскольку друзей у тебя нет, следовательно, находился в местах, где теоретически мог с кем-то недавно познакомиться. Это — был один из вариантов, и он сразу же попал прямо в цель. Ты сам себя выдал.              — И зачем ты пришел сюда? Забрать меня?              — А ты согласишься?              — Да, — тихо сказал я, и в этом слове было все: признание поражения и желание быть рядом. — Я только соберу свои вещи.              Я сорвался с места и бросился обратно, туда, где меня поджидал органист. Его выпученные глаза проследили за мной, и будто выходя из транса, он озадачено спросил:              — Ну что?              — Я уезжаю, — твердо озвучил я.              — Этот господин, тот самый господин Себастьян?              — Да.              Я не начал распинаться перед ним, и желая поскорее убраться, быстро складывал все свои вещи, разбросанные по комнате. Мне не хотелось оправдываться, ведь на самом деле стыд перед Августином прожигал меня изнутри. Сколько раз я клялся ему, что больше никогда не стану следовать за Себастьяном, оборву все связи и займусь духовностью, стану на путь истинный и налажу свою жизнь. Только я лгал самому себе. И если бы Августин знал всю картину, то он бы точно никогда бы не принял меня. А мне всего-то нужно было место, где я мог бы отдохнуть от всего мира, а не он сам. Прости меня, дорогой друг.              — Как же так?! — воскликнул он и закрыл передо мной чемодан.              — Пожалуйста, не надо, — умоляюще проскулил я.              — Ты же сам говорил, что этот человек тебя губит! Сирил, прошу!              Надоело. Все вокруг твердят мне, как следует жить, но волен ли я выбирать сам свою участь? Да, я делал это осознано, это было моим чистым желанием.              Безжалостно я силой оттолкнул Августина, и тот рухнулся на пол. Я схватил чемодан и, без доли сомнения и скорби, покинул священные земли, отныне закрытые для меня навсегда.       На пороге, словно тенью прошлого, стоял Себастьян. Я машинально спросил куда мы направимся теперь, и дрожащими пальцами поджег сигарету и закурил. Он усмехнулся.              — Туда, где все началось! Не бойся, ибо я с тобою!              — Не говори, как Христос, ты на него совсем не похож.       

И впервые за долгое время я смог искренне посмеяться. Вместе с ним.