Акт IV. Игра в четыре руки.
4 сентября 2025 г., 19:08
И сумасшествие, увеча и ломая,
Толчет без устали сто тысяч душ людских,
— О, бедные, для них нет ни зари, ни мая,
О, как заботливо выращивали их.
Окна трещали от завываний ветров, фитиля свечей потрескивали, а летящий дротик от безнадеги и скуки летел прямо в мишень. Рядом — Себастьян, читающий нудные утренние газеты, где на главной странице вырисовывался портрет, сопровождаемый кричащим заголовком о пропавшем человеке. Кажется, там была моя фотография, сделанная еще лет пять назад. Странно, я ведь вовсе никуда не пропадал.
Дом ничего не значил. Он стоял как символ, как застывшее воспоминание и память для узкого круга, и никак не волновал чужих. Гниль разъедала деревянные рамы, трещины множились на камне, плесень оплетала углы, крыша протекала, — и все же, дом непоколебимо отстаивал свои годы.
После двадцати лет разлуки с людьми, ему требовался не просто уход, а целое исцеление. Согласившись помочь с этим, мы преступили к работе. С рассвета до заката, не покладая рук, мы вытирали пыль, до блеска намывали окна и полы, чинили провисшие половицы, латали дыры в крыше и укрепляли расшатавшиеся ступени лестницы, а затем, измученные и грязные, заваливались спать. Он заранее подготовился к работе, и мы не нуждались ни в инструментах, ни в материалах. Работа не ограничивалась внутренними помещениями — мы также занимались благоустройством фасада настолько, насколько это было возможным в такой зимний холод: выпалывали поросль сухих сорняков, вычищали территорию от снега и кропотливо заделывали многочисленные трещины, разрушавшие стены. Благо я многому научился еще тогда, когда жил при церкви и теперь знал, как можно работать руками. Простой человек — и жизнь простая. Такая человеческая. Человеческая...
В прошлом этот дом дышал культом. Теперь — бездушный мрак. Но совместными усилиями мы вернули ему неплохой вид, и все ради того, чтобы культ вновь вернулся сюда. Он готовился вновь принять участников ордена. И когда мы преодолели большую часть работы, нам наконец удалось расслабиться и проводить полноценные вечера вдвоем.
Поначалу я чувствовал себя неловко в его присутствии, наши разговоры были редкими и натянутыми, и мы больше отдавались труду. Но со временем вечера становились все длиннее, а беседы — все более откровенными. В один из таких поздних посиделок мы грелись у камина за стаканчиком бренди. От усталости я рухнулся прямо на диван и больше не поднимался, а Себастьян помог мне снять мои туфли и пиджак, — я перестал стесняться его. Как только крепкий алкоголь окончательно разнес меня, а веки от тяжести закрывались и наши рассуждения о современных писателях подошли к концу, я не задумываясь ляпнул:
— Скажи, а когда ты осознал… свою склонность к мужчинам?
Он устремил взгляд наверх, будто выискивая в чертогах разума давно запылившиеся воспоминания, а внутри меня все на миг встрепенулось в ожидании.
— О, давно это было. Я был на пару годков младше тебя, если мне не изменяет память, — с этими словами он наполнил мой опустевший стакан алкоголем и опустился обратно в кресло. — Я учился в пансионе для благородных юношей, а там я быстро сблизился с одним воспитанником, который стал мне ближе родной матери. Мы много времени проводили вместе, нередко пренебрегая уроки ради уединенного уголка в оранжерее, куда никто никогда не захаживал. Это стало нашим убежищем — местом, где случился первый поцелуй, первые робкие прикосновения, первые… чувства. Он был из класса повыше и первым открыл для меня этот чувственный мир. Все же, нередко это встречалось среди мальчиков, ведь пик полового созревания проходил без единой женщины в окружении, кроме пожилых преподавательниц.
— Ты любил его? — шепнул я, запивая все остатки смущения алкоголем.
— Любил? Пожалуй, это слишком громкое слово, — усмехнулся он, и в его глазах мелькнула усталая грусть. — Но, увы, он женился, как положено порядочному дворянину, и не оставил мне ни единого шанса после выпуска. Для него я был забавой, средством для удовлетворения естественных плотских желаний в отсутствии дам, а я, все же, страдал после разрыва. — Он отмахнулся рукой, отгоняя неприятную ностальгию, и налил себе еще бренди.
— А что с моим отцом?
— Неужели чтение моих личных записей по-прежнему не удовлетворило твое любопытство, мой мальчик? Раз ты читал, то должен знать ответ.
Поставив стакан на столик дрожащей рукой, я неуверенно поднялся с тахты и навис прямо над ним, чувствуя, как внутри меня борются гнев и… что-то еще.
— Мне… противно, - с трудом выговорил я, смотря на него с полным презрением. — Противно от тебя, от твоих слов, от того, что чувствую, когда смотрю на тебя, от твоих двусмысленных взглядов, от твоих грязных мыслей. Ты действительно желаешь меня, как желал отца? — Нервно сжимая галстук мужчины в руке, я резко потянул его на себя. — Как ты смеешь, мерзкий старик, желать сына своего друга?
Себастьян лишь цинично ухмыльнулся, и в его взгляде лукаво заплясали огоньки.
— Я просто хочу увидеть, как далеко ты готов зайти ради желаемого…, — он усмехнулся и провел пальцем по моей щеке. — Этим ты только подтверждаешь свою особенность.
После я стал замечать его настоящего, стал видеть в нем человека, а не натянутый выдуманный образ из своей головы. Он был обычным: ходил по нужде, как все люди, любил горячий крепкий кофе, ворчал себе под нос, когда чувствовал себя неважно после выпитого спиртного, подолгу засыпал и по-детски сопел во сне, комкая одеяло. Он был со своим характером, со своими заморочками, и все же, отличался своими умением разглядывать в обычных вещах сакральный смысл, и это всегда было тем, что притягивало меня к нему. Его мысли, его трактовки, казалось бы, обычных легенд и историй — завораживали, все так же, как и в детстве; он по-своему понимал древнегреческие трагедии, библейские символы и изречения пророков, царей и простых людей. Слушать его было интересно, чем я в основном и занимался. Мне нравился его ум и, конечно, я тоже пытался показаться отнюдь не дураком и поддерживал беседы, как мог.
Невзирая на остальное, меня пробирало на дрожь каждый раз, когда я проходил комнаты, где ранее проводились обряды и собрания ордена. Атмосфера излучала нечто тяжелое, зловещее, а все стены были изрисованы пугающими рисунками: голова Бафомета, печать зверя, нагие женские фигуры и кресты — повсюду. Тогда мне казалось, что подобный род деятельности меня только отталкивал, и ничуть не привлекал, и связанно это было скорее с пугающими воспоминаниями о давнем опыте с потусторонним миром еще в детстве. Но меня больше пугала мысль не о мракобесии, обитающим в этих стенах, а об убийстве, которое произошло прямо здесь, на деревянном полу с вычерченными ножом оккультными символами. Себастьян говорил о таинствах, и это убийство было подношением, контрактом, пророчеством.
Поездки в Лондон часто были связаны с деловыми обязательствами Себастьяна, особенно с теми, что касались моего отца. Меня с собой он никогда не брал на эти встречи по понятным причинам, да и сам я не чувствовал необходимость возвращаться в родовое поместье. Но в остальное время мы посещали трактиры с приглушенным светом, обедали и ужинали в скромных, но уютных ресторанах, где подавали традиционные английские блюда, такие как ростбиф и йоркширский пудинг. А на ночь мы возвращались в его пригородный дом, где в личном кабинете, заставленном книгами и рукописями, мы допоздна читали вслух стихи Уитмена и Блейка, и напивались вусмерть.
Пусть мы всегда ночевали в разных комнатах, его намерение обладать мною во всех смыслах не было секретом, особенно после того, что нас связало. Резкие взгляды во время наших вечеров и нежные прикосновения красноречиво свидетельствовали об этом. Однако он всегда соблюдал учтивость и держал дистанцию между нами, словно не в силах преодолеть собственные границы дозволенного.
И все же, одной беспокойной ночью, когда старый дом на утесе будто ожил от порывов ветра и зловещих постукиваний, мне стало невыносимо одиноко. Лишь это чувство беззащитности, единственное, что заставило меня искать спасение в его постели. Он безмятежно спал, а я, не смыкая глаз, много часов изучал его лицо, чувствуя тепло ровного дыхания и наблюдая за тем, как непослушные черные локоны падают ему на лоб, то и дело закрывая глаза. В нем не было и следа той надменности и сарказма, которые так часто он открывал публике, а лишь спокойствие и уязвимость. Мой лоб покрылся потом, а в груди нарастал тревожный импульс. Никогда прежде я не позволял себе такой вольности, такой близости с ним. Движения сковывало от волнения, а взгляд невольно возвращался к его лицу, которое в ночной тьме казалось бледно-мертвым. Тяга к нему, которую я так тщательно подавлял долгое время, сейчас, в этой тишине, в полумраке комнаты, вспыхнула с новой силой, грозя поглотить меня целиком. Оставшуюся ночь я провел мучительно.
Насчет моей «пропажи» — все шло не так гладко, как хотелось бы. Себастьян не держал меня взаперти — это было моим собственным желанием, и противоречить этому он не собирался. Но назревали крупные проблемы: отец, не получив от меня вестей, собирался привлечь Скотленд-Ярд, что, в свою очередь, грозило не только моим возвращением, но и раскрытием наших нестандартных отношений, если бы пришлось копать глубже. Похоже, он даже начал кидать подозрения на соучастие Себастьяна в моем побеге, но он лишь ловко покрывал меня и заверял отца, что не ведает о моем местонахождении. Ему тоже пришлось нелегко и в этом был виноват я.
Оставшись без содержания, а жить лишь на деньги Михаэлиса мне не позволяло воспитание и достоинство, я принял решение вернуться в поместье на какое-то время, дабы избежать еще более серьезных угроз. И вскоре понял, какую ошибку совершил.
Отец встретил меня в холе, как только я переступил порог дома, собрав последние остатки мужества. На удивление, не было ни крика, ни выговора, только привычный ледяной, пронизывающий взгляд, от которого пробегали по коже мурашки.
— Сирил, — голос отца звучал спокойно, но в этом заключалась угроза. — Мы рады, что ты решил вернуться. Твоя мать очень за тебя переживала.
Его слова, казались бы, наполнены полной заботой, лишь демонстрировали всю его надменность. Я обреченно вздохнул и вернулся к себе в покои, где так долго отсутствовал. Все осталось на прежних местах, и холодная, неприкосновенная постель поглотила меня в свои объятия. Теперь мне неизбежно светила страшная участь, и некогда родное место превратилось для меня в подобие тюрьмы. Все стало совершенно другим, таким чужим и пустым.
В последующие дни отец неустанно твердил мне о долге перед семьей, о необходимости думать о будущем и о том, как «легкомысленное поведение» ранит всю нашу семью и остальных родственников. Я сразу понял, какую стратегию он выбрал в этот раз, чтобы задушить меня чувством вины и выдуманным долгом, в стремлениях подавить мою волю. Каждый вечер за ужином, который стал пыткой, я ловил на себе разочарованные вздохи и укоризненные взгляды. Моя мать, обычно такая добрая и понимающая, под гнетом отца стала смотреть на меня с грустью и постоянно молчала, не осмеливаясь возразить ему. Сиэль тоже был причастен к этому, и до сих пор таил на меня обиду за прошлую ссору, избегая даже коротких разговоров со мной.
Я стал постоянно скучать по Себастьяну, который совершенно «неожиданно» перестал бывать у нас. Весь план отца работал по сценарию, он делал все возможное, чтобы сломить меня, и у него это получалось.
Когда я был совершенно на грани и больше не мог выносить это давление, он заявил, как сильно обеспокоен моим «нездоровым» состоянием. Жизнь здесь превратилось для меня в ад.
— Ты стал таким замкнутым, раздражительным, потерял интерес ко всему, — его тон звучал фальшиво. — Думаю, тебе придется провести еще несколько бесед с врачом.
Доктор Хартли, человек с неприятной ухмылкой и холодными глазами — мой лечащий врач по вопросам душевных состояний. После очередного осмотра и некоторых чрезвычайно двусмысленных вопросов, доктор вынес мне на этот раз совершенно другой вердикт: «нервное расстройство, вызванное чрезмерным умственным напряжением и неправильным образом жизни. Требуется немедленное лечение».
Лечение оказалось еще хуже, чем я мог себе представить. Мне запретили покидать поместье, ограничили в чтении и общении, особенно с «новыми дружками», которые потенциально, по словам отца, на меня плохо влияют; заставляли принимать горькие микстуры и подолгу лежать в одинокой комнате. Хотя отец и твердил, что все эти ограничения — исключительно ради моего блага, я знал: он лично приложил руку к тому, чтобы доктор Хартли поставил мне этот проклятый диагноз, и все ради того, чтобы сломить и подчинить меня. Он продолжал доводить меня, и делал он это тонко, изящно, словно наслаждаясь моими мучениями. Ему это удалось. С каждой новой ночью мне становилось хуже: я постепенно терял самого себя, растворясь в атмосфере лжи и манипуляций, и никто не мог мне помочь, никто не слышал мой безмолвный крик отчаяния. Мозг словно раскалывался на части, и сквозь трещины просачивались последние проблески здравого разума. Раньше я винил Себастьяна в душевных терзаниях, но теперь я видел, что мой отец — гораздо опаснее и хуже.
Я не выдержал всей ситуации, когда он пришел в мою комнату после всех пыток, уселся рядом и поставил меня в самое удручающее положение:
— Мой мальчик, твое состояние ухудшается. Доктор настаивает на более серьезном лечении, и я вынужден признаться тебе… — убедительно проговаривал отец, заставляя меня поверить в этот бред. — Я больше не буду тебя уговаривать. Я просто хочу, чтобы ты уяснил одну вещь: ты никогда не будешь счастлив. Ты никогда не обретешь покой. Твои мечты — иллюзия, которые приведут тебя к погибели. Мы единогласно с доктором Хартли считаем, что тебя сможет исправить и вернуть к нормальной жизни лишь брак, в противном случае я буду вынужден поместить тебя в психиатрическую лечебницу. Там ты получишь необходимый уход и лечение, но, боюсь, твоя свобода будет ограничена. Выбор за тобой: либо брак и шанс к спокойной жизни, либо заточение и лишение всего. Даже Себастьян поддерживает в этом решении. Женись, Сирил, так будет лучше для всех.
Как удар хлыста, на меня обрушились его речи — холодные, как зимний ветер, проносящийся по пустошам Йоркшира, и безжалостные, как приговор судьи в Олд-Бейли.
Я смотрел на отца, пытаясь уловить хоть искру сострадания на его безупречно выбритом лице, но видел лишь отражение собственного шока и безразличие родителя, в которое все не мог поверить. Он говорил с той убежденностью, с какой проповедник в соборе Святого Павла произносит слова Господни, и, словно под гипнозом, я перестал различать реальность от сна. В ушах звенели колокола, и я чувствовал учащенные потоки сердцебиения в них. Его выбор был сродни между чахоткой и холерой — мучительная смерть в любом из выбранных вариантов.
Между нами поселилась тишина, в тот момент я не смог ни слова выдавить из себя. Он позволил обдумать до утра и принять «взвешенное решение». И в эту долгую ночь я выл от горя и страха, позволяя себе выстрадать слезами всю горечь ран. Мне не хватало Себастьяна рядом, а в голове, словной слайды, замелькали образы: его бархатный взгляд, его противоречивые легкие прикосновение, его слова, полные страсти и нежности, произнесенные шепотом в полумраке его лондонского кабинета. Я возносил безмолвные молитвы к небесам, моля Бога об одной-единственной милости — еще раз увидеть Себастьяна, объясниться, раскаяться, поступить иначе. В бреду охватившей меня лихорадки все чаще приходили мысли о бегстве, о том, чтобы навсегда покинуть этот дом, этот край, эту жизнь. Но эта фантазия разбивалась о суровую реальность. Сбежать из поместья сквозь слуг и дворецкого, чьи лица повиновались следить за мной день и ночь, — было невозможным.
К тому же мысль о женитьбе на Салливан, к которой я не испытывал и капли романтических чувств, были невыносимы и уничтожали меня. Я знал, что этот брак принесет ей не меньших страданий, чем мне, ведь, честно, в качестве мужа — я худший из вариантов для нее, пусть она и тлела от любви ко мне. Она тоже была обречена пасть жертвой чужих амбиций и расчетов, запертой в золотой клетке светской выгоды.
После бесконечно тянувшихся часов кошмара я проснулся с ощущением полного бессилия. Признаться, отчаяние было столь велико, что я всерьез задумывался о самоубийстве, ведь казалось, что другого выхода не было. Дворецкий постучал в дверь и отстраненно сообщил, что отец ждет меня в кабинете. Разговор явно был не предназначен для ушей всей семьи за завтраком.
— Что ж, надеюсь, ты принял правильное решение, — ледяным тоном произносит отец, не поднимая взгляд от бумаг.
— Да, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и покорно, заставляя его поверить о том, что я давно уже сдался. — Я понял, что ты был прав.
— Отлично! — подбадривающее воскликнул Винсент, вдруг оживившись, — Сирил, я никогда не желал тебе зла и всегда старался быть на твоей стороне, и поверь, это лучший выбор для тебя. Я рад, что ты все хорошо взвесил и пришел к разумному заключению. Уверен, и твой брат порадуется за тебя, что ты наконец перестанешь быть таким одиночкой.
— Теперь, ты оставишь меня в покое? Я согласился на брак.
— Кончено, ты и так был свободен, мой мальчик. Все исключительно в твоих интересах, - ответил он, уверенный в своей победе.
Я презрительно вскинул брови не в силах больше смотреть на него, и вышел из кабинета, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы и вскипает злость. Теперь оставалось готовится к худшему, но прежде всего… нужно было как можно скорее связаться с Себастьяном и рассказать ему об этом.
Пальто на плечи — и вниз, прочь из адского дома. Но путь мой перегородил наш дворецкий Танака у самых ворот. Времени совсем мало, и я, почти теряя надежду, взмолился перед ним, чуть ли не унизительно падая на колени. Дрожащим голосом я пытался объяснить ему о воле отца, о сделке и моем согласии, и что теперь я свободен от гниющих оков. Что-то в моем отчаянии, видимо, перевесило его долг: он сдался почти мгновенно, пробормотав, что ничего не видел. Я с благодарностью кивнул ему и помчался на экипаж.
После нескольких часов пути я наконец добрался до владений Михаэлиса, но кроме парочки слуг там не было ни души. Чернокожая горничная с легким французским акцентом поприветствовала меня, и оглядываясь по сторонам, украдкой заявила, что господин сейчас отсутствует, и предложила подождать его в гостиной. Вечерело, солнце медленно уходило за горизонт, а вместе с ним мои шансы на встречу неизбежно таяли. Спросив, куда он отлучился, она, заплетаясь ответила: «господин уехал… на встречу уехал». Я знал только два возможных места: мрачный «Каинов дом» или грязный притон «Сфинкс». И что-то яро подсказывало мне, что Себастьян прибывает сейчас именно там. Все же, путь туда и занимал много времени, но пока я придавался сомнениям, его становилось еще меньше.
Уже к вечеру я добрался до несчастного закоулка. Что-то кипело во мне, и я ворвался внутрь, как одержимый. Едва не схватив за грудки трактирщицу за барной стойкой, я с угрозой и нервозностью в голосе требовал выдать мне хозяина. Перепуганная пожилая дама пыталась уклониться от ответа, чувствуя в моей дрожи нечто опасное, словно я явился свести счеты с Фаустом. Все вокруг замерли, впиваясь в меня любопытными взглядами, наслаждаясь моей истерикой. Но внезапно появился владелец дома, словно черт из табакерки, и одним движением руки заставил толпу отступить и отогнать любопытные взгляды. Клод оттянул меня за руку и вопросительно произнес:
— О, Сирил, вовсе не ожидал твоего визита. Что случилось? Что за буря?
— Где Себастьян!? — прохрипел я, пытаясь восстановить нервное дыхание.
— Ох… Ну, он слегка занят в сию минуту, а что? — равнодушно протянул мужчина.
— Живо отвечай, где Себастьян!? Он мне очень нужен! — паника верно охватывала мой разум, наполняя желудок тяжестью.
— Остынь, малец, все в порядке! Он на втором этаже.
Как только я попытался сдвинуться с места и подняться вверх по лестнице, Фауст перехватил меня за предплечья и грубо развернул к себе, не давая этого сделать.
— Эй, не спеши, я же говорю, он сейчас занят.
— Что… — потерянно произношу я, нахмуривая брови.
— Все же он тоже человек и у него есть свои потребности, — прозвучал прямой намек, от которого меня затошнило. — Надеюсь, ты достаточно взрослый малый, чтобы это понять.
Не ожидая от себя слабости, я вдруг с ужасом учуял, как меня пожирает собственная ревность. Просто слово, а меня словно хлестнули по щеке кожаной перчаткой, указывая на суровую реальность. В нашем кругу, где свобода нравов считалась признаком утонченности и прогресса, ревность означало проявление дурного тона, плебейской чертой, недостойной истинного джентльмена. Слова Фауста, хоть и сказанные с мягкостью и пониманием того, что я не должен был здесь находиться — стали катализатором неприятных наваждений. Я сглотнул слюну, зажмурил глаза, пытаясь унять волнение и отбросить неприятную дрожь, которая грозила выдать меня с головой. Обреченно проведя рукой по переносице, я почувствовал, как кровь отливает от лица и оставляет лишь неприятное покалывание. В голове образы становились ярче: Себастьян, нежный и страстный, но с другим. Прямо сейчас. Это убивало. Лихорадка, вызванная ревностью, намеривалась загубить меня еще раньше, чем это мог бы сделать отец.
— Брось это, не принимай так близко к сердцу, право слово, все прекрасно! —подбадривающее протянул мужчина, и подтолкнув меня в спину, провел в небольшой уединенный зал. — Если дело срочное, то я конечно позову его, а ты отдохни здесь.
Дрожащими руками я извлек последнюю сигарету из серебряного портсигара, и закурив, сгорбился на шелковом диване. Нервное ожидание жгло изнутри и никакие посторонние мысли не помогали расслабиться, никакие светские манеры не заглушали терзающую меня боль. Я попытался отвлечься, рассматривая узоры на персидском ковре, но предательские слезы, вопреки моей воли, вновь заблестели на ресницах. Ожидание казалось страшной мукой. Весь день я гонялся за ним, и мне нужен был Себастьян, как воздух. Без него, чувствовал, не справлюсь.
Наконец, дверь распахнулась, и в комнату зашел мужчина, запахивая полы своего халата, явно накинутого наспех. На его лице читалось смущение, которое он скрывал вперемешку с искренней тревогой и недоумением.
— Сирил, — произнес он, слегка запнувшись. — Что ты здесь делаешь?
Мысль о том, что из меня сейчас польется град слез от единого выдоха, наполняла меня стыдом и сковывало горло тупым спазмом. Я не осмеливался поднять на него глаза, не желая, чтобы он увидел мои слабости, пока он, проявляя чуткость, не опустился рядом со мной.
— Отец… он… — не в силах более сдерживать поток отчаяния, я зарыдал, прижавшись к груди Себастьяна. — Он истязал меня, подговорил всех… и доктор, они… они удерживали меня, я не мог уйти… отец… принудил меня… принудил к браку… иначе я лишусь всего! Лишусь свободы!
Теплые руки Михаэлиса коснулись моих волос, крепче прижимая мою голову ближе. Его учащенное сердцебиение отдавалось в такт моим рыданиям, заверяя о его неподдельной тревоге.
— Ты знал? — всхлипывая произношу я.
— Да, — хрипло ответил он, и его голос дрогнул от сочувствия. — Но я и представить не мог, что Винсент на самом деле пойдет на столь крайние меры. Что он сделал с тобой?
— Отец сказал… Если не женюсь, то меня упекут в психиатрическую лечебницу из-за моего «диагноза». Он сказал, что я никогда не обрету покой. Никто со мной не разговаривает, даже моя мать…
— Ты согласился?
— Да, но… — я слегка отстранился и позволил себе взглянуть на него. — Он попросту не оставил мне выбора. А я ведь… ты знаешь… я не люблю ее…
— Знаю, — он огорченно вздохнул и понимающе закачал головой. — Винсент не вправе лишать тебя всего. Я постараюсь поговорить с ним, а сейчас, думаю, тебе уже пора домой. Не хочу, чтобы это повторилось.
— Я хочу остаться с тобой, пожалуйста, Себастьян… — прошептал я, прикусив нижнюю губу в надежде, что моя просьба не покажется вульгарной.
Над нами повисла немая тишина. Мы смотрели друг на друга, осознавая всю шаткость нашего положения. Внезапно все мое тело сотряслось, словно от мощного удара; от сердца к мозгу хлынул обратный поток, и я пожирал его голодными глазами. Я лишь слышал его тяжелое дыхание, которое становилось все громче и прерывистее, как только я, отбросив все сомнения, накинулся на его губы с животной страстью. Себастьян тут же сжал меня за талию и затылок, не давая опомниться и шанса убежать. Вот он, прямо передо мной — из плоти и крови, и я чувствовал его всем телом. Наши пылающие лбы соприкоснулись друг с другом, и его трепещущие вены казались мне моим собственным неровно бьющимся пульсом. Поцелуй был долгим, влажным, воплотивший в себе все, что накопилось в наших сердцах за все проведенные ночи вместе, и вдруг выплеснулось наружу, внезапно, необузданно. Он целовал меня, как отчаянный грешник, блудный сын, одержимый.
Некоторое время мы прибывали в состоянии всепоглощающей жажды, с каждой секундой испытывая все более восхитительное, сводящее с ума наслаждение от поцелуев. С трудом оторвавшись друг от друга, Себастьян скользко опустил взгляд и невольно заметил все мое вырывающееся наружу сладкое возбуждение.
И он снова прижимается ко мне губами с вновь пробужденным вожделением.
Нежный.
Я видел тебя во сне, я знаю, что будет дальше.
Мир сузился до прикосновений его губ. Я задыхался от нахлынувшей страсти, теряя всякую способность мыслить здраво, и чувствовал лишь жаркий шепот возле моей щеки и горячие прилипающие слезы. Его руки, медленно ласкавшие меня, опускались ниже, и вот он уже стоит на коленях, словно преклоняясь передо мной. В этом жесте было столько смелости и откровенности, и это перехватывало дыхание. Хриплый стон о просьбе остановиться вылетает из моих уст, но, казалось, он был глух к моей мольбе и безжалостен.
Неспешно, предаваясь искушению, пуговицы брюк расстегиваются и опускаются вниз, открывая на обозрение то, что следовало бы скрыть. Я чувствую томное дыхание на своем органе, а затем — влажное, дерзкое прикосновение, вызывающее греховный трепет, пульсацию, и внезапное, головокружительное сладострастие. Он принялся целовать мой член, едва посасывая головку, и гладил меня по ягодицам. Я трепетал, извивался и бился, пока одна из рук, ласкавшая мой ствол, скользнула мне под зад, и палец проник в отверстие. Казалось, спереди я был мужчиной, а сзади — женщиной, поскольку удовольствие чувствовал в обоих местах. Перед глазами замелькали молнии, по телу неслась огненная лавина.
Запрокинув голову наверх, я зажмурил глаза, сгорая от стыда за свои чувства. Если бы я только позволил себе наблюдать за тем, что его рот и руки делают со мной, я, скорее всего, потерял бы сознание. Ощущая гнет его ласк, скольжение пальцев, то нежное, то властное — мое тело, неосознанно, отвечало на каждое прикосновение, полностью подчиняясь его воли. Не смотря на все мои усилия, пару приглушенных стонов предательски вырвались сквозь зажатые губы, и кипящая кровь ударила в голову, приводя меня в исступление. Его руки настолько усиливали удовольствие, даримое и его губами, что вскоре я был вне себя от возбуждения. Он провел тонкую работу над самым чувствительным местом, чтобы доставить мне как можно больше неописуемого наслаждения, и утешить меня от несчастья, вдруг поглотившего мою жизнь. Это не было похоже на то, что я ощущал вместе с Элизабет. Это было нечто совершенным.
Одной рукой я вдруг сжал его густые волосы и, поддаваясь его умениям, которыми он так искусно управлял и ртом, и языком, спровоцировал почти мгновенное испускание семени. Все позади безвозвратно померкло от эротического экстаза, приоткрывая дверь нового мира, и окутавшая волна жара по всему периметру тела принесла за собой долгожданное избавление от страхов и мучительных сомнений. И из адского пламени я, обсыпанный дождем обжигающих искр, поднялся на восхитительно спокойный, сладостный Олимп. Это был катарсис. Освобождение души. Я познал Эдем.
Отдышавшись несколько минут, я чуть приподнялся и заново пытался осмыслить произошедшее.
— Блядь… — небрежно вырвалось из стесненной груди.
— Продолжим? — будто издевательски говорит он, поглаживая мои колени.
— Нет… — я быстро застегнул пуговицы на брюках, вскочил на ноги и, потеряв всякое самообладание, заметался по комнате. — Господи, только что ты развлекался с другим мальчишкой, а теперь…
— Неужели тебя это так трогает, Сирил?
Я замолк и остановился. Сердце все еще бешено колотилось, а жар страсти никак не желал утихать. Я был вынужден признать в себе эту странную одержимость им, пусть и сам опустился до того, чтобы трахнуть чужую невесту, тем самым, возможно, задев некоторые извилины в нем. Возможно, я ошибался.
— И все же, на удивление, ты такой собственник, — заметил он, медленно облизнув губы и присаживаясь обратно на тахту. — Итак… ты, конечно, самый чудесный из всех юношей, и я весьма… рад увидеть тебя в таком прелестном виде. Но вернемся к теме, пожалуй, — Себастьян прокашлял в руку и после небольшой паузы продолжил: — Я постараюсь разобраться в твоей ситуации, но многие решения будут оставаться за тобой. Зависит от того, насколько далеко ты готов зайти, чтобы жить по своей воле.
— На все готов, — отдышка все не покидала меня. — К отцу я питаю лишь ненависть.
— И он вполне того заслуживает. Винсент, ослепленный гордыней, сам себе роет огромную могилу, — улыбка на его лице растянулась в широкой дуге. — Мне весьма забавно наблюдать за ним. Так яро отвергает пророчество, а сам же и идет по этой протоптанной тропинке…
— Я так и не понял, что он сделал против тебя и про какое пророчество все твердят?
— Ах, это…
⊹──⊱✠⊰──⊹
Вернулся в поместье я за полночь. Опьяненный ласками, я потерял любую способность соображать и хоть как-то вовлечься в настигшие проблемы. Мне казалось невероятным, что тихая, немая страсть могла перерасти в нечто большее из трепещущих нервы переглядываний. Но теперь мне больше не было смысла отрицать собственную натуру и замысел, и я больше не мог скрывать к нему воспаляющие чувства, которые тщетно пытался подавить. Вместе с ним мне стало не все равно, куда свернет судьба. Вместе с ним я перестал искать забвение в размышлениях о смерти. Вместе с ним мне не приходилось сожалеть о содеянных поступках, он внушал во мне силу и уверенность. Вместе с ним я отдал себя в его руки, забыв о предостережениях рассудка, опасаясь лишь одного — как бы не потерять его, а вместе с ним и себя. Именно его я и искал всю жизнь, не замечая, как он всегда был рядом. Моя червоточина, ведущая за собой с самого рождения. Как только первые лучи солнца коснутся земли, я должен быть в доме на утесе по указанию Михаэлиса. Но этому не дано случится, поскольку в тот поздний вечер я застал семью в окружении Дитрихов. Там, в гостиной, вокруг стола с различными блюдами и полными бокалами напитков, была и Салливан, которую мне предстояло взять в жены в скором времени. Она, как всегда, выглядела безупречно, как белая лилия в саду, полна утонченной красоты и аристократического изящества. Только ее глаза не сверкали как раньше, а в своем строгом платье она казалась еще более бледной и безжизненной. Неужели она все еще злилась на меня из-за того поцелуя? Я не мог поверить, как сильно может измениться взгляд человеческий. Я понимал, что меня ожидало одно: лицемерные улыбки, фальшивые приветствия, и вечная ложь. В воздухе повисла напряженная тишина, которую нарушил отец: — Сирил, дорогой сын, — провозгласил он, приподнимая бокал. — Мы ждали тебя, чтобы отпраздновать вашу скорую помолвку. Все очень рады за твое благое решение. — Признаться, мы уже решили, что ты передумал, — захохотал располневший барон. Дитрих. Он был одним из перфектов Уэстонского колледжа, а после и членом ордена. Именно поэтому их никогда не могли найти. Я ничего толкового о нем не знал, но по смутным воспоминаниям из детства, частенько видел его в нашем доме вместе с Винсентом. Тогда он был помоложе и похудее. — Вовсе нет, — натянуто ответил я, присаживаясь напротив малышки Салли. —Просто задержался в центре. Я демонстративно взял бокал вина. Вкус показался приторно-сладким, но я сделал глоток, стараясь сохранять хладнокровие, иначе не выдержу эту напасть. В памяти всплывали образы моего члена во рту мужчины. — Итак, Сирил, — продолжил Дитрих, — я надеюсь, ты понимаешь всю важность этого союза для наших семей. — Мы обсуждали детали предстоящей помолвки, — опуская веки вниз, смущенно добавила Зиглинде. — О, помолвка, — протянул я с притворным интересом. — Да, это будет великолепное событие. Особенно если учесть, что я только что провел незабываемый вечер… в обществе другого человека. И тут вдруг Сиэль закашлялся, мать прикрыла рот ладонью, отец возмущенно распахнул глаза, Дитрих нахмурил густые брови, а на лице Салливан отобразилось удивление. Я наслаждался их замешательством над моими двусмысленными словами. — К чему эти намеки, Сирил? — процедил сквозь зубы отец. — Ну… - лениво ответив, я откинулся на спинку стула. — Просто я предпочел бы не обсуждать такие важные вопросы, как брак, после столь… насыщенного дня. Полагаю, мне необходимо время, чтоб прийти в себя. Впрочем, наверное, вы и сами знаете, насколько утомительными могут быть сердечные дела, и вовсе не стоит принимать решения с похмелья, верно? — я улыбнулся, наблюдая за шокирующимися зрителями. — Что ты себе позволяешь? — прогремел отец, в его голосе клокотала ярость. — Ты забыл, кто ты такой и с кем имеешь дело? Тебе не надоело позорить и оскорблять не только меня, но и почетного барона Дитриха и его дочь своим неблагородным поведением? Я ходил по краю очень тонкого лезвия. Сердце забилось быстрее, а я лишь усмехнулся над его упреками. — Оскорблять? Прошу прощения, раз меня не так поняли, перефразирую: я устал и не собираюсь более задерживаться, — я окинул всех присутствующих учтивым взглядом, в котором, однако, читалось явное пренебрежение. — Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, если мы отложим обсуждение столь важных вопросов до завтра? Дитрих все время молчал. Затем, медленно кивнув, произнес: — Разумеется, молодой человек, мы можем продолжить разговор и завтра, — он повернулся к отцу. — Винсент, действительно, юноше нужно остыть и со свежей головой решать свое будущее. — Прекрасно, — я поднялся со стула. — Тогда, с вашего позволения, я удалюсь. Но прежде…— посмотрев на потерянную девушку, я махнул рукой. — Салли, я бы хотел поговорить с тобой наедине. — А? Да, конечно, — встрепенулась она. Я поклонился семье, и мы вместе направились к двери, ощущая за собой прожигающие взгляды. Оказавшись в своих покоях, я достал сигарету и, закурив, пристально посмотрел на нее. — Салливан, послушай меня, это очень важно, — смочив губы, я продолжил: — К сожалению, я не стану для тебя достойным мужем. Я не способен быть примерным семьянином и воспитывать детей, я не дам тебе сказку в жизни, и я никогда не смогу полюбить тебя так, как любят мужчины. И я не хочу тебе портить жизнь моей отстраненностью в браке. Я самый последний кандидат на эту роль для тебя. Она молчаливо сидела на моем кресле и смотрела вниз на свои сложенные руки. Я видел, как она нервно теребит кружевной платочек. В комнате царила тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и моим собственным учащенным дыханием. — Мне хочется сказать тебе правду по нашей старой дружбе, но не уверен, что могу доверять тебе, — я сделал глубокую затяжку, стараясь унять дрожь в голосе. — Ты же умная девочка, ты должна понять. — Я понимаю, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Будь честен. Это ведь все из-за твоего отца? Я знаю, на что все рассчитывают, и это вовсе не для тебя… знаю, знаю. — Верно. Отец просто не оставил мне выбора. — Но, разве, я тебя ни капли не привлекаю? — наконец, ее уставший взгляд зацепился за меня. — Тебе вообще нравятся женщины? — Салли, — мои глаза забегали и от неловкого смущения я отвел голову в сторону. — я бы не хотел эту тему поднимать. — Ты можешь мне доверять. Я никому не скажу. Помнишь, как в детстве? Мы всегда друг другу открывали любые секреты, и даже клялись на пальчиках… — Хорошо… Да. Я не могу полюбить женщину. И это я узнал совсем недавно. — Я почему-то догадывалась об этом, — прошептала она, и ее тихий вздох выдал всю глубину печали. — Знаешь, Сирил, я тоже должна тебе сознаться… Моя судьба обернулась трагично после нашего отъезда в Германию. Я так отчаянно тосковала по тебе, лелея в душе надежду, что когда-нибудь мы будем вместе навсегда… Но я больше не невинна, я осквернена порочными людьми. И меня так терзал страх, что из-за этого ты никогда не полюбишь меня! Поэтому, я, пожалуй, даже рада, что все сложилось именно так. Мое бунтующее сердце вдруг рухнуло в бездну. Сколько смирения было в ее словах, сколько ледяной печали. Неожиданно она попросила у меня сигарету и спички, и я, с какой-то странной отрешенностью, любезно протянул ей их. Она закурила, и в полумраке ее зеленые глаза блеснули, когда она продолжила: — Мой отец настоящее чудовище, как и твой, судя по всему. Когда я расцвела, превратилась в женщину, он стал знакомить меня с воротилами, знатными господами в надеждах выдать меня поскорее ради денег, а там… — она поспешно прикрыла лицо дрожащими ладонями, издав тихий, полный муки стон. — Он просто продавал меня, а я считала это нормальным! До сих пор не знаю для чего он это делал, ведь мы всегда жили в достатке, сам знаешь. Да и побои, которые он мне наносил, были обычным делом. — Мне так жаль… — я осторожно приблизился к ней, стараясь внушить хоть какое-то утешение. Но я понятия не имел, как проявить сострадание. — Я представить не мог, что Дитрих такой падший человек. Это ужасно. — Да, он ужасен, — уголки ее губ тронула едва заметная улыбка. — Что ж, я принимаю твои безответные чувства и выйду за тебя, даже если мы будем жить порознь. Это не имеет значения, я просто хочу быть рядом. Может мы сможем полюбить друг друга, но не как супруги, а как верные друзья, — с этими словами она приподнялась и направилась к дверям, бросив окурок в пылающий камин. — Доброй ночи, уже слишком поздно. — Салливан, постой… — я мягко удержал ее за тонкое, хрупкое запястье. — Ты можешь оказать мне одну небольшую услугу, пожалуйста? Я согласен на брак, если ты принимаешь такой исход. Но завтра на рассвете мне нужно встретиться с Себастьяном, и я хотел бы, чтобы ты передала всем, что вернусь я поздно. Никому не говори об этой встрече, прошу. Взамен, я привезу тебе небольшой подарок, хорошо? — Вы так близки с господином Михаэлисом, верно? — Я не уверен, но… Да, достаточно. — Хорошо, я исполню любую твою просьбу, Сирил, я ведь твоя нареченная, — медленно окинув нежным взглядом, она оставила меня одного. Ночь выдалась бессонной, ибо я выехал почти сразу же, как все разошлись спать. Я почти засыпал в кебе, а в голове непроизвольно вырисовывались детские воспоминания о Себастьяне, которые я позабыл много лет тому назад. Мне вспомнилось, как мы сидели вместе у камина, и он рассказывал мне сказку о Каине, ту самую, которую я навсегда запомнил и цитировал каждому желающему меня выслушать. Так вот как это было. В детстве я всегда побаивался его и сторонился, но как только он заполучил мое доверие, практически не отходил от него. И как я мог забыть это? Я был из тех, кого терзают навязчивые мысли и днем, и ночью, и ведь, не избавиться от них. Они появлялись спонтанно, словно из ниоткуда, и цеплялись, как репейник. И тревога, эта всепоглощающая тварь замучила меня полностью. Но теперь мне суждено вечно гнаться за человеком, что прозвал себя степным волком… Внутри каждого человека сидит свой личный зверь, заложенный самой природой. Кто-то был ястребом, таким же гордым, да быстрым, а в ком-то сидел маленький пугливый кролик, или антилопа, или страус. Любое животное служило неким тотемом, описывающий суть определенной личности. Себастьян был степным волком по натуре одиночкой, но верным и осторожным. Мне же он дал описание таковое, сравнив меня с братом: «Он — нежная роза. Ты — колючие шипы. Ты ястреб, острая бритва и винное желе. Он — грудное молоко и свежая кровь». Сначала я рассмеялся от этой странной аналогии, а затем понял, что я из себя представляю на самом деле. Я разрушающий хаос, вольная птица, скачущая с места на место. Мне не дано было сидеть на одной вершине, не дано было любить и быть любимым. Люди сторонятся меня, пугаются моему безумию и обходят стороной не потому, что на мне особая метка, а потому, что я натуры такой. Я не испытываю ни капли сострадания, ни капли заботы или чего-либо еще человеческого, или же испытываю это настолько ярко и сильно, что сам медленно умираю в этих мучениях. Сколько бы я ни старался, но моему одиночеству не было предела. Я обречен на вечные скитания. Ни мать, ни отец, никто на этом свете не проведет со мной всю жизнь. Я был готов разделись это одиночество вместе с Себастьяном, но отчетливо понимал, что до добра такой союз не доведет и вскоре он оставит меня одного так же, как и все остальные. Я это принял. Я принял такую судьбу, брошенную и гнилую, разрывающую мое сердце на осколки, а пока просто наслаждался его горьким вкусом. Мы рождаемся в одиночестве, и умираем в одиночестве.⊹──⊱✠⊰──⊹
Когда я подъехал к старому дому уже на рассвете, как и договаривались, меня встретил Фауст и посадил в гостиной, и пока Себастьян отсутствовал, мы какое-то время молча сидели и просто нелепо смотрели друг на друга. Но я точно знал, что в доме был кто-то еще по тихому скрипу половиц на втором этаже. — Неплохо вы тут прибрались… — нарушил тишину мужчина в очках. Я молча кивнул и дальше диалога не последовало. Я чувствовал себя слегка зажато в его компании, но больше всего меня мучали собственные мысли. Кровь на стекле, обугленные края страниц, осколки зеркал и дрожащие руки, плачущий лик Адриана… Меня вдруг поглотило ведение, но в тот момент я не стал заострять на этом внимание и уходить глубоко в себя. Себастьян, внезапно оказавшийся за моей спиной, затянулся сигаретой и ледяным тоном бросил: — Сирил, готов ли ты? Не успел я обернуться, как его тонкие пальцы вцепились в мои волосы, сжимая их покрепче. Я вздрогнул от неожиданности, и в тот же миг — острая, пульсирующая боль, словно раскаленный гвоздь, вбитый в висок. Это произошло так быстро, что я не успел опомниться, как моя голова с оглушительным стуком врезалась в столешницу с ужасающей силой. — Себастьян, ты с ума сошел?! Какого хуя ты творишь! — Взревел ошарашенный Клод. Голова раскалывалась, перед глазами все плыло, и я, с трудом переводя дыхание, пытался прийти в себя, издав мучительный стон. Но мужчина лишь склонился ко мне, и его горячее дыхание опалило мое ухо, когда он невнятно что-то прошептал, а затем ослабил хватку, позволив мне подняться. Пошатываясь, я оперся об стол, стараясь не рухнуть. — Зачем ты это сделал!? — Прохрипел я, удерживаясь за голову обеими руками. — Правда бывает болезненной, как и это, — лишь усмехнулся он, беспечно усаживаясь рядом со мной, словно ничего не произошло. — Я просто хотел, чтобы ты пришел в себя. — Блядь, как я тебя ненавижу, — процедил я сквозь зубы, зажмурившись от боли. Я откинулся на спинку дивана и с мучительной болью принялся массировать гудящие виски. — Сначала ты вынуждаешь меня приехать сюда рано утром, а затем издеваешься? Ты хоть знаешь какой ценой это обходит? Я вызываю подозрения у каждого! — Как там, кстати, дела обстоят с помолвкой? — все также непринужденно продолжал Михаэлис. — Я рассказал Салливан правду, и она все поняла. Теперь… Скрип рассохшегося дерева, раздавшийся из дверного проема, прервал поток моих мыслей и заставил замолчать на полуслове. Я оцепенел, а по телу прошлись колющие мурашки, и на секунду мне показалось, что меня окутали галлюцинации от удара головой. Но в гостиничный зал Каинового дома, ровно в десять часов утра зашел барон Дитрих, и это заставило меня протереть глаза несколько раз, чтобы заверить себя о действительности. — Мы снова увиделись, дорогой мой будущий зятек! — Что… Что вы здесь делаете… — далось сказать с трудом, чувствуя, как реальность покидает меня. — Зачем вы здесь? — ошарашенно произнес я. — Дитрих — наш союзник, Сирил. У нас есть общий план и твое участие в нем необходимо, — промолвил Михаэлис отречено, пока барон медленно усаживался рядом с Клодом. — Сегодня для тебя многое изменится, но в твоих интересах выслушать нас и принять нашу сторону. — Какого черта! — воскликнул я, резко вскочив на ноги. Голова закружилась, и я попятился назад, как от прокаженных. — Дитрих, вы чудовище! Вы заслуживаете смерти за то, что сделали с Салли, и я никогда, слышите, никогда не стану вам помогать! — Успокойся немедленно, Сирил, — презрительно кинул взгляд Себастьян. — Никто и пальцем не тронул твою Салли. Она больна, вот и несет каждый раз этот бред. Из-за своей болезни она окучивала многих юношей, а затем страдала в своих иллюзиях. Дитрих пытался помочь ей, огородить от этого, возил ее по лучшим психиатрическим лечебницам в Германии, но лечение, увы, не дало результатов и потому вернулись в Лондон. — Я уже не знаю во что верить, я совершенно запутался… — пробормотал я, стараясь сохранить равновесие. — Скоро сам все поймешь, а пока присядь. Гудение в ушах все еще не стихало, и я, собрав последние остатки сил, все же присел и согласился выслушать их, пусть и с трудом. Себастьян учтиво отлучился и вернулся через несколько минут с подносом, на котором стояли изящные фарфоровые чашки и заварочный чайник, знакомый мне по нашему первому визиту в это проклятое поместье. Чай был как нельзя кстати, чтобы хоть немного прийти в себя. Повисла немая тишина, пока Михаэлис уверенно разливал пряный напиток. Барон Дитрих, не дожидаясь приглашения, тут же опустил свои толстые пальцы в вазочку с печеньем, которое крошилось прямо ему на живот. Мерзкий, отвратительный же старикашка. От этого вида мне расхотелось закусить чай сладостью. Клод же, напротив, выглядел на удивление расслабленным, полулежа в кресле в одной рубашке и с небрежно распущенным галстуком. — Барон, как вы здесь оказались? Неужели вы все знали с самого начала? — обратился к нему я с неприкрытым любопытством. — Безусловно, юноша. И твоя помолвка с моей дочерью нам всем очень поможет, - ответил тот с довольной улыбкой. — Что вы хотите сделать? — Эта вражда, и твой отец лишь усугубил ее, — продолжил Михаэлис. — Мы готовились к этому дню много лет, и теперь, сможем воплотить его в жизнь. Ты помнишь историю о той девушке, которую убил твой отец? — Вы все действительно хотите просто отомстить за ее смерть? — скривился я, оглядывая мужчин. — Очень запутанная и длинная история, — отметил Клод. — Видишь ли, мой мальчик, Винсент далеко не тот, за которого себя выдает. Мы хотим лишь снять с него эту фальшь и показать другим его естество. Твой отец предал не только Себастьяна, но и нас. Он всех подверг большой опасности, лишь бы защитить только свою трусливую шкуру, и за это он поплатится. Мы понимаем, что он твой отец, и как бы ты сильно его ненавидел, все же остаешься верным своей неосознанной ребяческой привязанностью к его отцовской фигуре. Так? — Совсем нет, — уголки моих губ приподнялись в усмешке. — Я далеко не глуп, как и мой отец. Почему вы так уверены, что он ни о чем не подозревает? Он подозревает даже меня. — Твой отец подозревает тебя лишь в содомии, как и Себастьяна, — скучающе произнес барон, — об остальном он не ведает лишь потому, что мы очень много лет входили в доверие и строили замечательный образ, как и он, собственно. Он предполагает, что все уже давно забыто и пройдено, но сомневается в тебе, так как ты начинаешь вести себя ровно так же, как и он двадцать лет назад. Винсент просто боится тебя. Боится видеть в тебе себя и то, как «пророчество» начинает сбываться. Поэтому поутихни, не стоит привлекать на себя слишком много внимания и выводить всех на эмоции, как на прошлом ужине. — Я не хочу быть вашей пешкой. Вы все хотите, чтобы я женился на Салливан ради чего? Ради имущества, которое перейдет и вам, да, Дитрих? А после что? Убьете отца? Себастьян, до этого молчаливо наблюдающий за диалогом, издал громкий смешок, устремив свой взор на собеседников. — А я говорил, что Сирил смышленый. — Мне плевать, что сделал мой отец вам, — мой взгляд был прикован к Михаэлису. — Я хочу знать правду. Что сделал мой отец тебе? Его дьявольски прекрасная улыбка расцвела на бледном лице. Он знал, как я схожу с ума по нему, что я его пленник, что я обречен следовать за ним, как луна за солнцем. Знал, что я выполню любой его приказ, что он — мой повелитель, мой Бог. И это было не просто влечение, простой похотью, это было предначертано, это было проклятием и благословением — что-то священное, запретное, понятное лишь нам двоим, нашим. И он знал, что я не сопротивляюсь, я сдался. Сдался для него. — Двадцать лет назад Винсент потерял рассудок. Он предал нашу дружбу, нашу клятву, все, что нас связывало, абсолютно, — Себастьян мрачно вертел сигарету между пальцев. — Он стал одержим моими слабостями, чтобы доказать себе свое превосходство. Все началось с той проклятой записной книжки… Когда он выкрал ее, вычитал все мои сокровенные мысли и выставил меня на посмешище перед всей академией. «Не обижайся, это была всего лишь забавная шутка» — кричал он мне в след, когда меня с позором исключали. Зачем? Чтобы наказать меня, чтобы сломить меня после того, как я не поддался его безумной идеи о жертвоприношении бедняжки Патриции. Она была мне как сестра, потому я был против. — Ты ему о его внезапном отречении расскажи. Это тоже важно, — тихо вмешался Фауст. — Да, Винсент поступил со всеми нами эгоистично. Орден подразумевал собой некое братство, где каждый верен кровной клятве и идеи, что сплотила нас. Винсент безнаказанно творил все, что ему вздумается, а вскоре, как Рейчел забеременела вами, у него вдруг очнулась советь, и боязнь к пророчеству. Глупо, не так ли? Его словно подменили, и все самое ужасное в себе он вдруг позабыл, и что хуже — сдал орден. — Кому сдал? — поинтересовался я. — Просто сдал, — барон бросил короткий презрительный взгляд. — Рассказал о нем нашему директору, раскрыл наше тайное место, то, где мы сейчас и находимся. — В пророчестве говорится, что первенец, который родится у члена Ордена, будет наделен меткой Каина? Но почему я? Я ведь не первенец. — Именно так, но мы и сами не знаем, почему, — добавил Себастьян. — Он выбрал тебя. Так получилось. Может быть, дело не в старшинстве, а в крови? В том, что ты — его сын? Твой отец носил другую маску до твоего рождения. Спроси его о Пасхе 1873-го... если осмелишься. — Получается, вы хотите отомстить моему отцу за все то, что он сделал в прошлом? — Да. Теперь ты понимаешь? Его кровь — цена. И не только из-за смертей от его рук. Он предал каждого из нас, и орден, который все еще существует, не забывает об этом. Чтобы спасти свою шкуру, Винсент сдал всех нас. Я слабо кивнул, с трудом подавляя сомнения. Все. В этой истории было что-то не так. Слишком много боли, слишком много ненависти, слишком много секретов. Я чувствовал, что мне недоговаривают, что у каждого свои мотивы, свои причины в которые меня углублять не собирались. Все сплетено тягучей паутиной между ними, уходящей корнями в прошлое. А быть может, мне все просто нагло врали. Я не решался возразить им, а просто слепо согласился, в ответ получая одобрение. Впрочем, я и так ничего поделать не мог, ведь все давно решено за меня. Вернулся домой поздно, когда ночь уже вступила в свои права. Как и обещал, я привез Салливан «подарок» — ювелирное колечко из чистого серебра, символ нашей фальшивой помолвки. На мне совсем не было лица, и даже ее жизнерадостная улыбка меня ничуть не взбодрила. Мне стало лишь хуже. Обычный ужин среди гостей. Отец — весел. Мать — довольна. И даже брат заговорил со мной. Все складывалось, казалось бы, лучше некуда, но я знал, что эта картинка благополучной семьи скоро разрушится. И самым тяжелым бременем было осознание того, что Рейчел ни в чем не виновата. Она не заслуживает того, чтобы остаться одной, с разрушенными мечтами, расплачиваясь за грехи моего отца. Она не должна была падать в эту бездну, созданную прошлым.⊹──⊱✠⊰──⊹
Несмотря на календарь, в Лондоне стояла поздняя зима. Весны не чувствовалось ни в промозглом воздухе, ни в ледяном взгляде солнца, ни в карканье ворон, круживших над заснеженными парками. После того разговора прошло совсем немного времени, а я уже, как глупец, потерял бдительность. Одно радовало — после помолвки, у меня было уже гораздо больше свободы и отец наконец отстал от меня, как и раньше, больше времени уделял брату, нежели мне. Казалось, все вернулось на свои места. Но это было лишь кратковременное перемирие, за которым неизбежно должна была разразиться буря, а я, тем временем, все сильнее проникался идеями Себастьяна. Мы старались быть осторожными, избегая встреч вне территории нашего поместья, но при малейшей возможности срывались с цепи, жаждая близости. Каждый раз, когда он навещал отца, ужинал с моей семьей, мы балансировали на грани: случайно касались носком туфли, проводили рукой под столом по ноге, украдкой взглядывали и задерживали взгляд на мгновение дольше, чем прилично. И я знал, что это неслучайность. Иногда, когда страсть брала верх, он звал меня к себе или в нашу общую крепость. И мы, как и прежде, проводили долгие вечера, уединившись за стаканчиком темного обжигающего бренди. Наши ласки лишь касались грани, но не переходили ее. Мы словно изучали друг друга, медленно разжигая огонь, трепетно наслаждаясь каждым новым открытием. Пытались растянуть удовольствие, смакуя каждый миг, каждый взгляд, каждое прикосновение. Он жадно целовал меня, обжигая поцелуями губы, живот, пах. Его губы коснулись головки моего члена, и я ответил на его настойчивость, отдаваясь сладостной истоме. Однажды, ведомый желанием, я решился повторить его ласки, исследуя его плоть, пробуя то, что он делал со мной. В первый раз было смутно и неловко, но предвкушение было опьяняющим. — Когда это произойдет? — прошептал я, чувствуя горячие поцелуи на своей шее. — Ты о сексе или о Винсенте? — Ненавижу, когда ты ставишь эти два слова в один ряд… Я о папе. — Еще не время, - тихо рассмеялся он. — А как насчет первого? Ты готов? — Не знаю, — отстранился я, поправив воротник рубашки. — Я не понимаю, кто мы друг другу теперь? Друзья? Или нечто большее? — А ты чего хочешь, Сирил? — Хочу принадлежать тебе. Мы смотрели друг другу в глаза, как будто в последний раз, а затем он грубо впился в мои губы. — Ты уже мой, с того самого дня, как наши взгляды пересеклись. А ты только сейчас это осознал. Это был последний момент тишины, последнее мгновение покоя. С этого дня все изменилось. Я знал, что дальше меня ждет только борьба, из которой я, возможно, уже не выйду победителем. К тому времени Сиэль, словно предчувствуя перемены, стал необычайно любезен со мной. Он регулярно навещал меня, заводил разговоры о погоде, политике и прочей ерунде, которая вызывала у меня скуку. Как только речь заходила о свадьбе, я видел, как мой брат, переполненный счастьем, строил планы на будущее. Он говорил о Салливан, о нашей семье, о том, как все будет прекрасно. В его глазах светилась искренность, а в моих — лишь образ его невесты, лежащей подо мной. Чувство вины, которое еще недавно прожигало меня, теперь полностью исчезло, оставив после себя лишь пустоту и осознание собственной власти. Я превращался в самого настоящего монстра из собственных ночных кошмаров. Но меня волновало другое… Вернее, меня ничего не волновало. Я вставал с постели каждое утро, как будто отрывая неподъемную тяжесть, пил чай, читал книги — все по расписанию. Каждое движение давалось с трудом, каждое слово — с усилием Я заставлял себя есть, заставлял приводить себя в порядок, заставлял себя говорить, как заведенный механизм. Моя внезапная молчаливость, отсутствие сарказма и вечного брюзжания, казалось, только встревожило всех. Все твердили, как сильно я изменился, не понимая, что это не перемены, а скорее исчезновение. Пытаясь найти хоть какой-то смысл, я вернулся к охоте. Я брал старое отцовское ружье с говорящим названием «Brown Bess», его любимый раритетный экземпляр, который компания больше не выпускает с 1860-х годов. Ружье было массивным, с резным прикладом из темного дерева и длинным, словно устремленным в вечность, стволом. Холодная сталь, хранящая отпечаток времени и смертей. Я уходил в лес, вдыхал свежий морозный воздух, бродил между деревьями, прислушиваясь к звукам природы, но не слышал их. Я видел зайцев, белок, птиц, поднимал ружье, прицеливался, но почти никогда не стрелял. Птицы взлетали, хлопая крыльями, а я просто смотрел им вслед, равнодушный к охотничьему азарту. Я возвращался домой с пустыми руками, чувствуя лишь усталость. Мне попросту не хотелось задерживаться подолгу в родном доме, я больше не находил в нем ни покоя, ни уюта, ни понимания. Он стал действительно чужим. Мне вновь хотелось сбежать, но я больше не мог, чтобы в лишний раз не тревожить отца, чтобы в лишний раз не рушить образ, который я пообещал сохранять. Человеку свойственно стремление к существованию, но что происходит, когда эта движущая сила иссякает безвозвратно? Когда воля к жизни утрачивается безвозвратно. Неужели только эта базовая воля удерживает меня от падения в Ничто? И что, в конечном счете, есть эта воля к жизни: животный инстинкт, навязанная обществом норма, или подлинный смысл, который я должен найти сам? В последнее время меня преследовало гнетущее ощущение, что все, что было раньше, и все, что будет потом, лишено всякого смысла. Не просто бессмысленно, а до абсурда глупо. Казалось, вся моя жизнь проходила мимо меня, будто я чужеродный наблюдатель из вне, и я совсем перестал понимать себя, как и свои желания, свои идеалы. Неужели все, что я совершил, и есть настоящий я? Неужели все мои поступки и есть моя истинная природа? Если это так, то она жестока, безжалостна, эгоистична и полна разочарования. Или это все влияние Себастьяна. Лишь один аспект моей жизни казался относительно стабильным — зарождающаяся дружба с Салли, пусть и основанная на тайном сговоре. Мы проводили время вместе тогда, когда я был порознь с Михаэлисом. Она, как никто другой, видела мою истинную сущность, принимала мои пороки, и никогда не осуждала меня, как это делал и он. Она была его женским отражением, и, возможно, этим объяснялась моя странная, зависимая привязанность к ней. Я мог доверить ей свои самые сокровенные мысли, свои терзания, разумеется, в рамках дозволенного, в рамках той игры, которую мы вели вместе. Конечно, я не мог с ней поделиться о казни против моего отца, о интимной связи с чужой невестой, и о всем том, что я бы унес с собой в могилу. Но разговоры с ней стали для меня глотком свежего воздуха, возможностью хоть ненадолго освободиться от тяжкого груза, который я носил в себе. Все же, иногда она умела перегибать палку и порой пыталась показать мне все прелести женской любви, но я вовремя останавливал ее. Бедная девочка. — Ладно, мне уже пора. — У тебя встреча с Себастьяном? — Салли пристально посмотрела на меня. — Да, — ответил я, стараясь звучать непринужденно. — А что такое? — Ничего, ничего, — повторила она, но ее голос дрогнул. — Просто… Ты не слышал, что происходит с Лиззи? — А что с ней? — Я слегка напрягся. — Мы не виделись со дня праздника. — Она стала слишком замкнутой, как мне показалось. Нервничает, задает вопросы. Спрашивала о вас с Михаэлисом… Очень странно, да? — Что спрашивала? — Я старался скрыть свое беспокойство. — Говорила быстро, сбивчиво, но что-то про ваши взаимоотношения. Ты ведь никак с ним не светишься, верно? — Верно. Никто ничего не знает, — я сделал глубокий вздох, направляясь к двери. — Мне пора, береги себя. Я машинально приводил себя в порядок перед зеркалом. Галстук завязан, пиджак сидит идеально, ни одной складочки. Внешне — сама невозмутимость. Но внутри меня всего трясло. Слова Зиглинде эхом отдавались в голове: «Она стала слишком замкнутой… спрашивала про Михаэлиса…». Я бы себя задушил голыми руками, прознав о том, что, если бы Элизабет обо всем догадалась. Это провал.
