Акт V. Реквием.
17 сентября 2025 г., 20:01
Кружевной веер тетушки Анджелы хлопал, как крылья пойманной птицы.
— Невеста должна носить голубой, символ чистоты, — тыкала она в эскиз платья. — А не этот… перламутровый мрак!
В преддверии свадьбы тетушка Анджела — черная овца семьи Фантомхайв — почтительно пожаловала в поместье. Ее визит был подобен нашествию саранчи: чемоданы с акушерскими инструментами, подшивка «The Lancet» и вызывающе короткая стрижка «под мальчика» вызывали у матери приступы мигрени. Она являлась женщиной с «характером», одной из тех, кого называли суфражистками.
Салли молча перебирала образца шелка, ее пальцы оставляли влажные следы на муаре. Она вела себя слегка нервозно, но держалась. Себастьян ухмыляется за газетой — тот специально выбрал кресло напротив, чтобы наблюдать за моим мазохизмом.
— Перламутр — цвет морской пены, — вставила мать, поправляя мою бутоньерку. — Идеально для майской свадьбы.
Себастьян, оценивающе поднял бровь, раскуривая сигару:
— Доктор, тут пишут, вы принимали роды у графини Монтгомери? Говорят, внебрачный ребенок вышел с хвостиком.
— Я помогаю женщинам, а не судачу о их грехах, — холодно парировала Анджела, поправляя ткани. Несмотря на скандальную профессию, ее манеры оставались безупречны — кровь баронов Даллес давала о себе знать. — А где корсет? — тетушка все ворошила ткань. — Без корсета невеста выглядит доступной.
Щеки Салливан покраснели, будто от удара. Себастьян медленно опустил газету:
— Миледи, даже корсет не спасет, если жених предпочитает шнуровку на брюках.
Молчание. Мать уронила ножницы.
— Господин Михаэлис шутит, — я неловко выдавил улыбку, чувствуя, как горит лицо.
— Конечно! — фыркнул он. — О чем еще говорить за чаем?
Тетушка Анджела вдруг встала, расправив кружева:
— Мне нужно проверить, как Марта гладит фату. И… помолиться.
Ее юбки зашуршали, как гремучая змея. Когда дверь закрылась, Салли выдохнула:
— Она ненавидит меня.
— Она ненавидит всех, кроме Бога и своего мопса, — проворчал Себастьян, наливая коньяк в чайную чашку.
Мать взглянула на него с укоризной, но промолчала. В ее глазах читалось: «Хоть бы ты не губил его».
Весенняя метель за окном напоминала свадебную фату. Такой же белой, мертвенно и бесконечно чуждой была ткань, что Салли с гордостью демонстрировала Рейчел.
— Я хочу оставить это платье для церемонии. Моя покойная матушка сохранила его для меня. — Говорила она, а я видел лишь саван. — Тетушка Анджела предлагает вульгарные варианты.
— Чудно. Оставим его. Ты поменьше слушай Анджелу, она слишком придирается к тебе, — старалась взбодрить ее Рейчел. — Ты будешь прекрасной невестой для моего сына.
Каждый день приходилось бороться с выбором и предпраздничной суетой. Вопросы: «Какая ткань подойдет для тюля? Может, пурпурно-серая? Или лучше серебристо-белая?» — звучали каждые полчаса. Все это вызывало головные боли.
Портной, склонившись надо мной, отмерял ткань на бедрах, бормоча: «Нужно ушить». Где он работал — в обычном ателье или это была какая-то странная, принудительная примерка, похожая на надевание смирительной рубашки?
«Отцу не понравилось меню» — передала мать. «Устрицы обязательны для плодовитости!» — визжала тетушка. Себастьян ловил мой взгляд, медленно облизывая ложку. Его присутствие рядом со мной всегда было пропитано насмешкой и издевкой над моим положением, хотя я замечал ревность в его глазах, когда дело касалось меня и Салли.
Тем временем повар демонстрировал свадебный торт — трехъярусного монстра с марципановыми голубками. «Фигурка жениха съемная!» — хвастался он, откручивая мою миниатюрную голову. Салли залилась нервным смешком.
Оркестр репетировал в бальном зале. Скрипки выводили фальшивые ноты, превращая менуэт в похоронный марш. Дирижер кричал: «Жених должен вести первый танец!» — и хватал мои руки, вкладывая в них невесту. Ее талия была холодной и чуждой, как рукоять револьвера.
Фотограф заставил нас позировать на фоне совы — символ мудрости брака. Яркая вспышка магния ослепила, и на пластине проявилось: я с пустыми глазницами, Салли, держащая букет чертополоха… Себастьян на заднем плане, как черное пятно. Анджела забрала снимок. «Для истории болезни», — заявила она.
Кружевные манжеты сжимали запястья, будто наручники. Я машинально ковырял ногтем перламутровую пуговицу сорочки — мать пришила ее утром со словами: «Так носили все Фантомхайвы». Под крахмальным воротником пульсировала сыпь. Казалось, тело отвергало саму идею брака, как зараженную кровь. Я уже начал порой ловить себя на том, как проверяю карманы пиджака, в надежде нащупать там пистолет или склянку цианида.
Тетушка Анджела демонстративно цитировала журналы по сексуальному здоровью в гостиной или за ужином. Она занимала собой все пространство, осматривала каждого без спроса: «Открой рот. Посмотрю, нет ли цинги». Шпионила за слугами, подозревая венерические болезни. И была такой упрямой, прямолинейной до грубости. Такова моя тетя. Однажды даже устроила «просветительский вечер» для будущих молодоженов:
— Муж будет требовать долга. Ложись на спину, думай об Англии, — не стесняясь, обратилась она к Зиглинде. — Сирил, жена — не кобыла. Раз в две недели достаточно.
Я закатил глаза наверх, чувствуя, как неловкость сковывает все мышцы. Так и хотелось ответить, что у меня импотенция на женщин. Пусть в зале были только мы, и Себастьян, который листал ее медицинские журналы и громко комментировал:
— Интересно, доктор, а как вы относитесь к греческому стилю любви?
В последнее время он вел себя чрезмерно вычурно и странно, не скупясь на намеках о содомии, тем самым ставя меня в неудобное положение своей колкостью. Я догадывался, почему он это делал. Когда ювелир презентовал два обручальных кольца: для Салли — с изумрудом, а для меня — широкий обод с гравировкой «верность», тогда позже Себастьян вложил мне в руку другое кольцо — черный оникс с печатью Каина. Напоминание, с кем я связан до конца дней.
Даже при репетиции венчания я ощущал это. В опустевшей церкви эхо умножало ложь. Священник спрашивал меня: «Будете ли вы любить ее?», я ответил согласием, и тогда где-то сбоку кашлянул Себастьян. «Принимаю тебя таким, каким ты есть» — сказала Салли, опуская взгляд на оникс под перчаткой. С грохотом железный крест отрывается от стены и проламывает пол. И я заметил за колонной, стоящую Элизабет, прикрывающую живот руками.
— Психическая импотенция или сознательный протест? — причитала младшая из Даллес, когда мы остались одни в библиотеке. Теперь не только я засиживался там допоздна. — Ты носишь кольцо на среднем пальце, — заметила она.
— Просто неудобно писать, — солгал я.
— Врешь, — она достала карманное зеркальце и сунула мне в руку. — Посмотри, какие круги под глазами. Ночные похождение или… угрызение совести?
Я постоянно напивался до беспамятства, почти не просыхая. Только в алкоголе я находил утешение и таким образом заглушал реальность. Это помогало мне уснуть. Страхи все выходили наружу, и я начал переживать, что Анджела обо всем догадается. Ее присутствие заставляло меня настораживаться, ибо она умна и догадлива, и вечно совала свой нос куда не надо. Еще и Себастьян деликатно раскрывал наши секреты.
— Вы с Салли никогда не касаетесь друг друга, все ли хорошо на том плане?
— В каком еще плане? — я вскинул брови.
— А я будто не знаю, чем вы занимаетесь до свадьбы! — ехидно улыбнулась она. — Ну же, я врач, мне доверять можно. И все же, я считаю, что секс до свадьбы совершенно нормален и естественен, особенно в вашем-то возрасте.
Я нервно протер лицо ладонями и тяжело вздохнул:
— Не было у нас ничего.
— От того-то пьянствуешь? Знаешь, это очень вредно для репродуктивной системы. Ребеночек должен родиться здоровым.
— Не из-за этого. Я просто… — долго думая над ответом, решил признаться: — Не готов к женитьбе.
— Все равно твоя невеста слишком худа для здорового зачатия, — вздохнула она. — Но это нормальная реакция, что ты волнуешься перед свадьбой. Твой отец еще хуже тебя волновался.
С резким хлопком книга захлопнулась. Я встал и молча вышел из зала, оставив позади мольбы Анджелы. Она была занозой, которая царапала мое терпение, доводя до пульсирующей мигрени, как у матери.
В один из важнейших вечеров вся семья была в сборе за ужином: леди Элизабет, барон Дтитрих, Даллесс и, разумеется, Михаэлис. Все находились в предвкушении перед «праздником», и шумно болтали об этом без умолку. Взвешивали варианты, как изящно соединить сразу две свадьбы: мою и Сиэля. Ведь официальной церемонии их брака все еще не состоялась. До этого события оставался всего один месяц.
Я осторожно наблюдал за Элизабет напротив меня, которая аккуратно отодвигала от себя тарелку с копченной сельдью — рыбный запах внезапно стал вызывать у нее тошноту в последние дни. Я заметил, как ее пальцы дрожат, поднося бокал к губам.
— Переволновалась перед свадьбой? — тихо спросил я.
Но она лишь бросила на меня взгляд, полный такого леденящего ужаса, будто видела перед собой не меня, а призрака. Мурашки пробежали по спине, заставляя уткнуться головой в собственную тарелку. Я вспоминал предупреждающие слова Зиглинде о тревожности Элизабет, о ее расспросах и скользких подозрений насчет меня и Себастьяна. Стало дурно, что правда вот-вот может раскрыться. Но отец вдруг заговорил о деталях торжества, а я слышал лишь стук своего бешенного сердца. Себастьян под столом резко сжал мое колено, отчего я чуть не дернулся, — то ли предупреждая, то ли напоминая, чьей собственностью я стал.
— Брак — это ружье, — философствовал барон. — Жена — порох, муж — пуля.
Я больше не мог смотреть на Дитриха прежними глазами, зная о их двадцатилетнем плане. Три человека, включая меня, сегодня, за этим столом, оказываются предателями. Винсент не подозревает. Занавес опускается.
— А измена — осечка? — добавил Себастьян.
За столом закашлялись. Он посмотрел на меня, а затем на Элизабет с нарастающей улыбкой. Чертов идиот! Я пнул его ногу, чтобы тот перестал привлекать к себе излишнее внимание. Мне казалось, что все догадывались о правде, и это сводило меня с ума. Тетя вслед перевела взгляд на Мидфорд и вдруг заметила:
— Элизабет, чего же ты не ешь? — она чуть наклонилась к ней. — Или не можешь?
— Берегу фигуры для свадьбы, — пробормотала леди.
— Ну, — Себастьян поднял бокал с вином. — За здоровый аппетит и скрытые прелести!
— Салли, попробуй икру! — Барон Дитрих протянул дочери ржаной хлеб с черной икрой сверху. — Как раз для будущего здоровья, раз пьем!
Леди Элизабет вдруг прикрыла рот салфеткой. Я напряженно наблюдал за ней, сжимая нож так сильно, что ладонь побелела.
— Тебе дурно? — прозвенела колокольчиком Рейчел. — Чай с мелиссой!
— Она просто переживает из-за платья, — заверил Сиэль. — А я говорил, алый — тебе к лицу.
— Кстати, — вдруг перевел я тему. — Садовник видел рысь в парке. Придется устроить облаву.
Но, к моему большому сожалению, я только усугубил ситуацию. Элизабет уронила вилку, и резкий стук заставил всех вздрогнуть.
— Боитесь за рысь? — подняла вилку Анджела. — Или за других беззащитных существ?
— Рысь — прекрасный трофей, — встрял Себастьян. — Особенно если пристрелить беременную самку.
Леди вскрикнула. Все взгляды устремились к ней. Я же позеленел, принимая собственный провал и прокручивая сцены казни, которая ждет меня, как внезапно Салливан перекидывает все внимание на себя:
— Та-ра-кан! — вдруг завопила она, указывая на пол.
— Где?! — вскочил барон, опрокидывая стул. — Я замочу этого мерзавца!
В царящем хаосе Элизабет бесследно исчезла из зала. Меня самого воротило от этого вечера, и я мечтал лишь об одном — сбежать отсюда, последовав ее примеру. Себастьян, замечая мое состояние, пытался форсировать меж двух огней, то ли дело натягивая мои нервы до предела. Он просто смеялся надо мной. Я понимал, что такова его месть за совершенное мною прелюбодеяние, пусть он и отрицал свою ревность.
— У Элизабет несварение? — открыто указала Даллес.
— Наверняка съела что-то не то за обедом. Я же не один заметил странноватый привкус у супа? — ответил Сиэль.
— Я поговорю с поваром. Неужели и правда тухлятину подают у меня, позор! — пригрозил Винсент слугам.
Вечер закончился на неприятной для всех ноте, особенно для меня. Когда все разошлись по комнатам, я же остался добивать несчастную бутылку вина при свете пару свечей и гордого одиночества, как и всегда.
Все последующие дни проходили спокойно: Элизабет почти не появлялась на глаза, а если наши пути и пересекались, она натягивала на лицо вежливую улыбку. Больше не было глупых расспросов о погоде или навязчивых попыток развеселить меня. Теперь она просто отводила взгляд и старалась по-тихому пройти мимо. Я следил за ней украдкой, пытаясь разгадать ее мысли, и убедиться, что в ее глазах по-прежнему нет и тени понимания происходящего.
Мне снился кошмар. Я плавно вел невесту к алтарю, но заместо ее лица — воронье гнездо. Меня накрывает волна паники, после чего я ощущаю липкие прикосновения по всему телу, как они утягивают меня за собой куда-то в бездну. Я проснулся от ощущения, что внутри меня ползают раскаленные муравьи. Быстрое осознание: это пальцы Себастьяна, ухмыляющегося, нависшего над моей головой.
— Что ты здесь делаешь? — шепчу я в испуге.
В ответ его мокрый язык проникает в мой рот с такой силой, что я почувствовал вкус крови от треснувших десен, и от нехватки воздуха начал сопротивляться. Он все не прекращал, грубо забираясь под мою ночную рубашку исследуя, как хирург, готовившийся к ампутации.
— Прекрати! — рявкнул я через силу.
— Почему? — отчаянно произносит Михаэлис, словно родителю, запрещающего десерт на обед.
— Я не… — протерев переносицу, я уселся на кровать и зажег лампу. — Как ты можешь так беспечно вести себя, когда надвигается ураган? Ты хоть понимаешь, что происходит? Тебе не стоило врываться ко мне посреди ночи, а вдруг кто-то из слуг тебя заметил?
— Не заметил. Ты меня недооцениваешь.
— Хватит быть таким надменным! А что ты вытворяешь в последние дни? — вся накопившиеся злость вдруг обрушилась на него. — Ты хочешь, чтобы нас раскрыли? Раскрыли меня? Ты будто специально это делаешь! Смеешься мне в лицо!
— Но не я же виноват в осквернении дочери маркиза, — Себастьян улыбнулся, прищурив взгляд. — Это была твоя прихоть. Я тобой не руководствовался. Ты ведь за это переживаешь, да? Что твой маленький секрет вот-вот раскроят?
— Ты своло…
— К тому же… — прервал он, вцепившись зубами в шею. — Видимо не стоило изливаться в нее, ведь от этого бывают дети, разве Винсент не рассказывал об этом?
Меня поглотила ярость. Я вскочил, освободив руку, и вцепился в горло мужчины, завалив того на спину. Он не сопротивлялся, а смотрел на меня взглядом хищника, не переставая улыбаться. Лицо побледнело, глаза его закатились, а я все продолжал изо всех сил душить. И вдруг — рывок. Мир перевернулся. Он пригвоздил мои руки к подушке, а его колено впилось мне в солнечное сплетение, вышибая воздух.
— Учись принимать последствия.
Себастьян разорвал мою рубашку с такой силой, что пуговицы разлетелись по разным углам комнаты. Каждый мой порыв был направлен на спасение, но страх ледяными тисками сдавливал грудь, пока его рука скользила по пуговице на своих брюках. Дальше — режущая боль у заднего прохода. Ни смазки, ни пылающих поцелуев, ни сожаления — только хлесткий удар по бедрам. Я вскрикнул, но звук глухо разбился о его ладонь. Он вошел в меня резко, никак любовник — как плачь, исполняющий приговор. Ничего не осталось с того сладострастного Эдемского сада, обещанным им, и не осталось и капли эротического экстаза, который был познан мною совсем недавно. От жгучей ломи выступили горькие слезы порока. Каждый его толчок внутрь меня ощущался, как удар топора по моему позвоночнику, выбивая из меня искры сознания. Единственное, что смазывало мой проход — это кровь от разрывов, которая хоть немного, но помогала проталкиваться дальше, щипля раны.
Когда боль стала невыносимой, все, что у меня осталось — это последнее усилие. Я пнул его в живот коленом, что позволило мне на секунду вырваться из его смертельной хватки. Скрючившись от боли, я упал на пол и ударился спиной, задев книгу Ницше на старом трюмо. Та символично упала к моей голове. Падающего — толкни. Михаэлис наступил на нее пяткой и вновь склонился ко мне.
— Вот кто ты, — он дышал мне в лицо коньячным паром. — Не жених, не сын — просто дырка для расплаты.
Он грубо перевернул меня, схватив за затылок, и вновь оказался внутри. Сначала — рвущее зад пламя. Потом — ледяное оцепенение. Я перестал чувствовать тело, стискивая зубы до треска. Я видел лишь свои пальцы, когтями впившиеся в ковер. И молился, чтобы это поскорее закончилось, но время, как на зло, растянулось в бесконечный цикл. Мужчина до невыносимой боли кусал мои плечи, оставляя синие отпечатки своих зубов, как собственные печати.
— Ты мой, — он шептал, впиваясь пальцами в ребра. — Моя ошибка. Мое творение. Моя вечная вина.
Я молчал, отчаянно хватая ртом воздух, который отказывался поступать в легкие. Его руки, сжимавшие меня все сильнее, подняли мое тело, заставив посмотреть в мутное зеркало. Там, в отражении, мое заплаканное болезненное лицо кричало от страха, а его острый зловещий рот растягивался в улыбке. Он не останавливался, его движения внутри меня были неумолимы.
Когда я уже начал терял сознание, я почувствовал внезапное облегчение сзади и стекающие струйки по ногам — он кончил на меня, а не в меня, как на собаку. Жар обжигал изнутри, проникая сквозь телесные раны и сжигая остатки моего достоинства. В груди поселилась сломанная игрушка, воплощение бесполезности и поруганной чистоты. Бессилие сковало меня, превратив в неподвижную оболочку, парализованную отчаянием. Я не мог пошевелиться и просто рухнул к его ногам.
— В следующий раз будешь умнее, да? — Себастьян застегнул ширинку, не глядя на меня.
— Убью тебя… — я выплюнул клочок волос.
— Уже пытался, — он присел рядом со мной, передавая носовой платок. — Любовь — это желание убить или быть убитым.
Что-то защемило в груди после извращенного признания. Неспособным произнести даже шепот, я наблюдал, как он бесследно покидал комнату. За ним закрылась дверь, оставив меня наедине среди мертвенной тишины и тусклого света лампы. Беспомощно созерцая следы недавней сцены — запятнанные кровью простыни и стекающее семя по бедрам, — волна тошноты снова затопила сознание.
Сил на то, чтобы подняться — не было. И осмыслять все тоже. Одной рукой стащив покрывало на пол, я забрался внутрь и замер, закрыв веки. Сон мгновенно овладел мной.
Проснувшись ранним утром, ощутил тревожное движение тени рядом с собой. Первым порывом стало беспокойство, что мой позор заметят слуги, однако вскоре облегчение заполнило грудь: напротив застыл растерянный взгляд Салливан. Выражение ее лица отражало муку, застав меня в униженном состоянии в этой мрачной комнате. Она бережно помогла подняться мне, спросив о случившемся, а я так и ничего не сумел из себя выдавить. Однако по моему тяжкому вздоху, наполненному пустотой, она интуитивно поняла, кем был виновник произошедшего.
— Это Себастьян с тобой так? — в глазах ее собирались слезы. — Я клянусь, он понесет наказание.
— Не смей, — строго перебиваю я. — Не впутывайся в наши дела, не рассказывай никому, и забудь, что видела.
— Но… нельзя это так оставлять.
Я бросил на нее суровый взгляд, полный осуждения и холодной непримиримости, который ясно давал понять, что еще одно заикание про это я не потерплю. Она послушно опустила веки и хриплым голосом предложила принять мне ванну, пока она заметает улики вчерашней ночи.
Не то чтобы я злился на Себастьяна или презирал его, нет, ведь это было во мне, как часть его самого, которую я всегда ощущал. Это та его часть, которую стоило ожидать. Вопрос был лишь в когда. Просто предсказуемо. Себастьян. Он — воплощение той первобытной силы, которая стремится к покою, к растворению, к возвращению всего в изначальную, бесформенную субстанцию. Он не разрушает ради разрушения, он стремится к равновесию, к тому состоянию, когда все различия, все формы, вся индивидуальность будут стерты. Его действия — это не отклонение от нормы, это сама норма для него. Он грешит, чтобы потом объявить это обыденностью, совершенным, правильным.
Я осматривал следы от его зубов на своих белых плечах и понимал, что он видел во мне потенциал, ту пустоту, которую он мог заполнить своим присутствием. И сделал это. Его присутствие разлилось во мне, наполняя до краев и душу, и тело. Оно просочилось сквозь кожу, по венам, мышцам, костям, обволакивая каждый орган, каждое сердцебиение, каждую каплю крови. Ноющая поясница и все, что глубже, давали понять — он не желал меня. Он требовал меня. Потому что я принадлежу ему. И это не было насилием, это было актом самопознания. Он заставил заглянуть меня в бездну, и в этой бездне я увидел его.
Но в зеркале я видел не только шрамы, но и свои безучастные, застывшие глазницы. Я потерял всякий смысл. Я должен был разрываться от боли и отчаяния, ощущать эту жгучую тоску, столь естественную для израненной души. Но я ничего не чувствовал. Уголки моих губ лишь слабо потянулись вверх, и тогда, в эту секунду, я вновь увидел Себастьяна заместо своего отражения.
⊹──⊱✠⊰──⊹
Я сбирался дальше по гнилым ступеням. Видел, как расцветают деревья, как вышедшие подснежники пробиваются из-под снежной вуали, ощущал легкое дуновение ветра, несущего весенний запах, но еще такого по-зимнему холодного. Когда я наконец забрался на самый верх смотровой башни, место, которое когда-то ассоциировалось у меня с охотничьим азартом и предвкушением, теперь превратилось в холодный уединенный наблюдательный пункт. Я разложил все необходимые снаряжения, настроил прицел отцовского ружья и приготовился к охоте, затаив дыхание. Попыткой забыться стал отъезд в наши родовые охотничьи угодья. Небольшой «загородный домик» рядом с дремучим лесом, где я мог побыть наедине с самим собой и бездумно сплюнуть горький вкус жизни. На самом деле я чертовски не хотел видеть Михаэлиса. Не потому, что боялся его, а скорее мне нужно было время, чтобы переварить ту гниль, которая пропитала меня. Иначе, я знал, иначе я бы перерезал ему глотку. Не из-за злости, нет. Из-за той самой пустоты, которая заставляет делать то, чего ты не хочешь, просто чтобы заполнить зияющую дыру. Прошлые мои скитания с ружьем закончились ничем, но в этот раз я не стеснялся убивать оленей, зайцев, птиц — всех, кто попадался мне на глаза, как бы отыгрываясь за Себастьяна. Я не подбирал их истекающие кровью тела, не задумывался об их участи. Я оставлял их умирать в муках, так же, как и он покинул меня. Мне не нужны были их трофеи, их плоть, их жизни. Я не испытывал ни сострадания, ни сожаления, ни радости. Лишь пустоту, которую, казалось, могли временно заполнить только эти акты насилия, хотя они и не приносили облегчения. Я почти был уверен, что сошел с ума. Ночевал я в одной из комнат, как раз в той, которая принадлежала мне, когда мы с семьей приезжали сюда на отдых и сезон охоты. Когда-то там пахло хвоей и отцовскими кожными перчатками. Теперь же эти когда-то любимые владения, почти заброшенные, пахли лишь пылью. В доме, кроме меня, никого не было. Под вечер третьего дня, когда сгустились сумерки, я спустился в старый винный погреб. Меня окутал запах затхлости, земли и чего-то едва уловимого, напоминающее о минувших застольях. Там я отыскал забытую всеми бутылочку элитного бренди, которую с гордостью решил опустошить в одиночку. Попивая ее у разведенного костра, который служил мне единственным источником тепла и света, глядя на танцующее пламя, на призрачный свет огромной, сияющей тусклым светом луны, я слышал привычные звуки леса: потрескивание бревен, эхо которого терялось в тишине, журчание далекой реки, чей шепот казался отстраненным, стрекотание сверчков, чей монотонный хор наполнял ночь. И впервые за эти годы, проведенные в полном забвении, я почувствовал нечто отдаленно напоминающее свободу. Свободу от той скуки, хлама… которую я всегда искал. Вдыхая полной грудью свежий загородный воздух, я ощущал на себе единение и бесконечный покой. Хруст веток позади нарушил мой безмятежный покой. Мое тело, до этого казавшееся инертным, среагировало мгновенно, резко обернувшись. Ружье в руках стало тяжелее, я сжал его покрепче, ощущая привычную прохладу металла. Я напрягся, слушая. — Кто здесь? — вскрикнул я в надежде, что это какой-нибудь кролик. Мой голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Но тут же из тени, что сгущалась под деревьями, вышел в пяти метрах от меня подбитый старик с сединой на висках и небритой щетиной. Его одежда больше походила на тряпье. Незваный гость. — Убирайтесь, это частная территория, — встав на ноги, я направил на него ружье. — Извольте, господин, я просто заблудился, — поднял он руки, жест, который мог означать как смирение, так и уловку. — Я безоружен, честно. Слова «безоружен» не добавили мне уверенности. В моем состоянии я мог быть опаснее любого вооруженного человека. — Не подходите ближе, — крикнул я. — Как вы оказались в этой глуши такой поздней ночью? Здесь даже днем мало кто ходит. — Долгая история, господин, — ответил он, не меняя позы. — Тут ночами холодно, можно ли мне погреться у костра? И я вам все расскажу, если позволите. Недолго думая, я медленно, почти неохотно, кивнул. Не словами. Просто движением головы, которое означало: «Иди». — Одно резкое движение, и я пристрелю вас, предупреждаю, — я не отводил от него ствол, ожидая его приближения. — Ружье заряжено. — Спасибо, вы очень добры. Незнакомец присел рядом на бревна, не слишком близко, но и не отстраняясь, словно соблюдая негласную дистанцию, которая была мне понятна. Он прислонил ладони к согревающему огню, и его тело дрожало от холода. Эти покашливания, эти тихие, показательные звуки, вырывались из него, словно выбивая ритм из общей тишины. От него пасло не очень приятно: какой-то мочой, мокрой шерстью и крепким табаком. Я сморщил нос. Дальше, когда тот опрокинул стопку моего бренди и немного согрелся, начал свое обещанное повествование. Сначала — о долгом пути, как сбился с дороги, как заблудился в лесу. Слова его текли медленно, обрывисто, будто он сам не верил в них до конца, или, быть может, говорил лишь то, что мог произнести, не рискуя выдать большего. Я слушал, но слова не проникали глубоко. Больше был сосредоточен на наблюдении, и, если вдруг что пойдет не так, я буду готовым пустить пулю в лоб. Но потом что-то изменилось. Его речь стала более цепкой, личной. Он поведал о ночах, проведенных за охотой, о диких зверях, о том, как приходилось идти на крайние меры, чтобы выжить. Он говорил о браконьерстве, но не как о преступлении, а как о необходимости, как о части дикого, неукротимого закона природы, который он, казалось, сам олицетворял. — Вы совсем юноша ведь, а почему сами-то одни здесь? — прищурился он. — Вы будто прячетесь от кого-то. Что вы натворили? — Долгая история, — фыркнул я, поднимая взгляд на вышедшую луну. — Я не прячусь, просто собираюсь с мыслями. — Знаете… Однажды я убил человека на охоте, — он усмехнулся, незло, но как-то странно. — Его глаза были как у вас. Я не отреагировал на столь откровенное признание, лишь подпер щеку рукой и внимательно рассмотрел старика. Опасность, которая, возможно, таилась внутри моего случайного собеседника, никак не вызывала во мне напряжение. Вероятно, я был слишком измотан Себастьяном, и такие ситуации уже перестали меня удивлять. Или я сам таким был. — А я переспал с невесткой моего брата, — внезапно признался я. Каким же облегчением оказалось выговориться незнакомцу, тому, кто не был связан ни с прошлым, ни с настоящим, кто был лишь временным слушателем. Он рассмеялся. Сначала тихо, потом все громче. — Та еще шлюха, видимо? — спросил он, вытирая уголки глаз. — Нет, она нас просто перепутала, а я и воспользовался, — ответил я, чувствуя, как мои собственные губы растягиваются в улыбке. — Мы с братом близнецы. И он рассмеялся еще громче, от души, так, будто я рассказал ему не правду жизни, а самый смешной анекдот, который когда-либо слышал. Его смех был заразителен, и я вместе с ним засмеялся. В этом диком, искреннем смехе незнакомца было что-то освобождающее, всего на мгновение, но мне действительно это показалось забавным. Так мы просидели еще до начала рассвета, перебрасываясь словами, которые были слишком личными. Не ожидая такого от себя, я выдал чуть-ли не всю жизнь этому одноразовому собеседнику. А он, в ответ, выслушал. И в этом его простом присутствии, в его безмолвном принятии, я нашел ту поддержку, которой мне так отчаянно не хватало. Позже объяснил, как выйти к главной трассе, где, по моим сведениям, часто проезжали экипажи. Он кивнул, поблагодарил, и, не сказав больше ни слова, растворился за густыми деревьями, навсегда скрывшись из моих глаз. Больше я никогда не встречал того браконьера, того незнакомца, с которым разделил одну глубокую, странную ночь.⊹──⊱✠⊰──⊹
— Сирил, присядь со мной, — ласково произнесла мать. — Я тут копалась в старых вещах и нашла вот это. Она передала мне в руки маленькую деревянную музыкальную шкатулку, на дне которой было мое вычерченное иглой имя. Прокрутив ее в руках, на меня нахлынули воспоминания: как я любил слушать ее мелодию перед сном. Это напоминало мне о тех беззаботных детских годах, когда любая опасность минует, стоило только забраться под юбки матери, ощутить тепло ее нежных ладоней и заснуть под ее добрую сказку. Мои ребяческие глаза смотрели на нее с блеском, а сейчас — с остеклевшими зрачками. Мать аккуратно прислонилась головой к моему плечу. Я почувствовал мягкость ее щеки, прикосновение ее волос, которые все еще пахли чем-то неуловимо родным — ее ароматными духами, которые я знаю всю жизнь. Этот запах, как ни что иное, возвращал меня во времена, когда мир был простым и понятным, когда единственной моей заботой было съесть мороженое до того, как оно растает, и как выиграть Сиэля в партии шахмат. — Ты уже совсем взрослым стал, — вздохнула она как-то печально. — Не думала, что вы так быстро возмужаете. Но вы все еще мои маленькие мальчики и всегда ими будете. От ее слов во мне поселилась невиданная ранее тоска. Я почувствовал, как где-то глубоко, под толстым слоем цинизма и разочарования, все еще оставался тот ранимый, мечтательный, маленький мальчишка, который верил в сказки и мечтает о будущем. Теперь мне казалось, что будущего я уже не увижу. — Да, м-мам, — мой голос дрогнул. — Я рада, что у тебя появилась невеста, — сказала она с теплой материнской радостью, такой знакомой, но такой далекой от того, что я чувствовал сейчас. — Пусть она присмотрит за тобой, ты ведь такой хрупкий. Тот хрупкий мальчик никогда не вернется. — Я устал, пойду спать, — оборвал я, протирая веки ладонью. Вместо того чтобы направиться к своей холодной постели, я вышел проветриться. У меня были незавершенные дела с самим собой, с которыми я намеривался поквитаться. На конюшне было темно, лишь тусклый свет фонаря, оставленный для ночных работ, отбрасывал призрачные блики на сбрую. Я подошел к своему экипажу. Кучер, старый Гарри, дремал, прислонившись к колесу. Он знал о моих ночных вылазках, и именно он всегда возил меня за дополнительную плату. Не то, чтобы я ему доверял, но его молчание было надежнее любого обещания. Я наклонился: «Гарри, — позвал я тихо, подергивая за плечо. — Вставай. Нам ехать». Он резко вздрогнул, и его глаза, привыкшие к темноте, быстро сфокусировались. Кучер никогда не задавал лишних вопросов, он знал, что мои ночные поездки — это не прихоть, а необходимость. Он кивнул и поднялся, расправив плечи. — Куда, господин? — спросил он, подходя к лошади. — В церковь, — ответил я, уже запрыгивая в повозку. — К Августину. Он снова кивнул, запряг лошадь с ловкостью, выработанной годами. Его силуэт четко вырисовывался на фоне сияющей луны. Гарри, уже устроившись на козлах, дернул вожжи. Лошадь, послушная его руке, плавно тронулась с места, и мы выехали на дорогу, ведущую прочь от поместья. Снаружи стояла непроглядная ночь. Луна, выглядывавшая из-за облаков, отбрасывала лишь призрачный свет, и в этом полумраке деревья казались причудливыми, искаженными тенями. Экипаж двигался плавно, но каждое колесо, натыкаясь на неровности дороги, отдавало вибрацией сквозь деревянные стенки. Внутри было тесно, сиденья были обиты выцветшей кожей, которая при каждом толчке издавала тихий скрип. Под ногами валялись соломинки и, возможно, забытый кем-то клочок шерсти. Я прислонился к холодной стенке и прикрыл веки. Очнулся от настойчивого стука в окно кареты, который вывел меня из полудремы. Затем дверь распахнулась и в проеме оказался кучер. Его обычно беспристрастное лицо сейчас было расслабленно от зевоты. — Приехали, господин, — произнес он хриплым сонным голосом. — Вас подождать? Я вышел из экипажа, кивнул ему в знак согласия и взглянул на церковь. Она возвышалась надо мной, темная и безмолвная, из белого камня, отражающий свет уличных фонарей. — Заверни за тот поворот, чтобы экипаж не святился здесь, — указал я. — Я недолго. Гарри послушно развернулся, готовый вернуться, и я остался один. Звук отдаляющихся колес разорвал тишину, а затем окрестности прогрузились в тихое завывание ветра, пробирающее до костей. Людей на улицах не было. Я уверенно шагнул вперед, в сторону ворот, зная, что больше не обрету здесь Божью любовь. Но как только я преодолел это расстояние, как только я приблизился к старым кованым воротам, ведущим во двор церкви, моя былая уверенность, казалось, испарилась. Я остановился, как вкопанный. Дрожащими пальцами я попытался прикоснуться к холодной кованой калитке, но рука предательски не слушалась. Я не мог. Мои руки словно онемели и потеряли чувствительность. В горле пересохло. Я не мог войти. Я не мог встретиться с ним. Я не мог посмотреть в глаза тому, кого так грубо от себя оттолкнул, придавшись греху. Кому так много лгал, ища лишь поддержку и временный покой. Мне от самого себя было противно. Я рухнулся на землю, не в силах устоять на ватных ногах. Из моих легких вырвался мучительный вой, когда я направил свое внимание ввысь, и не увидел там ни единой звезды. «За что ты так со мной?» — проскулил я, обращаясь к неведомой силе, к высшему существу, которое, я знал, никогда меня не услышит. Моя хрупкая вера, держащаяся на мнимом навязанном чувстве и обещании, покидала меня. Судорожно выдохнув ледяной воздух, я смиренно развернулся. Тяжелыми шагами я направился прочь, но не успел я отойти от ворот и на десять метров, как услышал позади себя тихий, но отчетливый звук открывающейся двери. Инстинкт сработал мгновенно. Не раздумывая, я быстро скользнул в сторону и спрятался за толстым стволом старого дуба, росшего неподалеку от церковной ограды. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами. Я прижался к шершавой коре, стараясь слиться с тенью, чтобы меня не заметили. И после я увидел их. Не только самого Августина, выходящего на порог храма. Его фигура, знакомая мне по прошлым встречам, отчетливо виднелась в свете бледного фонаря. Но рядом с ним, в тени, я различил еще одну фигуру. Высокую, знакомую. Меня не заметили, зато я заметил Себастьяна… вместе с моим бывшим другом. Я замер, прижавшись к дереву, и едва мог дышать. Из-за дуба я видел, как они переговариваются между собой, но не слышал. Их речь доносилась до меня приглушенно, неразборчиво, искаженно расстоянием и шумом ветра. Михаэлис кротко кивнул и отошел от органиста. Он не вернулся в церковь, а направился прочь, за ограду, и его силуэт быстро растворился в тумане, который будто сгустился специально, чтобы его скрыть. Августин проводил взглядом исчезающую фигуру и огляделся по сторонам. Его взгляд, казалось, прошелся по месту, где я прятался, но остановился на чем-то другом. Затем он повернулся, и тяжелая церковная дверь медленно, со скрипом закрылась, отрезая меня навсегда от надежды на свет. После того, как закрылась дверь, что-то внутри меня рухнуло. Это было не просто разочарование. Это была вспышка. Дикая, необузданная ярость, которая жгла изнутри, как кислота. Безысходность, эта несправедливость, эта полная, абсолютная беспомощность — все это смешалось в один ядовитый коктейль. Я почувствовал, как напряглось мое тело, как пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, а вены вздулись. Я больше не мог никому доверять. В этот момент все вокруг — люди, здания, сама ночь — казалось ненастоящим. Словно актеры, заранее посланные разыграть передо мной спектакль по указке Себастьяна. В моей голове, которая теперь была не моей, а управлялась чужой злой силой, мгновенно мелькнуло решение. Одно, яркое, как пламя. Сжечь все. Уничтожить и дом Каина, и все дорогое, что у него есть. Все, что связано с этим именем, что связано с Себастьяном и этой его чудовищной партией. Я чувствовал себя преданным, и неизвестно, какая ложь еще таится в его гнилых устах. Дальше — моему терпению предел. Служить ему я больше не намерен. С глубоким разочарованием я дошел до экипажа, на котором я приехал. Кучер заметил мое подавленное состояние, но расспрашивать не стал. Я повернулся к моему единственно верному на тот момент «спутнику», который молча стоял и ждал дальнейших указаний. Его лицо едва различалось в ночной мгле. — Гарри, — прозвучало резко из моих уст. — Мне нужно ехать. Далеко. Он поднял голову. — Далеко, господин? Уже поздно, — возразил он. В его голосе звучали усталость и, возможно, легкое недовольство. — Дороги такие... — Ты поедешь, — перебил я его. — И ты поедешь туда, куда я укажу. Мне нужно далеко загород. Знаю, места там глухие… Кучер замолчал, явно обдумывая что-то. Я видел, как он прикидывал расстояние и сложность пути. — За четверную плату, — добавил я, и это стало решающим аргументом. — За четверную плату, Гарри. И молчание. Глаза его блеснули жадностью, которая быстро сменилась на принятие. Он кивнул. — Хорошо, господин. Укажите дорогу? Лошадь тронулась с места. Мы ехали по извилистым ухабистым дорогам, которые кучер, казалось, знал наизусть. Я не стал уточнять куда именно мы направляемся, ведь раскрывать местоположение того дома было бы слишком опасно. Для меня. Никто не должен знать, что я собираюсь сотворить. Я лишь дал примерное нахождение, где, как я знал, находился уединенная заброшенная усадьба. Вокруг нас сгущались леса, деревья казались невидимыми на фоне черного неба. Небольшие холмы сменяли друг друга, как только мы оказались на полпути до обозначенной точки. Я смотрел в окно и чувствовал, как покой, которого я искал, уступает место предвкушению. Наконец, когда ночь стала совсем темной, Гарри остановил лошадь. — Здесь, господин, — сказал он. — Дальше, говорят, дорога совсем плохая. Болота. Он не сказал, что здесь неподалеку есть здание, но я понял, что мы на месте. Я вылез из кареты, чувствуя, как влажный ветер обдувает мое лицо. — Да, здесь я выйду, — я остановился, мой взгляд упал на две тусклые масляные лампы по бокам экипажа, которые желтовато освещали лишь небольшой участок дороги перед нами. — Но мне нужна одна из твоих ламп. Дай мне ее. Кучер, слегка удивленный, но послушный, отцепил одну из них. Я взял, и ее тепло уже согревала кончики моих пальцев. Этого было достаточно, чтобы развести неплохой пожар. — Поезжай обратно, — приказом выдал я. — Я не вернусь сегодня. И помни — молчание. Вот, за что я тебе плачу. — Да, господин, — он уже начал разворачивать карету. — Осторожнее там! — крикнул он мне в спину. — Не мое право вас судить, но вы должны вернуться! Иначе будут проблемы! Не ответив, я сделал шаг вперед в глубь леса, покрепче сжимая лампу в руке. Не знаю, что мной тогда двигало — чистый инстинкт, жажда разрушения или некая иная, более темная сила, завладевшая мной, — но я был в ярости. Это было первобытное чувство ненависти. Я шел по тернистой, едва заметной тропинке. На небосводе мелькали молнии, и где-то вдалеке громыхал гром. Вместо снега сегодня впервые пошел чистый дождь. Ветви деревьев хлыстали меня по лицу, задев мою щеку. Из тонкого пореза выступила кровь, но я не обращал на это внимания. Когда наконец в просвете между густыми кронами деревьев показалась его крыша — темная, угловатая, как клык в ночи, — я бросился вперед. Скорость, которую я развил, была неестественной, почти животной. Подбежав к дому, я уже не ощущал холода. Только жар, сочившийся изнутри. Я толкнул дверь силой. Она поддалась с протяжным болезненным тоном, словно жалуясь на внезапное вторжение. Внутри, в мрачном одиночестве и темноте, я почувствовал страх, пробирающийся по грудной клетке. Ветер, проникавший сквозь старые половицы и щели в окнах, издавал пугающий низкий гул. Каждый скрип, каждый шорох, что я слышал — заставляли меня напрягаться, как будто в доме был кто-то еще. Я подошел к напольной двери, которая вела в подвал. Там я и хотел разжечь костер, который поглотит усадьбу и все, что в ней находится. С рыком я толкнул ее, и она открылась с таким же душераздирающим скрипом, как и входная. Никто давно к ней не прикасался. Вниз вели деревянные ступени, уходящие в кромешную тьму, пропитанную запахом сырости, земли и чего-то еще кисловатого, чего я не мог определить, но что вызывало отвращение. Я спустился, держа фонарь так, чтобы он освещал каждый мой шаг. В подвале было темнее, чем наверху. Пыль толстым слоем покрывала все, что там хранилось: старые бочки, какие-то забытые инструменты, обломки мебели. Еще я обнаружил некий алтарь, столик, покрытый белой чистой скатертью, на которой лежал кинжал с рубином на рукоятке… тот самый, который был в той коробке. Неужели Себастьян взял его у меня, когда я этого не заметил. Я сморщился от злобы. Мои пальцы, дрожащие от напряжения, потянулись к лампе, чтобы разбить ее и выпустить на волю керосин. Я уже почти поднял ее, готовый обрушить на скатерть… — Что ты делаешь? — прозвучал спокойный голос из тени. Вздрогнув, я замер. Лампа все еще была у меня в руке. Сердце, казалось, пропустило удар. Я медленно, очень медленно повернул голову на зов. В полумраке, на верхней ступеньке лестницы, стоял Себастьян. Его силуэт был очерчен слабым светом свечи, которую он удерживал в руках на подсвечнике. Он не выглядел удивленным. Он выглядел… ожидающим. И в его глазах, блестевших в темноте, не было ни страха, ни гнева. Только какое-то мрачное, глубокое понимание. — Ты бы видел сейчас свое лицо, — с непринужденной улыбкой он начал спускался по лестнице. — Я знал, что ты будешь здесь, но не знал, что ты собираешься делать. Пришлось проследить и вовремя остановить тебя. — Стой на месте, иначе я все здесь подожгу! — крикнул я, поднимая лампу выше над головой, как будто угроза была реальнее, чем само пламя. — Ублюдок, о чем ты говорил с Августином!? Его спокойствие, его присутствие в этом проклятом подвале разрывало меня изнутри. Лицо Себастьяна, когда он приблизился, проигнорировав мою угрозу, исказилось гримасой: то ли жалость, то ли призрение. Он знал, что я ничего сделать не смогу. — Думаешь, я боюсь этих жалких угроз? — спросил он, подойдя вплотную. Его голос стал тише, но не менее пронзительным. — Ты не понимаешь, Сирил. Ты можешь злиться на меня, быть против меня, убить меня, но это ничего не изменит. Он сделал шаг ближе, пытаясь, как мне показалось, выхватить у меня лампу. — Не подходи! — рявкнул я, инстинктивно отступая назад, споткнувшись о неровный пол. — Что ты знаешь!? Что ты делал с Августином!? Скажи мне, или я все здесь к чертям подожгу! Его рука тянулась, и в этот момент, когда мое безумие достигло пика, а страх перед его спокойствием стал невыносим, я почувствовал, как мои пальцы, крепко державшие лампу, начали соскальзывать. Возможно, от напряжения, возможно, от внезапного прилива сил, а может, от его прикосновения, незамеченного мной, я споткнулся о торчащий из половицы гвоздь. Горящая лампа вылетела из моих рук. Я упал. Но прежде чем я успел почувствовать удар, яркий всполох пламени, который должен был стать концом всего, был схвачен. Себастьян, с поразительной скоростью, успел поймать лампу, прежде чем ее пламя и осколки коснулись древесины. Огонь, который я хотел использовать, как орудие разрушения, теперь плясал в его руке, освещая его лицо странным, жутким светом. Он аккуратно поставил ее на белую скатерть алтаря, недовольно опуская брови. С неожиданной для меня силой он подхватил меня. Он поднял меня с легкостью, прижал к алтарю и усадил на старый, пыльный стол, оказавшись со мной лицом к лицу. Я был сломлен, обессилен, превратился в жалкий обломок самого себя. Никогда прежде я не опускался так глубоко на самое дно. — Теперь, — начал он, и в его голосе появилась смесь усталости и раздражения. — Доволен ли ты ныне? Пойми, Сирил. То, что ты сейчас испытываешь — праведный гнев, но направленный не туда. Ты хочешь сжечь дом? Сжечь прошлое? Думаешь, это тебя очистит? Избавишься от меня? — Я лишь хочу… — Заткнись, — прервал он резко, поднимая ладонь. Его черные зрачки вцепились мне в душу. — Выслушай до конца. Ты всего лишь дитя, бросающий вызов буре. Убей меня — привлечешь закон. Восстань против ордена — останешься с пустыми руками. Они не остановятся. То, что происходит — предрешено. Все просто идет к тому моменту, как это произошло. Ты слышишь? Все вокруг — предатели с клеймом рока. Даже Августин… — губы Себастьяна искривились в горькой усмешке. — Вот сюрприз! Никакой святости, никакой ангельской безмятежности. Он — нищий, готовый отречься от Бога за сущие гроши. Ваши встречи были спланированы, ваши молитвы — пустой ритуал, — он говорил пугающе быстро, с нотами безумия, от которых по телу пробегала волна мурашек. Затем он прижал меня еще крепче. — Это было проверкой для тебя, проверка твоей готовности. И ты все равно выбрал меня! Все равно решил отвернуться от мирской жизни, от благочестия и набожности, которые никогда не были тебе по душе. Ты таким родился, Сирил. Ты родился падшим. И останешься падшим. Эта жизнь — не для тебя, и никогда не была твоей. — Блядь! Да мне плевать на отца и на все, что связано с его местью! — вскрикнул я, и этот крик, кажется, вырвался из самой глубины моего нутра. Мое отчаяние и воспаленный разум вырывались наружу, а спазм сдавливал гортань, не давая дышать. — Пусть сгниет в адском пламени, мне плевать! Мне на все плевать! Я просто устал... Устал от вечной лжи, от тебя, от всего, что поглотило мою жизнь с твоим появлением. Когда мы впервые встретились, я и представить не мог, что ты окажешься таким... Я не мог закончить. Слова застряли в горле, сменившись всхлипываниями, которые сотрясали мое тело. Слезы, которые я так долго сдерживал, хлынули тонкими дорожками, смешиваясь с грязью и потом на моем лице. Стыд прожигал сердце. — Таким… каким? — голос Себастьяна прозвучал тихо, почти трагично. Он не отвел взгляда, и его глаза, освещенные тусклым светом свечи, казались наполненными чем-то таким, чего я никогда в них не видел. — Таким… — я пытался продолжить, но слова не шли с языка. — Таким, как я? — он закончил за меня. — Обманщиком? Предателем? Или… тебя огорчает, что я забрал твою девственную чистоту? Он наклонился к моему покрасневшему лицу. Зажмурив глаза, я чувствовал его дыхание, смешанное с запахом масла от лампы и воска. — Я тоже, — продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, что заставило меня прислушаться. — Ты оказался намного лучше, чем я ожидал. Эти слова, произнесенные им так спокойно, так чистосердечно, ударили меня сильнее, чем любой крик или угроза. Они были неожиданными, они были… правдивыми. Слова, полные шокирующей правды и горького цинизма, как ни парадоксально, нашли отклик в моей душе. И в них таилось нечто, что начало медленно, очень медленно гасить пожар в моей душе, сменяя его растерянностью. И тогда, повинуясь внезапному, необъяснимому порыву, я обнял его. Крепко обнял, вложив в это объятие всю свою усталость, всю свою боль, все свое отчаяние. Себастьян на мгновение замер, а затем неуверенно, но все же прижал меня к себе в ответ. Он проводил своими ладонями по моей спине, словно убаюкивая. — Я хочу, чтобы ты ничего от меня не скрывал, — произнес я хриплым от усталости голосом. — Чтобы всегда говорил правду. — Клянусь тебе, это правда, — прошептал он в ответ, и в его голосе прозвучала нота, которую я никогда раньше не слышал, — искренность, смешанная с какой-то глубокой печалью. — И, мне жаль, что твое первое впечатление о близости сложилось не очень удачно. Ты злишься за это? Я отпрянул от него. Его слова, хоть и казались попыткой примирения, все еще жгли меня. — Да, — ответил я с недовольным видом. — Я по-прежнему ненавижу тебя. — Быть может, я исправлю это впечатление? — усмехнулся он, приближаясь к моим губам. — На самом деле все не так плохо. Я уже хотел замахнуться на него, что-то крикнуть, выплеснуть всю ту горечь, которую он так умело во мне вызывал каждый раз… И вдруг послышались скрипучие шаги на лестнице. Отчетливый стук каблуков, становившийся все громче с каждой секундой, разнесся по дому, заглушая даже ветер и шуршание крыс. Все вокруг будто замерло. Этот звук был чужим, резким и совершенно не вписывался в мрачную атмосферу подвала. И тут, словно призрак, появилась она. Щелчок курка прозвучал громче раската грома. Сгорающая свеча осветила силуэт Элизабет Мидфорд в проеме: она промокшая до ниток с растрепанными волосами и грязью на подоле, ее лицо было белее извести, а ее глаза… боже, это были глаза сумасшедшей. Она стояла, опираясь на стену, и тяжело дышала, сжимая в дрожащих руках пистолет брата. «Ланкастер» — мелькнуло в голове. Сиэль часто хвастался им за завтраком. Себастьян, который только что пытался достучаться до меня, замолчал. Мы оба, словно по негласному сигналу, резко отпрянули друг от друга. За спиной — стена. Бежать от разъяренной леди с оружием некуда. — Ах, у нас гости, — нарушил напряженную тишину он, и его фирменная улыбка в сложившейся ситуации казалась еще более издевательской. Михаэлис демонстративно поднял руки. — И леди Мидфорд почтила нас своим присутствием в этот вечер. Сегодня все хотят праздника! Не удивлюсь, если и Винсент вдруг спустится сюда! — Я все знаю, — прошептала Элизабет. Ее голос звучал глухо, словно доносился из-под земли. Ее бегающий взгляд, полный ужаса и отвращения, устремился на меня, а затем скользнул к Себастьяну. — Вы оба… развратные содомиты, монстры! Я тяжело сглотнул слюну, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику. Земля уходила из-под ног. В прямом и переносном смысле. Неожиданность ее появления, пистолет в ее руке, обвинения, которые она выдвинула нам с Себастьяном, — все это обрушилось на меня лавиной. Я почувствовал, как пальцы ног перестают ощущать пол, как тело становится невесомым, а затем — тяжелым, словно свинец. Случилось то, что я видел в своих кошмарах, только наяву. — Как… Как ты здесь оказалась… — нервничая, дрожащими губами выдавил я. — Как я здесь оказалась? — ее речь сорвалась на визг. — А где мне еще быть, Сирил, когда ты испортил мне жизнь! «За мной был хвост», — подумал я, когда ее обвинения, направленные на меня, ударили в точку. Она сделала маленький, осторожный шаг, все еще крепко сжимая пистолет, направленный на нас. — Я слышала, как вы только что переговаривались! — прошипела она, и ее пальцы, сжимавшие рукоять, побелели. — Я видела. И ты думал, я не узнаю? Думал, я настолько наивна? Ты… ты осквернил мою честь, грязный педераст. Использовал меня, как вещь, как потаскуху! Вдруг во мне что-то щелкнуло. Я опустил плечи, словно признавая поражение, и склонил голову. Правда вылезла наружу, как просочившийся гной сквозь бинт. Такой была эта правда: унизительная, мерзкая, смердящая. Смешок, который сначала был тихим, но быстро набирал силу, становясь все более нервным и истеричным. — Милая, глупая девочка, — сказал я, когда в моем голосе звучала лишь насмешка. — И как теперь разберешь тут? Как же ты оправдываешь свою настоящую любовь к Сиэлю, раз уж не могла отличить меня от своего жениха? Я поднял голову, и наши взгляды встретились. Я знал, что в моих хищных глазах больше нет мнимости, только принятие и адреналин, заполонивший каждую клеточку тела. Я увидел, как ее лицо исказилось от гнева и растерянности, когда я сделал пару медленных шагов навстречу. А Себастьян, стоявший рядом, казалось, наблюдал за всем этим с каким-то отстраненным интересом, словно выжидая мои дальнейшие действия. Он даже сделал шаг назад, предоставляя мне и ей поле для этой разыгравшейся семейной драме. — Да как ты смеешь, подонок! — рявкнула леди. — Успокойтесь, дитя, — вставил мужчина. — Вы навредите ребенку. Это словно разряд молнии пронзило меня. Я догадывался, но боялся, что это может произойти на самом деле. И это произошло по неведомому закону. Я опустил взгляд на ее живот, неестественно туго затянутым корсетом, и ощутил, как меня выворачивает наизнанку. Осознание того, что в ней зарождается жизнь, моя жизнь, жизнь, которую я, монстр, создал, сковало меня. Ее палец дрожал на спусковом крючке. Капли дождя, застывшие в ее ресницах, отсвечивали в пламени лампы как крохотные кинжалы. — Его ребенку! — она направила ствол на меня. Было заметно, как ей приходилось с трудом удерживать прицел старого пистолета. — Письмо уже у Сиэля… письмо о том, чей ублюдок у меня в животе, и чем вы здесь промышляете! И когда он прочтет его, вы — трупы! А сейчас, вы оба, — говорила она с нервной отдышкой. — Поедите за мной прямиком к Скотленд-Ярду! Сатанисты! — Мы никуда не поедем, — возразил я, чувствуя, как жаром покрывается лоб. — Ты совершила огромную ошибку, приехав сюда в одиночку. Что именно ты знаешь? Грохот выстрела оглушил нас, а смертоносная пуля, рикошетя от каменной стены, высекла сноп искр в сантиметре от Себастьяна. «Сука!» — рыкнул он нечеловеческим голосом, пригнувшись. Второй выстрел — и стеклянная ампула с чем-то темным разбилась у моих ног. Это заставило на мгновение остолбенеть на месте. — Следующая — в ваши гнилые души! Вы идете со мной, живо! Я медленно оглянулся на Себастьяна. Его взгляд — ледяной и бездонный — встретился с моим. Почти незаметный кивок в знак согласия. «Играем по ее правилам», — читалось на нем. Она явно не желала вдаваться в детали, и, право, было неясно, не пытается ли она загнать нас в ловушку мухлежом. Но отчетливо помню, как сейчас, эти безумные мгновения: как последовали за ней и сдались, точно псы на поводках. Холод дула уперся мне между лопаток. Точно так же — резко, без предупреждения — когда стражник тыкает мушкетом в спину заложника, ведя его в камеру. В голове каша. — Шагайте, — голос Элизабет тверд, но руки дрожали. — К выходу. Медленно. Себастьян шел спереди, насвистывая марш свадебной церемонии, которая играла на репетициях. Его каблуки отстукивали ритм, как часы на эшафоте. Тук. Тук. Тук. — Не делай глупостей, — прошипел я, чувствуя, как тело бьется в судорогах. — Мы все объясним... — Заткнись, ублюдок! — ствол врезался в ребро. Лестница наверх, лестница, ведущая к смертному приговору. Тринадцать ступеней. Я считал: «Одна — Сиэль никогда не простит», «Две — мать умрет от позора», «Три — я больше никогда не увижу Себастьяна». На седьмой ступени дыхание сперло. Я отчетливо видел, как меня, идущего в кандалах, бросают в маленькую, каменную темницу без окон и дверей. Тюрьма. Слово пахло ржавыми цепями. Там, где: бьют дубинками за взгляд, ломают пальцы за молитву, хлеб пахнет крысиной мочой. И там, где не будет Его рядом. Разум бунтовал, но тело покорно повиновалось, ноги шагали, как покойники на казнь. Шаг двенадцатый. Себастьян обернулся и уголок его губ дрогнул в намеке на улыбку: «Решайся», — скрывалось в его немом голосе. На что? Мы вышли в коридор. Я сверлил взглядом затылок Михаэлиса в надежде, что тот что-нибудь сделает. Но ничего не происходило, а до выхода оставалось всего двадцать пять шагов. Ноги замерли сами собой. Не от страха, а от озарения. Я не мог представить себя на каторге. — Ты оглох?! Шагай! Потребовалась всего одна секунда. Секунда, чтобы сломить жизнь. Я импульсивно рванул вбок, не помня себя, вцепившись ей в волосы. Запах лавандового масла ударил в ноздри — тот самый, что остался на моих устах после «той ночи». Мои руки вцепились в ее тонкие запястья, выкручивая «Ланкастер» из побелевших пальцев. Мы вдруг рухнули на пол, перемешавшись в клубке мокрых юбок и борьбы за выживание. — Отдай! — ее крик превратился в животный рев. — Предатель! Насильник! Ее ноготь полоснул меня по губе, оставив солоноватый след крови. Я лишь крепче вцепился в ствол, чувствуя, как она бьется подо мной, а острый каблук впивается в голень, вызывая новую волну боли. Ее суставы с громким хрустом прокручивались в моих ладонях. В тот миг, когда металл начал выскальзывать с ее хватки, колено Элизабет ударило меня под ребра. Воздух вырвался из легких свистом. И тогда случилось это. Мой палец — нет, ее палец, все еще цеплявшись за курок — дернулся в судороге. Первый выстрел в потолок. Штукатурка посыпалась снегом. Второй в живот. Третий. Бам! Бам! Бам! Я слышал, как ломались ребра под силой пуль, пробивая плоть и органы. Гробовая тишина. Она застыла, широко распахнув веки. Ее глаза округлились не от боли, а от детского удивления — словно ребенок, не верящий, что мать способна ударить. Руки разжались, и пистолет с глухим стуком упал на деревянные гнилые половицы. Медленно-медленно она скользнула по моему телу, оставляя на моей рубахе два алеющих пятна — точь-в-точь те, что когда-то остались на простынях, когда Себастьян лишил меня чести. «Нет...», — выдохнул я, прижимая ладони к дырам. Теплая кровь сочилась сквозь пальцы, упрямая, неостановимая. Ее губы шевельнулись беззвучно, а из гортани вырывалось предсмертное кряхтение: «Твой отец… тоже…». Она пыталась что-то сказать напоследок перед тем, как ее глаза остекленели, погаснув навсегда. Рука, отчаянно прижимающая место ранения, безвольно скатилась на пол. Я начал трясти ее плечи, но голова болталась, как у тряпичной куклы. Где-то за спиной раздался хлопок — это Себастьян, сложив ладони, начал ритмично аплодировать. Все это время он ожидающе наблюдал, как я борюсь за нашу свободу. — Браво! — его голос резанул слух. — Ты произошел самого себя! — залился он издевательским смехом, пока тот не превратился в рвотные спазмы. — Не рассчитывал увидеть столь… поэтичную развязку. Ты убил ее, Сирил? Звуки поплыли — голос Себастьяна превратился в жужжание осы, лужа крови на полу растеклась по кругу. Окровавленными ладонями я умыл лицо. На миг мир пропал — остались только эти два опечатка на веках. Звон в ушах заглушил насмехающегося мужчину на фоне, а мои зрачки помутнели и расфокусировались, придаваясь видению: Элизабет, в свадебном платье, но вместо живота — дыра; Августин, читающий молитву над маленьким гробом, с забитым ртом навозом; сам себя, целующего разлагающийся труп в губы; Деву Марию, с оплакивающим ликом целует Христа… Осознание произошедшего пришло не сразу. Я невнятно бормотал, тыкая пальцем в ее живот. Там что-то шевельнулось. Или мне приснилось в моем возбужденном рассудке. В уголке зрения мелькнуло движение — Себастьян подбирал пистолет платком, как поднимают уличный мусор. В кромешной тьме поместья, завыл ветер и тяжелые капли дождя отбивали последний ритм. Или это плакал мой нерожденный ребенок. А вокруг пахло порохом, кровью и дорогим табаком Себастьяна — аромат, который я буду помнить до гроба. — Что мы натворили… — прохрипел я, сквозь туман. — Мы? — улыбнулся он. — Ты. Ты убил ее. Он безжалостно перевернул труп ногой. Присев рядом, Себастьян задумчиво повертел обручальное кольцо на еще теплых пальцах Элизабет — Вот, — он протянул мне кольцо, словно предлагая трофей. — Держи на память. — Отвали! — я с силой отмахнул его руку. Себастьян хитро усмехнулся. — Два в живот… идеально, — он достал платок и бережно протер мои щеки. — Не хмурься, она умерла быстро. Другого выхода не было. — А как же письмо…? — потрясенно вспомнил я. — Она говорила про письмо… — Мы не знаем, существует ли оно на самом деле, и дошло ли до Сиэля, — спокойно ответил он. — Возможно, отправила с кучером или солгала, чтобы напугать. Придумаем что-нибудь. А пока нам нужно избавиться от тела. — Дай мне сигарету, — безжизненно попросил я. Вспышка спички на долю секунды осветила ее неподвижное лицо, бледное, застывшее в предсмертной агонии. Я затянулся, дрожа от волнения. Едкий дым проник в легкие, и тут же у меня скрутило желудок. Меня вырвало остатками ужина прямо на ее бедра. Михаэлис подобрал из подвала кинжал и, вернувшись, с небрежностью разорвал ее платья, обнажая окровавленный, синеватый живот. «Шелк гниет медленно, сожжем», — указал он, раздев труп полностью. Я сидел рядом, не вставая с холодного пола, и молчаливо наблюдал. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Слишком много. Но Себастьян не дал мне расслабиться, а лишь передал лопату в руки. В каком-то беспамятстве мы долго брели под нескончаемым ливнем, пробираясь сквозь болота и леса, волоча за собой тело Элизабет Мидфорд, туго укутанное в белую скатерть. Я только следовал его указаниям и молчал. Мы механически рыли яму под старым дубом, чьи корни напоминали скрюченные пальцы. Пласт земли с травой отлетел в сторону. Лопаты бились о переплетение корней, цеплялись за железо, высекая искры. Земля сырая, выкапывать было тяжело, но мы не останавливались. «Копать глубже!», — инструктировал он, будто учил играть в крикет. Я думал о том, как легко исчезает человек. Настолько легко, что даже такое прочное, символичное кольцо — обручальное кольцо, которое должно было навеки соединить двух людей, — оказалось ничтожным перед этой черной бездонной ямой, которую мы вырыли за час до рассвета. Еще недавно я бы никогда не поверил, что человек, с которым я вырос, погибнет от моей руки и сгниет в подобном месте. Сейчас же эта страшная реальность давила на меня, вновь вызывая рвотные рефлексы. Себастьян взял труп за лодыжки, я — за голову. Мертвая тяжесть ее тела была отвратительной. Мы скатили его в яму, и оно ударилось с глухим стуком. Он кинул в захоронение горсть монет со словами: «Для помощника Харона, пусть пропустит ее без очереди». Как цинично. Дальше мы засыпали могилу, стараясь придать вид нетронутого участка. Без прощания, без отпевания, как подобает. Нам просто несказанно повезло. Закопать тело в этой зловонной болотной топи, под непрекращающимся ливнем, да еще и на такую глубину — восемь футов и два дюйма — это почти гарантия того, что его никто никогда не найдет. Так сказал Себастьян. — Нужно убрать все улики, любые мелкие частицы внутри дома, — устало выдохнул он. — Все, что указывает на наше прибывание здесь. — Разве кто-то станет искать в такой глуши? — Станут. И когда-то это точно произойдет по инициативе Винсента. Изможденные, покрытые грязью и потом, промокшие, мы бессильно вернулись в усадьбу. Огонь в камине, разведенный нами, тускло освещал наши бессильные лица. Решив, что нам ненадолго стоит прилечь отдохнуть, мы рухнули в кресла. — Ну, — Себастьян первым нарушил тягостное молчание. — И как ощущения от первого убийства? — Паршиво… — хрипло сказал я и прикрыл веки. — Это произошло всего пару часов назад, а чувство, будто во сне. Все еще вижу ее потухшие зрачки, слышу последний вздох, и тот хруст ломающихся изнутри костей. Я просто не могу в это поверить… Себастьян разлил остатки бренди, что оставались с прошлого раза. — Пей, уйми тремор, — он протянул мне стакан. — Нам все равно нужно утилизировать эти бутылки. Я сморщился от вкуса крепкого алкоголя на кончике языка, но все же опустошил стакан залпом. — Знаю твои чувства, но смирись с этим, — продолжал он. — И все же, я тебя не оставил, как и обещал. Я — твой единственный верный спутник. Мы закончили наше преступление только к десяти часам утра. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна усадьбы, освещая сцену нашей ночной работы. Любые пятна крови, даже самые незначительные — оставались главной проблемой. Себастьян раздобыл тряпки, и мы приготовили раствор из уксуса и воды. Я тщательно оттирал пол, стены, любые поверхности, где могли оставаться наши следы. Особенно внимательно рассматривал щели между половицами, углы, стыки. Пистолет, который был оружием убийства, Себастьян скрупулезно очистил. Он разобрал его, протер каждую деталь раствором, затем завернул в плотную ткань. Все, что нельзя было сжечь — столовые приборы, чайные сервизы, пустые бутылки алкоголя, все, что было причастно к нашей прошлой жизни здесь — он уложил в тяжелый чемодан. Все, что имело свойство гореть — сжигалось в камине. Тряпки, газеты, какие-то бумаги, остатки ее голубого, нет, алого платья мы бросили в пламя. Остальное же Михаэлис надежно запаковал и выбросил в болото, удостоверясь, что улики погрязли там навсегда. Но мы по-прежнему оставались в грязных, окровавленных одеждах. И тогда Себастьян предложил: «Поедем сначала ко мне. Отмоемся, погреемся, переоденемся. Нельзя тебе в таком виде заявляться у всех на виду». Я без колебаний согласился. Мы вышли из Каинового дома, стараясь не оставлять лишних следов. Закрыли двери, проверили окна. Пусть усадьба и была приведена в подозрительный порядок, но теперь в ней не осталось ничего, что бы напрямую указывало на наше пребывание. Мы вышли на дорогу, и вскоре поймали утренний экипаж. Кучер подозрительно окинул нас долгим, изучающим взглядом, оценивая наш небрежный вид, но Михаэлис, отделавшись шуткой, щедро заплатил. В городе мы сделали остановку: мне нужен был новый костюм, у Себастьяна бы не нашлось ничего подходящего для меня по размеру. А я все еще терзался мыслями о том письме, которое упоминала Элизабет, больше не думая ни о чем. Возможно, едва я ступлю на порог поместья, меня уже будет ждать Скотленд-Ярд. Наденут наручники, отправят на суд, а затем — на вечную каторгу. Как только экипаж остановился у владений Михаэлиса, нас встретило несколько слуг. Их лица, казалось, застыли в немом шоке, когда они увидели нас — двоих мужчин, словно выходцев из преисподней. Себастьян, не обращая внимания на их реакцию, отдал распоряжение: — Приготовьте ванну как можно скорее. Слуги тут же бросились выполнять приказ. Он провел меня за руку мимо них, и они расступались, как перепуганные птицы. Я чувствовал их взгляды на себе, полны осуждения и любопытства. Когда ванна была наполнена, Себастьян жестом отпустил слуг, оставив нас наедине. Сбросив с себя одежду первым, он вошел в воду. Я смущенно последовал его примеру. Вода была горячей, почти обжигающей, но она казалась благословением после всего, что произошло. Мы оказались в тесноте — наши колени утыкались друг в друга под водой, создавая неловкую близость, но места, к счастью, хватало. Я опустил глаза, сосредоточившись на том, как пузырьки пара поднимаются с поверхности, стараясь не встречаться с ним взглядом. Себастьян коснулся моей руки и слегка сжал ее, переплетая наши пальцы. Он смотрел будто сквозь, о чем-то долго размышляя, а затем прищурился. — Сирил, впереди еще многое ждет, — мягко произнес он. — Ты ведь понимаешь? Мало того, что мы замели следы. Будут расспросы, поиски, и ты не должен проговориться. Сделай все, что сможешь, и я тоже сделаю все возможное. Я буду рядом, чтобы ни случилось. Теперь мы связаны еще крепче. Капли стекали по его обнаженным плечам. Мокрый, с прядями волос, прилипшими к лбу, он казался одновременно властителем и единственным, кто понимал меня. И вдруг, вопреки здравому смыслу, я почувствовал, как кровь приливает не только к лицу, но и ниже. Я почувствовал это — острое, неопределимое желание. Оттолкнувшись от бортика ванны, я притянул его к себе и глубоко впился в тонкие губы. — Я не подведу. Никогда, — выдохнул я, когда наши уста отстранились. Себастьян кивнул и облил кувшином с водой мои волосы. В поместье я вернулся к вечеру, в состоянии нервного возбуждения и глубокого потрясения. Окровавленные вещи я оставил у Себастьяна — тот пообещал от них избавиться. Мое долгое отсутствие замяли, благо, первой я встретил лишь Салливан, которая смогла прикрыть меня перед семьей. — Почта… письма, не приходили? — вдруг вспомнив, взбудораженно спросил я, снимая пальто — единственное, что оставалось перепачкавшимся. — Любые. — Привозили, да, — ответила она удивленно, но тут же добавила, заметив мою нервозность: — Я видела, как Сиэль раздавал общую почту — только что! И забрал одно письмо себе. — Черт! Где он?! — мои глаза расширились от паники. — В гостиной… — растерянно указала она, уже провожая меня взглядом. Я сорвался. Влетев в зал, сердце колотилось в груди так, что казалось, пробьет насквозь. Первое, что я увидел — затылок брата, склонившийся над распечатанным письмом. На конверте — фамильный герб Мидфордов, наложенный голубым сургучом, и этот знакомый, витиеватый почерк Элизабет. Все же не лгала. Я замер, видя, как его пальцы перебирают бумагу, как свет от камина падает на его сосредоточенное лицо. — Сиэль! — мой голос сорвался, прозвучав как болезненный хрип. Он медленно повернулся, подняв голову. Его обычно спокойные глаза расширились от удивления, затем в них мелькнула настороженность, когда он увидел меня — бледного, растрепанного, с этим диким блеском в глазах. — Брат, подойди сюда, — позвал он, и в его голосе звучало беспокойство. — Ты как раз вовремя. Здесь что-то… странное.
