Акт VI. Я был рожден.
13 декабря 2025 г., 00:34
«Ты – мой демон и мой дар. Я тебя боюсь, но не могу забыть. И не хочу.»
Белые простыни сбились в беспорядочные складки. Сигаретный пепел падал на них легкими, почти невесомыми хлопьями, оставляя серые узоры Обернутый в шелковый халат, Себастьян сделал новую затяжку, а движения его пальцев были нарочито размеренными, будто он совершал священнодействие. Откинувшись на подушки, он уставился в потолочную роспись, а я, затаив дыхание, следил за ним. Этот груз молчаливого ожидания давил на грудную клетку, превращаясь в тягучий свинец. Минуты тянулись, отмеряемые лишь мерцающим кончиком его сигареты.
— Знаешь, года три назад, перед приездом в Лондон, — вдруг начал он, нарушая тишину. — Я поселился в каком-то завядшем трактире Берлина. Тогда я еще не думал, что вернусь и окажусь рядом с тобой.
Он кинул окурок в пепельницу. Вынув из портсигар другую сигарету, он вновь закурил и продолжил:
— Я лежал, как сейчас, разглядывая уродливые полосатые обои. За окном разыгралась гроза, а на тумбе лежал заряженный револьвер и недопитые виски. Во мне не было жизни, не было цели, я потерялся и хотел покончить с этим. Но потом… — он повернулся ко мне, пристально рассматривая мое лицо, словно подбирая нужные слова, которые давались ему с трудом. — Я вдруг осознал, где должен быть. Я всегда помнил про тебя, но во мне не было никакой надежды, что ты вырастишь именно таким мальчиком. Таким прекрасным. Ты мог быть как Сиэль или ему подобным, но, Сирил, ты лучше всех, кого я знал. У меня появилась цель – увидеть тебя, узнать тебя. Но долгое время я был вынужден наблюдать за тобой со стороны, как ты растешь и чем занимаешься. Я попросту не мог заявиться к Винсенту, к тебе, время было неподходящим.
— Как ты следил за мной все это время? — тихо произнес я с возмущением.
— Скажем, мне помогали со стороны, — он провел глазами по комнате и усмехнулся. — Я знал твое расписание, знал, когда ты отъезжаешь в город или выходишь на прогулку. Я встретил тебя, когда тебе было пятнадцать, но ты этого не заметил. Если помнишь, то в том возрасте на главной улице ты столкнулся плечом с мужчиной в черном плаще и большим чемоданом – это был я.
— Не помню… — ответил я, пытаясь сыскать забытое воспоминание. – Там всегда очень людно.
— А я помню все. Я всегда знал, с кем ты общаешься и что, скажем, покупаешь. Тогда я понял, что ты отличаешься от всех остальных и ты такой, как я и думал, — улыбнувшись, сказал он и перевернулся на бок в мою сторону, подперев голову рукой. — Иногда мне приходилось заходить после тебя в те книжные и спрашивать у продавца: «Какую книгу взял тот юноша?». Твои вкусы всегда отличались от большинства. Однажды я очень удивился, когда среди остальных твоих специфичных выборов, ты купил поваренную книгу. Кстати, для чего она была нужна?
— Я… — на щеках слегка всплыл румянец. — Мне тогда нравилось экспериментировать, и я вдруг стал увлекаться готовкой. Хотелось создать что-то своими руками.
— И как, получалось?
— Честно сказать, не очень, — смутившись, я отвел взгляд.
Легкая усмешка скользнула по его губам, когда пальцы коснулись моих волос. Мимолетная ласка, похожая на прощание. Поднявшись с постели, он кивком указал на дверь: мне пора было возвращаться домой. Тогда мне показалось, что это было минутным настроением, приступом меланхолии из-за его признания. Теперь же, перебирая осколки памяти, я вижу: в тот вечер он обнажил передо мной себя. Тихий разговор после ванны, где вода еще хранила следы нашей страсти, заставил по-настоящему увидеть его нагим.
Сейчас же я стою перед братом, что пытается разобрать письмо Элизабет, которое разрушит и мою жизнь тоже.
— Сирил, подойди сюда, — озадаченно позвал Сиэль. — Ты вовремя. Здесь что-то очень странное…
С трудом переводя дыхание, я двинулся к нему. Руки дрожали, в голове гудело от переизбытка чувств. Он протянул мне письмо, и я замер, затаив дыхание, готовясь к худшему.
Божественные замыслы неисповедимы. Нет, дьявольские. Точно. Сам Дьявол был на моей стороне.
То письмо, отправленное Элизабет во время жуткого ливня, почти что полностью размыло! В груди поднялась волна, такая сильная, что я почувствовал, как уголки моих губ дрогнули в улыбке, а смех готов был вырваться наружу, но сдержался. Наверное, я никогда не был так счастлив, как в тот момент. Чернила размылись пятнами, превратив роковое послание в каракули, и разобрать, что там было написано – нереально. Сиэль пытался уловить слова, вглядываясь в обрывки текста в поисках той правды, которая должна была обрушиться на нас. Но перед его глазами мелькали лишь чернильные бессмысленные разводы.
Этот дождь. Эта оплошность кучера. Эта случайность… Да, это было спасением. Спасением, о котором я и мечтать не смел.
— Не разобрать ничего, видишь? — выдохнул он, выхватывая письмо из моих ослабевших пальцев. — Ладно, потом разберусь. А ты чего хотел? Где ты был?
Я резко поднял голову и лихорадочно оглядел комнату. Взгляд зацепился за шахматную доску на стеллаже.
— Наверняка просто любовное письмо, — нервно рассмеявшись, я подошел к стеллажу и взял пыльную доску в руки. Перевести тему, срочно. – Во мне проснулось неимоверное желание сыграть с тобой. Партейку, чисто для разминки. Ты не против?
— Ого, не ожидал от тебя такого, — воодушевленно согласился Сиэль. – Ну, только сильно не расстраивайся, если проиграешь.
Я старался не показывать, как сильно дрожат мои руки от терзающего возбуждения, когда я расставлял фигуры. Я все еще был на пределе.
Белые – мои. Мы сели друг напротив друга, и я сделал первый ход: e4. Классический ход. Открыл центр, дал свободу ферзю и слону. Я не стремился к победе, мне нужно было лишь оттянуть время и поддерживать выдуманный предлог. Поле боя на шахматной доске казалось мне сейчас гораздо более реальным, осязаемым, напоминало нашу вечную братскую борьбу. И я побеждал.
Дальше Сиэль начал делать ходы, каждый из которых казался мне таким же предсказуемым и, признаюсь, глупым, как и предыдущие. Я особо не напрягался и часто витал в облаках. Мои мысли были где-то далеко, но рука действовала сама, следуя заученным шаблонам.
— Салливан и правда на тебя хорошо влияет, — бросил Сиэль. — Не то, что этот господин Михаэлис.
— Не говори о нем в так, — перебил я его, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Вообще не произноси его имени. Он никак на меня не влияет.
Я не заметил, как моя бурная реакция вызвала удивление на лице Сиэля. Мне необходимо было сосредоточиться, ведь теперь каждый мой шаг, каждый жест и каждое слово могли привести к провалу и действовать против меня. Это было похоже на шахматную партию, которую мы сейчас вели, но победа означала жизнь, а поражение – смерть. Самую настоящую смерть.
— Что ты нашел в этом господине? — его слон сбивает мою пешку. — Не находишь вашу «дружбу» несколько странной? Он намного лет старше тебя. Как если бы я, например, тесно дружил с бароном Кельвином или с Дитрихом. Отец не очень-то одобряет такое, ты знаешь.
Я смотрю на клетку, где только что стояла моя пешка. Это было доказательство того, что я теряю контроль. Взял свою фигуру – коня – и поставил его на поле, куда только что вступил его слон.
— Мне незачем одобрение отца, — я поднял пронзительный взгляд. — Что хорошего отец дал мне? Затмил мое имя, посвятив все свое время тебе, потому что я второй сын. Ему не было выгодно возиться со мной, когда мне так нужна была его отцовская поддержка, которую я мог получить лишь издалека. Он заставил меня жениться на той, которую я не выбирал. Он отправляет меня на принудительное лечение к тому докторишке, который скорее калечит меня, чем лечит просто потому, что отец так указал. Его замысел – подавить меня, чтобы я ничем не выделялся, как в детстве. Так чем же плоха моя дружба с Себастьяном? Тем, что этот человек многому меня учит и раскрывает мои сильные стороны? Так должен был поступать отец. Себастьян заменяет мне его.
Сиэль молчал, его взгляд скользнул по доске, затем вернулся ко мне.
— И это все из-за ревности? Не думал, что правда кроется в этом, — он тяжко выдохнул и облокотился об спинку стула, отодвигая от себя доску. — Никогда не замечал, как тебя это все гложет, как тебе недостаточно его внимания.
— Не замечал разве, что меня практически вырастила мать? — я с трудом сдерживал дрожь в голосе. — Я всегда находился рядом с ней или в одиночестве. Изредка играл с Салли, когда она приезжала погостить. Его в моей жизни не было. Я будто рос без отца. А сейчас что он делает? Внезапно взялся за воспитание? Нет, он просто, осознав свою ошибку, пытается все исправить, но делает это садистическим путем. Только исправлять все уже поздно.
— Давай закончим на этом… — Сиэль поднялся. — Мне нужно отдохнуть, завтра рано утром занятия по фехтованию.
Он небрежно скомкал неразборчивое письмо и вложил к себе в карман. Я проследил за его движением, чувствуя, как напряжение, хоть и немного, отпускает. Я кивнул, не в силах произнести больше ни слова. Партия, как и этот разговор, была прервана. Как оказалось после – этот момент, эта тихая капитуляция перед невозможностью продолжать, стал одним из самых ценных в моих воспоминаниях. Он остался там, выжженный на внутренней стороне век, как последняя, пусть и недоведенная до конца, партия в шахматы вместе с братом. Больше их никогда не будет.
⊹──⊱✠⊰──⊹
Началось все быстро, как пуля, убившая Элизабет. Уже следующим утром поместье Фантомхайв кишело людьми, чьи лица перестали быть мне родными. Фрэнсис – матушка бедной Лиззи – устроила настоящий переполох, когда ее дочь не вернулась тем вечером домой. Она, обезумевшая, забывшая о любых приличиях, ворвалась за порог наших владений, подняв на ноги всех – от хозяев до последних слуг. Обезумевшая, забывшая про любые манеры, отчаянная женщина, желающая узнать, где ее дочь. И когда она не застала ее и у нас – вот тогда начался сущий кошмар. Маркиз Алексис, со своей неизменной маской спокойствия, однако с едва уловимой тревогой в голосе, собрал всех в нашей общей гостиной, включая меня. Воздух здесь был наэлектризован, плотный от невысказанных вопросов и зарождающегося страха. Меня подняли сразу, я даже не успел привести себя в надлежащий вид и спустился в одних брюках и рубашке, с растрепанными волосами. И даже в таком виде, привычная педантичность Фрэнсис, обычно цепляющаяся за каждую мелочь во внешности, никак не коснулась меня. Ее сейчас целиком поглощало беспокойство, затмевая все остальное – даже мой столь небрежный вид. Я прижался к шершавым обоям, растворяясь в полумраке между камином и портьерой, пока остальные располагались на бархатных диванах. Сиэль застыл в трех шагах от общего круга, его челюсть напряженно двигалась, будто он пережевывал невысказанные вопросы. Взгляд скользил по собравшимся беспорядочно. Всего сутки назад он сжимал в пальцах тот злополучный конверт – смятый лист с тревожными строчками от невесты, а теперь ее место пустовало. Маркиз откашлялся, привлекая всеобщее внимание. — Мы собрались здесь, потому что Элизабет… не вернулась домой, — начал он. — Но давайте не будем распускать панику и действовать разумно. От злости Эдвард вздрогнул и сильнее сжал кулаки с побелевшими костяшками. — Разумно?! — его голос сорвался на крик. — Твоя дочь, моя дорогая сестра пропала! И она была здесь! Кто-то здесь знает, где она! Его взгляд метнулся по всем присутствующим, остановившись на Сиэле, презренно, намекая на его причастность. Эдвард никогда не питал особую любовь к нему, и это даже играло мне на руку. — Она была у нас пару дней назад, — вмешался Винсент. — И мы не знаем, что с ней произошло после того, как она покинула наш дом. Где ее видели в последний раз вчера? В этот момент, пока все были поглощены горем и взаимными подозрениями, Сиэль вдруг замер. Его глаза остановились на чем-то, что, казалось, всплыло в его памяти. Он слегка прищурился, потом его брови нахмурились, а рука неосознанно поднялась к груди, словно ощупывая несуществующий карман. — Письмо! — вскрикнул он. — Я… я вспомнил. Вчера мне приходило письмо. От нее. В комнате воцарилась мертвая тишина. Все взгляды обратились к Сиэлю. Фрэнсис отчаянно шагнула к нему: — Письмо? Что там было написано? Где оно? Сиэль опустил взгляд, а его лицо приобрело оттенок вины за оказавшуюся упущенную возможность. — Оно было насквозь промокшее, — сказал он, подбирая слова. — После того ливня… чернила расплылись. Я не смог разобрать ни слова. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я знал, что оно было уничтожено, но мысль о том, что оно все еще могло быть читабельным, восстановленным… — Я его скомкал, — признался Сиэль полушепотом. — И выбросил. Подумал, что бесполезно. Алексис Мидфорд, отец Элизабет, поднялся со своего места. Его мышцы лица были напряжены, но в глазах мелькнула новая искра – искра надежды. — Выбросил? — повторил он. — Ты уверен, что выбросил? И ты не мог разобрать ни слова? Ничего? Сиэль лишь покачал головой, избегая его взгляда, но Маркиз хватался за любую возможность, за любой волосок, что поможет найти его дочь. Несчастный клочок бумаги в скорейшем времени сумели спасти от топки, позже отдав ее на экспертизу. Скотленд-Ярд мгновенно взялся за пропажу почетной дочери маркиза. Алиби для меня было подготовлено с каменной безупречностью. Себастьян выстроил эту стену из лжи кирпичик за кирпичиком задолго до рассвета. Салливан же, бледная как церковная свеча, грызла ноготь до крови, но согласилась стать живым «свидетелем». В ее расширенных зрачках плавал немой вопрос, а пальцы все время перебирали складки юбки. Она пыталась казаться крепостью – прямая спина, ровное дыхание, – но я видел, как дрожь пробегала по ее шее при каждом стуке в дверь. Ее вера была хрупким фарфором, который она сама подвесила над каменным полом – и теперь молилась, чтобы ветер лжи не усилился. Пыталась верить. Экспертиза заняла три дня. Три дня, в течение которых я не смыкал глаз, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. И в эти три дня были брошены все силы полиции на поиски пропавшей леди. Я почти не спал эти сутки. Спокойный сон стал непостижимой роскошью. Вся атмосфера в доме была настолько пропитана напряжением, что казалось, воздух стал плотным, давящим, и я не выдерживал этого гнета. Я засыпал лишь на краткие, рваные промежутки, и каждый раз мое пробуждение было резким вместе с учащенным дыханием и холодным потом. В такой момент мне раз привиделось в полусне-полуяви, как Элизбает, точно живая, стояла возле моей постели. Или, может, это была не просто галлюцинация, а тень моего собственного греха, воплотившаяся в реальность. Ее силуэт в полутьме был ярким, настолько настоящим, насыщенный житьем, что я чуть не поверил в это. Она молча наблюдала за мной. Минуты тянулись, казалось, вечность, как мы смотрели друг на друга. Было слышно лишь мое бешенное дыхание. Ее силуэт, окутанный полумраком, был застывшим обвинением. Я чувствовал ее ледяной взгляд, проникающий сквозь мое бессонное тело, сквозь слои моего страха. Затем, внезапно, ее челюсть так широко открылась, что показалось, она готова разорваться, и из нее вырвался невероятный, оглушительный рев. Он ударил меня, словно физически, и в следующий мигом я проснулся. Пульс участился, а в ушах все еще звучал эхом этот нечеловеческий вопль. А Себастьян появлялся как тень – то в библиотеке, когда я лихорадочно перелистывал книги о химических реактивах, пытаясь понять, можно ли восстановить размытые чернила; то в саду, где я бесцельно бродил между кустов, сжавшимися от предчувствия бури. Он был рядом, как пес, вынюхивая всю информацию по осторожным следам. Михаэлис убедил меня, что если письмо размыто полностью, то восстановить его будет тяжко. Даже если им и удастся что-то выудить, то, скорее всего, это будут лишь обрывки, фрагменты, которые вряд ли помогут следствию. Его присутствие рядом, его рассудительность – все это успокаивало меня, давало ощущение, что я не один в этой грозящей мне бездне. Я был уверен, что вместе мы справимся со всем. Но так не могло продолжаться вечно. И однажды, в тот самый момент, когда я начал верить в свою неуязвимость, в свою способность ускользнуть от правосудия – меня осенило. Это было не просветление, не приход раскаяния, а холодное, трезвое осознание. Я понял одну важную вещь про себя, которую мне самому было страшно признать: меня не пугал собственный грех. Сам факт того, что я сделал это, что я прервал жизнь, не вызывал во мне глубоких угрызений совести. Меня беспокоило лишь то, чтобы о нем не узнали. Не само деяние было ужасным, а его разоблачение. И это осознание, это признание себя тем, кем я, возможно, всегда был, дало мне толчок, который я всегда желал. Толчок не к раскаянию, а к истинной свободе. Сколько же в наших головах происходит этих тихих, но всепоглощающих изменений? Даже не совсем осознанных. Тех, что всей своей мощностью способны принести перемены, которые коренным образом меняют эмоциональный опыт и, как следствие, мировоззрение. Что меняют ход наших – ранее казавшихся за истину – учений и философий? В один миг прежние убеждения утрачивают свою значимость. Ты перестаешь ощущать себя тем, кем был мгновение назад. Личность, основанная на старых принципах, вдруг бесследно исчезает. Это так фундаментально ломает все прежние желания, кои еще мгновение назад ты считал за чистую монету – за незыблемую истину. Она звонко падает, эта прежняя истина, и ты подбираешь уже совершенно другую, не успев понять, откуда она пришла и кто ее оставил. Я – не герой. Не добродетель. Мои вечные переживания, терзания – ничего не стоили. Я был властен над собой с самого начала. Пусть это далеко от Бога, но в мире же не бывает добра без зла, это аксиома. И я не являлся хорошим человеком. Итак, тем рассветом, что пришел в день, когда должны были прийти результаты экспертиз, я вдруг проснулся другим. Не то, чтобы слишком многое во мне изменилось, но я чувствовал, как силы на переживания и страхи иссякли, и меня поглотило новое самоощущение. Я слишком много размышлял и анализировал за эти дни: об убийстве, о чувствах, о Себастьяне. И я так устал, что решил больше не бороться с этой мукой, такой бесполезной, что мне в конце концов все надоело. Надело казаться другим. Мой выбор пал на траурные одежды. Костюм, который я надел сегодня, был выкрашен в самые глубокие оттенки скорби. В этот день, моя рука, вечная пленница холода, тянется к рубашке, цвета вороньего пера – оттенка, что не знает рассвета. В этот день я туже затягиваю узел на шее, словно петлю, отмеряющую последние минуты моей прежней жизни. В этот день моя одежда черна, как вечность, поглотившая Элизабет. В этот день я предпочитаю смерть. Не ту, что приходит с концом, а ту, что начинается с отречения. Когда все молились и зарывались в отчаянии – я был в приподнятом настроении. Это был момент истинного, глубокого освобождения. Не от вины, не от страха, а от самого себя – того себя, что пытался притворяться, что боролся с ветряными мельницами собственной морали. Осознание того, что истина, какой бы она ни была, не уничтожит меня, дало мне ключ к принятию себя и отпущение всех прежних, ненужных грехов. И это дало мне возможность задышать полной грудью, впервые за долгое время. Спустившись вниз по широкой лестнице в гостиную, я увидел офицера, ведущего переговоры с маркизом Алексисом и моим отцом. Как я понял, ничего толкового они распознать так и не смогли, лишь тревожащие строчки, выхваченные из контекста: «Я не могла признаться тебе… Мне так стыдно, что это случилось…. Прости меня… Я не заслуживаю этого… Я поеду в… Нужно узнать правду… Сиэль…. Сиэль… Сирил…». И мое чертово имя. Меня отвели в библиотеку, переоборудованную под временный кабинет главного следователя по делу Элизабет. Инспектор Артур Рэндалл пыхтел трубку, рассматривая под лупой копии рукописей, которые удалось восстановить и наблюдал из-под бровей, как я ерзаю, сидя напротив него в кресле. Отец был рядом, стоя у окна, а на его лице непроницаемая маска. Инспектор развернул фотографию пропавшей Мидфорд и подозрительно оглядел меня. — Леди Элизабет упоминает ваше имя в последнем письме, — протянул он. — Почему? — Мы иногда обсуждали поэзию, — мой тон ровный, как учил Себастьян. — В последний раз она просила совета по выбору свадебных стихов. — Тут явно не стихи, — Рэндалл тычет пальцем в пятно. –— «Прости… не хотела… Сирил», — Читается так. За что прощение просила? Я делаю паузу, собирая в пальцах складки жилета. — Она узнала о моей болезни, — говорю я с нотой наивности, как указывал Себастьян. — Тихий ужас – так врачи называют мои приступы. Однажды, в порыве такого приступа, я разгромил всю ванную комнату. Она боялась, что это может испортить свадьбу… И, честно говоря, оскорбила меня этим. Может за это извинилась? Отец повернулся и холодно огласил: — Доктор Хартли подтвердил диагноз, это правда. Мы скрываем этот нюанс ради репутации семьи. Инспектор переложил листы бумаг, фиксируя свой пронзительный взгляд на моем усталом лице. — Что вы ответили ей тогда? — Сказал, что ее страхи оскорбительны, — я сжимаю ручки кресла, имитируя обиду. — Что я не зверь, чтобы бросаться на людей в припадке и крушить все вокруг. На самом деле этот недуг проявляет себя крайне редко, и то, когда…, — вздохнув, я презрительно оглядел отца. — В общем, моя истерия не особо связана со внешними обстоятельствами, а лишь внутренними. — И после этого леди исчезла? Не кажется ли вам это подозрительным? — Если бы я знал, что она решит сбежать из-за моих слов, — я положил руку на сердце. — Я бы первым попросил у нее прощения. Артур Рэндалл достал записную книжку и продолжил: — Кто-то может подтвердить ваше алиби в день пропажи леди Элизабет? — Да, спросите у Салли, — пожав плечами, я коснулся виска – жест усталости. — Она подтвердит, что застала меня в ужаснейшем состоянии. Я не горжусь этим, но… после нашей небольшой ссоры, я уехал в портовый кабак «Ржавый якорь». Гиблое место, собрание плебеев и нечистот. Там познакомился с моряками, и все закрутилось. Проснулся утром в чужом сарае без кошелька. Порочно было возвращаться в таком виде, так еще и в рваной, грязной одежде, — я стыдливо опустил веки. — Бродил по докам, пока не дошел до уличного телеграфа. Мне некому было больше обратиться за помощью, поэтому я передал срочную телеграму Себастьяну Михаэлису. Тот вскоре приехал и забрал меня, купил новый костюм. Дальше мы поехали к нему, а там я отмылся, переоделся, и только к вечеру вернулся домой. У меня серьезные проблемы с алкоголем в последнее время, это подтвердит тетя Анджела. Алиби, что создал Себастьян, было почти идеальным. Его подкупные моряки – подкупные алкоголики, но знающие свое дело чести, которые четко подтвердят мое присутствие тем вечером; и еще расскажут кучу историй о том, как я сломал стол, подрался с одним морячком, опрокинул бар в пьяном состоянии и всех угощал алкоголем. И даже договорился о фальшивом счете с хозяином кабака, который покажет полиции лишь чек за восемь бутылок виски задним числом. И все это за три дня. А семья, узнавшая о таком позоре, прибывает в ярости – это объясняет, почему отец не афишировал мое отсутствие. — Хорошо, — заключает инспектор, еще секунд десять, не отрывая от меня взгляд. — Пока вопросов нет. Мы подтвердим ваше алиби, а пока не выезжайте из города. Если вспомните что-то еще – обращайтесь. Меня отпустили без подозрений. Нужно было только видеть мою безумную улыбку тогда, и уверен, огонек в глазах. Да, меня все еще одолевали судороги и напряжение в венах, а адреналин заполнял каждую клеточку, но в этом и таилась самая главная потеха. В самом пике этого парадокса – в моем диком, освобожденном счастье среди всеобщего горя, в моем трезвом расчете на фоне их слепой паники. В этой игре, где на кону стояла моя жизнь, я впервые ощущал себя по-настоящему живым. И я не смог удержаться. После допроса я влетел в ванную комнату, как прокаженный, изгоняемый из мира живых. И там, в замкнутом пространстве, отражаясь в зеркалах, я расхохотался диким, самым диким смехом, который я когда-либо мог издать. Я стал задыхаться от спазма в животе, от неконтролируемого хохота, который сотрясал мое тело, но я продолжал смеяться. Этот звук был чистым, беспримесным безумием. Как же жаль! Как же жаль, что никто не видел этого момента моего истинного рождения. Это рождение не в нежности и свете, а в диком, раздирающем душу смехе, в агонии перерождения. Я наконец-то родился! С заплывшими от слез и смеха глазами, с органами, что, казалось, рвались изнутри от этого очищающего хаоса. Я был РОЖДЕН! Со смертью в агонии прежнего «я» и с безумием, ставшего моей новой сутью. Все – прежнее, все, что я считал жизнью, все, что казалось важным – было ничто. Абсолютно НИЧТО. Как же хорошо мне было в этой пустоте, в этом абсолютном ничто. Я глухое Эго. Я тьма, что не отражает свет. Я вся та грязь под вашими ногами, которую вы стараетесь не замечать. Я разрушающий ураган. Я – настоящий безумец! И всеми этими словами, этим новым, отвратительным, но честным познанием себя, я разрисую все заброшенные могильные плиты. Мои слова – это проклятия, мои мысли – это эпитафии. И однажды, когда мой собственный путь будет пройден, и моя могила станет забытой, как и все другие, кто-то придет. Кто-то такой же, как я, такой же безумец, с таким же рвущимся наружу темным началом. И он напишет сверху: «Здесь покоится человек, который пытался жить тем, что само рвалось наружу.» Я не стал раскаиваться после убийства. Однажды я уже довел это чувство до предела, и не допущу его повторения вновь. Я знаю: если я позволю себе угрызаться совестью – я погибну, упаду с моста. Это будет равноценно самоубийству собственной личности и своих принципов.⊹──⊱✠⊰──⊹
Шли долгие месяцы, а ее труп так и не нашли. Скотленд-Ярд, следуя по следам отчаяния и слухов, тщательно прочесывал все возможные окрестности. Они искали в тех местах, где, по наитию, могли бы искать – в городских каналах, на пустырях, в заброшенных складах. У них были только несколько несчастных зацепок за эти месяцы: пропавший у Сиэля пистолет Ланкастер, бесполезные отрывки из письма и невнятные показания кучера, что подвозил ее в последний раз, и чьи слова путались и противоречили друг другу. Но у Скотленд-Ярда появились сведения о тех территориях, и там они, как по расписанию, наткнулись на наш «Каинов Дом». Его сложно было не заметить: одинокий, среди холмов и деревьев. Обыск, разумеется, ничего не дал. Полиция, подчиняясь некоему давлению, проходилась по окрестностям несколько раз по приказу отца. Они тщательно обследовали всю усадьбу, но, хвала Дьяволу, мы действительно замели все улики. Намертво. И тело, погребенное в топких болотах под старым, корявым деревом, так и не было найдено даже самой лучшей собакой. Тьма, в которой скрылась Элизабет, оказалась глубже, чем их грубые, прямолинейные методы. Я вдруг стал верить во все, что рассказывал мне Себастьян. Бог однажды проклял Каина, наградив его особой меткой, и весь люд сторонился его деяний и его самого. Они видят, но не замечают, отворачивают головы и прикрывают глаза. И все это время, пока они рылись в грязи и расспрашивали бродяг, все газеты кишели о пропаже Элизабет. Ее лицо – прекрасное, полное жизни, ныне застывшее на пожелтевших страницах – пестрилось с каждой газетной колонки «The Times». Истории обрастали слухами, сплетались в небылицы, превращая ее исчезновение в городскую легенду. Семья Мидфорд, обезумевшая от горя, предлагала колоссальные вознаграждения за любую полезную информацию, подпитывая этот интерес, этот нескончаемый поток спекуляций. Брачную церемонию пришлось отменить. Негоже торжеству случиться, когда невестка-то не явится на бал. Нас же с Салливан связали в полутьме приходской часовенки. Церемония длилась ровно семь минут. Тихо, без свидетелей, без радостных криков. С ней мы были сплетены узами фальшивого брака, а с Себастьяном – настоящими, возвышенными чувствами. С Себастьяном мы горели. Его поцелуи прожигали мне губы в переулках за театром, в каретных нишах, в прокуренных комнатах – везде, где время сжималось до размера украденного часа. Он дарил мне крылья, разрывая удушающую ткань условностей, но проклятое обручальное кольцо все глубже врастало в плоть. А Сиэль теперь занял некогда мое место. Он был сломлен, обессилен и тих, словно эхо того, что когда-то было мной. Его взгляд потух, но он, в отличие от меня, еще старался сдерживать все переживания и верить в лучшее. Пытался, хоть и безуспешно. В нем еще оставались остатки той наивной надежды, которая мне была чужда даже в самые светлые мои дни. Сиэль словно волочил за собой нелепое существование. Он ел медленно, почти не касаясь еды – каждый кусок казался ему испытанием. Порой пропускал занятия, а на фехтовании вечно промахивался. Вечерами он часто выходил на балкон, вглядываясь в темноту, будто ждал чего-то, что никогда не произойдет, как внезапное возвращение Элизабет. Иногда даже закуривал сигареты в тайне от всех. Его шаги по коридору стали тише, неувереннее, словно он боялся потревожить тишину и всеобщую скорбь. Он стал больше проводить время с матерью, которая старалась утешить его всеми способами, в своей привычной, ласковой манере, как утешала и меня когда-то. Он чах, а я расцветал. И единственное, что меня радовало в его настроении, – это то, что он не предоставлял никакой угрозы. Я, честно, ожидал от него более активных действий и более осмысленное участие в поисках своей невесты, а по итогу, все, что он мог делать – это безучастно увядать в скорби. Это было смешно и нелепо. Я даже разочаровался в нем. Но настоящая угроза пришла неожиданно, там, где ее не ждали, и совсем с другой стороны. Тетя Анджела появилась в моих покоях – которые я уже делил с Салливан, моей женой, – одним вечером без предупреждения, заставив меня вздрогнуть. Ее визит пришелся на тот момент, когда я уже начал верить, что самое страшное позади – экспертиза письма зашла в тупик, поиски ничего не дали, очевидцев все не было, а Мидфорды по-прежнему не имели зацепок. Я сидел у камина, пытаясь читать книгу, которую не мог воспринимать уже третью страницу подряд, когда дверь распахнулась с тихим скрипом. — Ты один? — произнесла она, не здороваясь, и прошлась взглядом по комнате, убедившись в этом самостоятельно. — Ты выглядишь ужасно, будто не спишь неделями. Или совесть все-таки замучила? Ее дыхание пахло мятными леденцами и скрытой паникой – сладковато-едкий коктейль, который я знал еще с детства, когда она осматривала мои ссадины. Теперь же ее глаза, обычно холодные как хирургические инструменты, горели лихорадочным блеском. Анджела закрыла дверь и задвинула засов. Я почувствовал, как в горле пересохло. — Что тебе нужно? — спросил я, стараясь не дрогнуть. — Я осматривала Элизабет за неделю до ее исчезновения. Ты думал, я не заметила? — она выхватила из кармана акушерский календарь. Желтые страницы пестрели отметками: «3. Э.М. – тошнота, утренние головокружения. Подтвердить беременность?» Ее палец вонзился в дату за неделю до исчезновения Элизабет. — Я видела ее в тот день. Дрожала, как осиновый лист, умоляла сохранить тайну. Она была беременна, — Анджела сделала паузу, наблюдая, как я бледнею. — Месяц, то ли два. Но ты, конечно, уже знал об этом. Я сжался в кресле, чувствуя, как узор деревянных подлокотников впивается в ладони. Анджела приблизилась, и ее тень поглотила меня целиком. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — пробормотал я, захлопнув страницы книги. — От куда я мог знать? — Самое худшее, что ты можешь сейчас делать — это лгать мне. Не закапывай себя еще глубже, — ее голос стал на тон ниже. — Я тонко намекала об этом Сиэлю, и точно знаю, что ребенок не его. И по реакции Элизабет я все тут же поняла, и видела, как догадалась и она. После она пропала. Самоубийство, думаешь? Не смогла, бедняжка, вынести такого позора? Брось, тело бы уже давно нашли, если бы его… хорошенько не спрятали. Я резко вскочил с кресла, а глаза широко распахнулись. По спине прокатилась дрожь – холодная, незваная. Я не знал, что делать, чувствуя себя загнанным в угол и просто молчал. — И теперь, когда ее тело найдется (а его найдут, рано или поздно), вскрытие покажет все. Ты понимаешь, что это значит? Тебя не только обвинят в убийстве – тебя растерзает вся семья Мидфордов, включая твоего драгоценного отца! — Анджела схватила меня за запястье, ее пальцы впились в кожу. — Но есть выход. Слушай внимательно. Мы обвиним Себастьяна. Подкинем улики – его платок с кровью, письма с угрозами. Все знают, что он одержим тобой, как маньяк. Поверят, что он убил ее из ревности. Да, не скрыть то, что она изменила Сиэлю с тобой, но все же можно спихнуть на нее. Что она, порочная дева, несчастная глупышка, совсем запуталась со своей бедной любовью! Я вырвал руку, отшатнувшись к камину. — Никогда! — хрипло выкрикнул я. — Я не предам его. Почему именно его? — Ты совсем дурак? — прошипела она. Ее лицо исказилось в гримасе ярости. — Этот человек – твоя гибель. Он уже превратил тебя в убийцу. Ведь так? Ты же ее смахнул с поля? Она стала свидетельницей чего-то запретного или все из-за того, что она догадалась, кто настоящий отец? Не держи меня за дуру, я уже давно обо всем знала. Этот Себастьян мне никогда не нравился. — Так почему же ты спустя только три месяца выдвигаешь свои обвинения? — моя ладонь ухватилась за лоб. Я не верил в реальность происходящего. — Где ты была раньше, почему не донесла офицерам? Уходи к черту и сейчас. — Выжидала момент, — тетя замерла, оценивая меня взглядом хищницы. — Думала, труп найдут раньше, и я без твоего осведомления свалю всю вину на Михаэлиса. — Она отступила к выходу. — Просто помни: я не позволю ему погубить нашу семью. Ты глубоко запутанный, травмированный юноша. Я не хочу, чтобы ты гнил в тюрьме, поэтому стараюсь защитить. Если ты не сделаешь этого – я сама все устрою. Я на твоей стороне, и тебе лучше принять это. Я остался стоять в одиноком немом оцепенении. После, как дверь захлопнулась с другой стороны, я некоторое время бродил по комнате. Отойдя от сцены, тревожная телеграмма тут же была доставлена получателю во всех подробностях разговора.⊹──⊱✠⊰──⊹
Себастьяну потребовалось меньше часа, чтобы придумать, как уничтожить Анджелу. Я сидел на уголке его постели уже следующим днем, дрожа от нервного истощения, пока он расхаживал по комнате, как пантера в клетке. — Письма с угрозами, говоришь? — он остановился у окна, затягиваясь сигаретой. — Забавно. Она сама подписала себе приговор. Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул знакомый ледяной огонь. — Когда она вникала в свадебную подготовку – я вникал в ее личные вещи. Как знал, что эта женщина молчать не будет, и когда-нибудь обязательно воткнет палки в колеса. И я отыскал кое-что. Дневник, потерю которого она, видимо, так и не заметила, — его губы дрогнули в улыбке. — Оказывается, наша целомудренная тетя десять лет назад родила мертвого ребенка от женатого графа. И избавилась от тела очень нестандартным способом. Я почувствовал, как кровь стынет в жилах. — Себастьян... — шепчу я. — О, я просто отправлю ей копию страницы. И письмо с объяснением, что оригинал окажется в полиции, если она не исчезнет из города к рассвету, — он подошел ко мне и провел пальцами по моей щеке. — Как она это сделала? — наклонившись, он прошептал на ухо: — Связала кочергой и утопила в выгребной яме. И написала в дневнике, как чистила потом ногти подорожником. Ты слышишь, Сирил? Когда она получит этот подарок, она скорее предпочтет тихий монастырь шумной висельнице. Посмотрев на него, я медленно кивнул и трепет внутри окутал мою грудь. Я не мог противиться этому чувству, когда он рядом. Себастьян отстранился и завел руки за спину. — Вижу ты приоделся, черный тебе к лицу. Неужели скорбишь? — Нет, — коротко отвечаю я, опуская голову. — Не очень люблю твое молчание, а особенно что-то выпытывать, — раздражительно произнес он. — Что произошло? — Про Августина ты говорил правду? Он слегла замялся, после присел рядом на уголок кровати. — Да, правда. Всего за десять футов Августин согласился стать твоим «другом». Я был с ним в договоренностях еще до того, как ты посетил тот спектакль. — Как ты узнал, что я зайду в церковь после представления? Это невозможно. — Верно, невозможно, но если бы не зашел, то мои люди все равно бы направили тебя туда, будь уверен, — его надменное, хитрое выражение вновь озарило меня. — А после ты окончательно отвернулся от всего Божественного, невзирая на то, что он стал тебе фальшивым другом и поддержкой. Признаться, я начал сомневаться в тебе, когда ты слишком долго задержался в роли трудника. Пришлось даже забирать тебя, чтобы поскорее подтолкнуть к выбору. — Ты слишком жестоко со мной обошелся. У меня никогда не было настоящих друзей, — печально вздохнув, я вертел портсигар в руках. — Но ты ведь сам не считал его другом, верно? Принял его, когда тебе было удобно, как и отказался. Лицемерно, Сирил, очень. — он покачал головой в стороны. — Ладно, забыли об этом, — я встал и потянулся. — К черту его, раз это все оказалось фальшивкой. Ты хоть настоящий? Себастьян только хмыкнул и взял мою ладонь, легко чмокнув тыльную сторону. Его схема работала лучше, чем заведенные часы. Сюрприз был отправлен анонимно. На следующий день кабинет Анджелы напоминал поле после битвы, которое я не ожидал увидеть так скоро. Шкафы для инструментов стояли распахнутыми, словно зияющие раны – их внутренности вывернуты наружу. Стеклянные флаконы с латынью на этикетках валялись на полу, разбитые вдребезги. Желтая жидкость (йод? настойка опиума?) растекалась по паркету, сливаясь с красными каплями вина из опрокинутой бутылки. Одинокая жемчужная сережка – ее любимая, с фамильным гербом Даллес, – лежала в этой луже. Я наступил на что-то хрустящее – ее знаменитые очки в золотой оправе, которые она надевала, когда что-то читала. Линзы треснули. В углу валялся ее акушерский саквояж, вывернутый и пустой. Я знал, что Себастьян сейчас улыбается, когда я увидел его последнюю «шутку», смысл, который был понятен лишь мне. «Нашла записку в пять утра под дверью…», — сообщила горничная, крепче сжимая веник. Там сообщалось о том, как по экстренной причине связи со внезапными родами графини Вивьен Сент-Клэр, она вынуждена покинуть поместье. Мы поднялись в ее спальню. Здесь царил иной хаос: ящики комода были выдвинуты ровно настолько, чтобы вытащить документы. А потом обнаружили мопса. Ее единственный «ребенок» – скулил под столом, прижав к груди ее брошенный кружевной носовой платок. — Странная женщина всегда была, — фыркнул отец. — Наверное, сбежала с очередным любовником-социалистом. Растерянная мать молча перебирала платье в руках. — Она оставила Мерфи, — прошептала Салли, показывая на трясущегося мопса. — Она никогда не бросила бы его. Пес выл, уткнувшись мордой в брошенный ботинок. Но это означало одно – еще одна пешка выпала из игры. Я ощущал, как тучи сгущались с каждым днем. Как на минном поле, где каждый неверный шаг может привести к катастрофе. И все больше не узнавал себя. Все чаще думал о том, чтобы сбежать вместе с Себастьяном, пока нас не раскрыли, но у этого не было шансов. Шанс на нормальную жизнь, увы, мне не выпал. Отец бросил последний взгляд на опостылевшие стены и жестким движением руки велел служанкам вынести следы ее присутствия. Комната опустела под свинцовым молчанием, когда он ушел, не удостоив меня ни словом, ни жестом. Теперь я видел цену своего выбора: мать, некогда блиставшая как драгоценность в витрине, превратилась в восковую фигуру с опухшими от горя глазами. Сиэль бродил по дому призраком, шаркая туфлями по паркету, пытаясь переварить в себе боль утраты. Отец резал меня взглядами острее, чем садовник отмершие ветви. Только Себастьян оставался маяком в этом шторме. Его тихие лукавые слова и умолчания становились единственным, чего я хотел. Но когда я ловил его взгляд на себе, вопрос грыз нутро: «Неужели я променял теплое ложе семейных уз на холодные простыни сомнений? Ради чего – слепой страсти? Мимолетного романа, что рассыплется, как пепел от его сигарет?» Сомнение точило душу, как ржавая игла под ребрами, но я глушил его же словами. Рухнув на кровать, уставился в потолок с трещинами, что ползли картой неминуемого краха. Взгляд скользнул вбок и замер. Щель комода зияла черным провалом, хотя я клялся, что повернул ключ дважды тогда. Сердце колотилось о грудную клетку, пока пальцы шарили внутри. Коробка. Я обнаружил там коробку и на мгновение с облегчением выдохнул, пока крышка с шелестом не откинулась. Ранее там таились предметы, те компроматные фотокарточки и острый кинжал, рукоять которого украшал красный рубин. Кажется, в последний раз я видел этот кинжал на алтарном столике в тот вечер, уверяя себя, что пропавшие вещи – дело рук самого Себастьяна. Только странно, что он так нелепо забыл запереть дверцу на замок. Я провел пальцами по шершавой древесине комода, и вдруг... Запах воска от театральных кресел окутал меня резким воспоминанием, перебивая пыльный дух спальни. В ушах зазвучал хруст бархата под локтями ложи. За неделю до роковой находки, в ту лондонскую пятницу…⊹──⊱✠⊰──⊹
Спустившись по винтовой лестнице, что извивалась как позолоченная змея, я едва не споткнулся о бархатный шнур, но Себастьян, учтиво придерживая за мое плечо, не дал этому случиться. Каждая ступень гудела под ногами старым деревом, а хрустальные подвески люстр бросали на стены узорчатые тени, будто театр дышал светом через витражные жабры. Зрительный зал встретил нас гулким полумраком. Позолота на балконах облупилась, обнажив черную плесень под ней, будто театр медленно превращался в грибницу. Внизу копошились дамы в норковых палантинах, мужчины щелкали крышками лорнетов, покуривая толстые папиросы. Воздух пах затхлостью веков и резким одеколоном новенького буржуя с третьего ряда. Себастьян коснулся локтем моей спины, направляя к узкой лесенке на второй ярус. Наши места оказались в литерной ложе – два бархатных кресла с просевшими пружинами. Себастьян сел с королевской невозмутимостью, положив трость с серебряным набалдашником между коленями. Я же съежился, чувствуя, как холодное бархатное сиденье пробирает под ребра даже через плотную ткань фрака. — Здесь в шестьдесят восьмом лорд Кларендон застрелил соперника во время антракта «Кармен». — произнес Себастьян. — Пуля рикошетом попала в дирижерский пульт – говорят, Бизе дописывал партитуру под аккомпанемент полицейских свистков. Я невольно вжался в кресло. Внизу мелькали цилиндры и страусовые перья, а запах пудры для париков смешивался с ароматом горячего воска и портвейна. Когда служитель в ливрее погасил центральную люстру, зал погрузился в синеватый сумрак. Красный занавес медленно пополз вверх, открывая сцену, где уже замерли декорации викторианской гостиной с тяжелыми портьерами и чучелом пеликана под стеклянным колпаком. Где-то за кулисами заскрипели половицы, будто призрак убитого лорда спешил занять свое место в ложe. Занавес взмыл вверх, обнажив мираж викторианской гостиной – актеры в кринолинах и фраках замерли под софитами. Я ощутил, как Себастьян слегка наклонился вперед, а его профиль, вырезанный из теней невидимого гравера, сосредоточено наблюдал за игрой актеров. Пальцы в белых перчатках сложенные на рукояти трости, выражали напряженную собранность. Где-то внизу оркестр грянул увертюру, но звуки будто застряли в бархатных складках ложи, не долетая до моего сознания, которое целиком увязло в попытках расшифровать жест сидевшего рядом человека. Почему именно сегодня, почему «Кармен», почему билеты именно на эти места подальше от посторонних глаз. Я ловил каждое движение его ресниц, каждый полуоборот головы, как если бы в этих мельчайших деталях скрывался шифр к его истинным намерениям, но Себастьян оставался непроницаем, лишь изредка уголок его губ подрагивал в такт ироничным репликам со сцены. Я терялся в догадках: свидание ли это, проверка на прочность, часть какой-то сложной интриги или просто жест благосклонности. Никогда ранее мы не посещали подобные мероприятия вместе. А на сцене тем временем Кармен бросала алую розу к ногам тореадора, и свет рампы выхватывал из полумрака ее бледное лицо, искаженное страстью. Я вдруг поймал себя на мысли, что мои собственные пальцы судорожно сжимают края фрака, а сердце бьется в такт барабанам оркестра, слишком громко, слишком нарочито, будто боясь, что Себастьян услышит этот предательский стук и прочитает в нем все – все мои надежды, все страхи, всю эту унизительную жажду быть не просто мимолетным увлечением, а частью той тайной жизни, которая прячется за безупречным фасадом этого человека. Свет софитов выхватил актрису в рваном платье цыганки, но я видел только его руку: белая перчатка медленно скользит по бархатному подлокотнику, палец за пальцем, пока мизинец не коснулся моей ладони. Я вдохнул резче, чем нужно. Оркестр ревел что-то о страсти, а он повернулся, и его дыхание обожгло ухо: — Тебе нравится? – голос низкий, как скрип несмазанных дверей в пустом доме. Я кивнул, не в силах выдавить слово. Его колено теперь плотно прижато к моему. Боже, он ведь знает, что я горю. Знает и играет, как эта Кармен с беднягой солдатом на сцене. — Я выбрал «Кармен» неспроста, — продолжил он, пока актеры орали о ревности. — Здесь есть момент... весьма показательный. Его рука легла мне на бедро, сжимая ткань брюк. Перчатка была холодной даже сквозь шерсть. Я зажмурился, вспоминая вчерашнее: как он вручил мне этот билет, не спрашивая, свободен ли я. Как сказал: «Надень синий галстук. Он тебе к лицу». — Посмотри, — он внезапно сжал мою челюсть, заставляя повернуть голову к сцене. — Вот она – истинная природа человека. Там Кармен вонзала нож в спину любовника. Кровь из бутафорского пузыря залила подмостки. Я вздрогнул, чувствуя, как его пальцы теперь гладят мне шею под воротничком. — Страх делает нас... податливыми, не правда ли? — шепотом произнес он, и я понял – это не свидание. Это урок. В зале стало по-настоящему душно. Он ведь знал, как я таю от его прикосновений и от горячего шепота прямо над ухом. Его соблазнение – яд, заполоняющий внутривенно. Каждый палец, скользящий сейчас по моему запястью под манжетой, будто вводил дозу этого наркотика прямо в вены, покрывая все мое тело мурашками. Сердце колотилось так, что я боялся – вот-вот треснет грудная кость, обнажив ему всю мою немощь. Его губы коснулись мочки уха – сухие, чуть шершавые, как страницы запретной книги, которую я перечитывал украдкой. Его не волновало, что нас могли заметить кто-то, сидящий в соседних ложах, а после кинуть жалобу за отвратительную содомию посреди театральной сцены. От этого я лишь сильнее терял рассудок. — Ты дрожишь, — прошептал он, и я почувствовал, как его язык скользнул по краю ушной раковины. — Ты боишься меня… или горишь желанием? — Э-это… — шепотом проскулил я. — Перестань… Я вцепился в подлокотники, ногтями впиваясь в бархат и еле проглотил слюну, что застряла комом в горле. Внизу Кармен затягивала арию о свободе, но ее голос тонул в гуле крови, что приливала к паху. Меня распирало от стыда и возбуждения, он ведь чувствовал это через тонкую ткань брюк, наверняка чувствовал, как я твердею под его взглядом. Его рука сжала мое бедро выше колена, медленно поползла вверх. — Смотри, — его голос прозвучал как удар хлыста, — как она ломает его. На сцене цыганка рвала письмо любовника, смеясь. Я кивнул, задыхаясь, не в силах отвести взгляд от его губ. Каждая клетка тела кричала, чтобы он прикоснулся к тому месту, что пульсировало под пуговицами фрака. Вместо этого он вдруг отстранился, поправив перчатку. — Интересно, — произнес он, глядя на меня свысока, — способен ли ты на такую же жестокость ради страсти? Я не понял его слов. Ради страсти я пошел на убийство. Оркестр взорвался финальным аккордом. Я сидел, мокрый от пота, с бешено бьющимся сердцем и жалкой эрекцией, которая теперь казалась самым постыдным клеймом. Яркий свет хлопнул по глазам, как пощечина. Я вжался, скрестив ноги, пока зрители внизу разражались аплодисментами. Бархат сиденья внезапно стал колючим, каждая складка фрака – подозрительно выпуклой. Себастьян поднялся первым, его тень накрыла меня целиком. — Восхитительно, не правда ли? — он поправил манжету, глядя куда-то поверх моей головы. Его губы искривились в полуулыбке – будто я был лабораторной крысой, только что завершившей дурацкий лабиринт. Я пробормотал что-то о блестящей игре актеров, прикрываясь театральной программкой. Проклятье, он видел, как я рассеиваюсь, стоит ему лишь прикоснуться к моей коже. Конечно видел – как видел все: мой дрожащий подбородок, капли пота на висках, эту постыдную выпуклость, что теперь сжималась от стыда. — Тебе плохо? — он наклонился, притворно участливо, но пальцы вцепились мне в плечо так крепко. — Может, пройдем в курительную? Там... уединеннее. Раз не можешь сдерживаться. Я дернулся, вырываясь. Его прикосновение обжигало, как клеймо. — Нет. Не надо. — голос сорвался. — Прекрати такое говорить. Я видел, как его глаза сузились – хищник, упустивший добычу. — Как хочешь, — он отступил, делая театральный поклон. — Но сгореть от стыда куда больнее, чем от страсти. Толпа понесла нас к выходу. Я шел, прижимая вспотевшие ладони к животу, ненавидя его безупречную спину впереди. Ненавидя себя за то, что все еще хочу последовать за ней. Помню, как после театра мы шли по ковровой дорожке коридора «Ритца». Кучер отвез нас в отель, о чем я не был осведомлен заранее, думая, что мы едем домой. Себастьян не оглядывался, но каждый его шаг отдавался в моих висках. Номер 37. Ключ щелкнул с преувеличенной громкостью. — Прошу, — он распахнул дверь, пропуская меня первым. Ловушка вежливости. Я замер на пороге. В номере пахло лилиями и дорогим табаком. На столе у окна уже стояли шампанское и клубника в серебряной вазе — значит, он заранее заказал все. Значит, был уверен, что я соглашусь. — Сними свой фрак, — это не просьба. Его пальцы уже расстегивали мои пуговицы, холодные даже через перчатки. Я отпрянул, наткнувшись на косяк. — Я не... — Не лги, — он прижал ладонь к моей груди, чувствуя бешеный стук сердца. — Ты давно этого хочешь, не правда? — Его губы коснулись шеи чуть ниже уха. Я зажмурился, ощущая, как ноги подкашиваются. — Ты весь дрожишь, — он обвил мою талию, вталкивая в комнату. Дверь захлопнулась — Ты это специально все устроил? — слова выходили рваными, как дыхание после удушья. – Мы… Он отстранился, медленно снимая перчатки. — Боишься? — шелковый голос теперь звучал гуще, переливаясь как выдержанный коньяк. — Мы же уже это делали. Я отпрянул к стене, вспоминая ту ночь: его руки, сковывающие мои запястья над головой, вкус крови на губах от случайного удара, режущую боль между бедер. — Но совсем не так... — Ах, да, — он улыбнулся, склонив голову набок. Веки прикрыли глаза на мгновение – фальшивое смирение. — Тебя не затащишь в постель. Ты всегда ходишь по тонкой грани, не решаясь переступить. — Его пальцы впились мне в плечи, прижимая к обоям с золотыми лилиями. — Однажды пришлось приложить силу, но... — Его дыхание смешалось с моим неровным, прерывистым. — Это было не лучшим решением. Простишь и дашь еще один шанс? Он произнес это так, будто предлагал выбрать десерт, а не право распоряжаться моим телом. Его рука скользнула вниз, ладонь прижалась к паху, что все еще предательски выдавал мое желание. — Ты ведь хочешь научиться не бояться себя, — прошептал он, расстегивая мои брюки одним точным движением. Я закинул голову, глотая воздух. Его пальцы обхватили меня, сначала нежно, почти робко, затем с нарастающей силой. В глазах поплыли золотые пятна от обоев. — Доверься, — губы коснулись века. — В этот раз все будет иначе. И, честно, я уже устал терпеть, пока ты наберешься смелости. Я тяжело сглотнул слюну и в знак неуверенного согласия, притянул его губы к своим. Мокрый поцелуй обжег язык изнутри, переплетаясь с другим. Себастьян отстранился и отступил к окну, затянутому плотными портьерами. Его пальцы начали неспешно гулять над пуговицами жилета, и каждая расстегнутая петля звучала как щелчок. Танцующее пламя свечей канделябра выхватывали из полумрака его профиль, придавая сцене вид старой гравюры на тему грехопадения. — Сними все с себя, — произнес он, и фраза повисла в воздухе, густая, как дым опиума. Я ощутил, как ладони вновь становятся липкими от пота. Первой сдалась булавка галстука. Металл звякнул о паркет, отскочив под кровать. Шелковый шнурок жилета развязался слишком легко, будто сам рвался на свободу. С каждым слоем ткани я чувствовал, как стены сжимаются, а его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по обнажающейся коже. Когда остались только брюки, я замер, вдруг осознав абсурдность ситуации: я прятал это тело – небольшой шрам на бедре от падения с лошади в семь лет, родинка у ключицы, слишком острые лопатки, а теперь стоял перед тем, чье совершенство пугало. Я понял, что впервые обнажаю свое тело перед кем-то так, чтобы его можно было разглядеть беспрепятственно, каждую впадинку, каждую выпирающую кость. И Себастьян, с пронизывающим взглядом, жадно изучал его, словно художник, осматривающий новую модель для портрета. И любуется, как Да Винчи любовался Салаем. — Ты прекрасен, — произнес он, заметив мою руку, прикрывающую живот. Я стянул последний барьер, и ткань сползла к лодыжкам. Холодный воздух обжег кожу мурашками. Я стоял, скрестив руки на груди, хотя это уже не могло ничего скрыть, его глаза выпили меня до дна. Тишину разорвал шелест падающей одежды. Себастьян стоял теперь нагой, прислонившись к мраморному подоконнику. Свет огня лизал его тело – ни шрамов, ни изъянов, только гладкая равнина мышц, выточенная как статуя Давида. Даже тень между ног казалась частью замысла великого художника. Я много ночей представлял его тело, интуитивно пытаясь собрать картину по ощущениям его мышц через ткани одежд. А теперь, смотрел и видел перед собой невообразимое. — Не передумал? — произнес он, делая шаг вперед. Его голос потерял привычную иронию, став почти нежным. Он приблизился, и я почувствовал тепло его кожи еще до прикосновения. Его ладонь легла на бедро, чуть выше колена, медленно подползая вверх по внутренней стороне. Я вздрогнул, чувствуя, как мускулы непроизвольно напрягаются. — Ты — совершенство в деталях, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись моего уха. — Даже твой страх прекрасен. Он возбуждает. Он толкнул меня на спину, и я погрузился в подушки. Его тело накрыло меня. Я зажмурился, когда он прижался ко мне целиком. Никакой позолоты, никаких бархатных ловушек, а только голая плоть и тяжелое дыхание. Пальцы сплелись с моими, прижимая ладони к шелку простыней. — Это не будет больно, как тогда? — выдохнул я. — Нет, я позабочусь об этом. Просто расслабься, — его голос был теперь бархатной тьмой, обволакивающей сознание. Я ощутил его колено между моих бедер, мягкое давление, заставляющее раздвинуться. Воздух вырвался из легких со стоном, когда его зубы впились в место соединения шеи и плеча. — Вот так... — он приподнялся, рассматривая меня, как художник эскиз. — Ты создан для этого. Его рука скользнула вниз, обхватывая меня за пульсирующий от муки член, что уже был тверд и беззащитен. Ритм его пальцев заставил выгнуться, пятки впились в простыни. — Смотри на меня, — приказал он. Я заглянул прямиком в его темные глаза, где отражались пляшущие бесы страсти, и не смог выдержать этот взгляд, прижав свои губы к его рту. Поцелуй был соляной, жесткий. Себастьян ответил с хищной нежностью, оттянув губу, и его руки сжали мои бока, крепким объятием перекатывая через постель, пока я вновь не оказался под ним. Я не мог противиться этому чувству, прижимаясь и обхватывая его ногами, имея желание слиться с ним в единое целое. Я ощущал каждый миг так остро, насколько способно мое тело. До ушей доносилось его томное, распаленное дыхание, перемешиваясь с моим. — Ты... с другими так же? — вырвалось у меня, когда его губы скользнули по моей груди. Он замер, приподнявшись на локтях. В его взгляде мелькнуло что-то вроде раздражения, но голос остался ровным: — Не оскверняй этот момент ревностью. — Его пальцы потянулись к хрустальному флакону на тумбочке. Масло пахло сандалом и чем-то экзотическим. — Нет, как давно ты проводил ночи с другими мальчиками? — Мое и без того красное, пылающее лицо, разгорелось еще сильнее. Ловко налив на ладонь масло, он начал массировать мое внутреннее бедро круговыми движениями, постепенно приближаясь к самому сокровенному. — Расслабься, — прошептал он, когда я инстинктивно сжался. Его палец скользнул внутрь медленно, но безжалостно. — Ты думаешь, я стал бы тратить время на кого-то еще? Я ни с кем не спал после того, как впервые сделал тебе минет. Попробовав, я стал жаждать только тебя. — П-правда? — я откинул голову наверх, прикусив нижнюю губу с глухим хрипом. Боль смешалась с непривычным наслаждением. Я впился пальцами в его плечи, чувствуя, как тело поддается, раскрываясь. Второй палец добавил жжения. — Себастьян... — Молчи, — он заглушил мой стон поцелуем. Его свободная рука обвила меня ниже, заставляя выгнуться навстречу прикосновениям. Когда пальцев стало три, я уже не мог сдерживать рыдания – от боли, от стыда, от невыносимой близости. Он вдруг остановился, прижав лоб к моему. Пальцы внутри меня замерли. Себастьян приподнялся, тень скользнула по его лицу. — А ты трахал ее? — слова вырвались хрипло, вопреки желанию. — Кого…? — я попытался отстраниться. — Салливан. Свою невесту. — голос Себастьяна звучал спокойно, но его тело напряглось, как тетива лука . — Ты же знаешь ответ, — я хрипло усмехнулся. — Она ведь... — Знаю, что ты равнодушен, — он резко вытащил пальцы, заставив меня вздрогнуть от пустоты. — Но люди меняются. Может, тебе захотелось попробовать ее? Ты же не новичок в этом деле. Или предпочитаешь чужих невесток? Я вздрогнул, в шоке пытаясь возразить, но он перевернул меня на спину, ноги грубо раздвинув коленями. Флакон с маслом опрокинулся, и золотая лужица растеклась по простыне. — Н-нет, — я замотал головой, чувствуя, как его взгляд прожигает кожу. — Ты совсем придурок вспоминать ее сейчас!? Пытаясь перевернуться обратно, Себастьян лишь сжал мою голову покрепче, наклонившись к уху. — Я просто шучу, успокойся, — прошептал он сладко, облизывая шею. — Я не могу... с женщинами... — Не можешь или не хочешь? — его ладонь легла мне на живот, медленно сползая вниз. — Она ведь красива и твоя жена. Ты не пытался? Она не пыталась? Я вцепился в его запястье, останавливая движение. — Не издевайся, — прошипел я с раздражением. — У нас ничего не было. Себастьян замер, потом неожиданно рассмеялся. Его смех был теплым и пугающим одновременно. — Хороший мальчик, — он наклонился, слизывая слезу с моей щеки. Его рука вновь скользнула между ног, смазывая маслом уже свой член. — Приподними бедра. Я научу тебя тому, чему ни одна женщина бы не смогла. И мир сузился до точки – до его рук на моих бедрах, до шепота на непонятном языке, до боли, что превращалась в странное блаженство. Я понял тогда: он ревновал. И это делало меня сильнее. Он вошел не пальцами, а всей своей сущностью, неспешно, растягивая меня до предела, с мучительной медлительностью. Мне вскружило голову его дыхание, срывающееся на шепот; его имя, выкрикнутое мною как молитва и проклятье одновременно. Колючий жар прошелся волной по всему телу. Первое проникновение вспороло плоть огнем, и я впился ногтями в простыни, подавив крик. Но затем... медленное движение вперед, масло смягчало трение, превращая жгучую боль в непривычное давление. Его руки прижимали мне бедра, не сковывая, а направляя. — Дыши, не сдерживай себя, — шепот обжег ухо, и я послушно вдохнул, ощущая, как тело подстраивается под его форму. Не то чтобы боль ушла, она лишь изменилась, растворилась в пульсациях тепла и удовольствия, что растекались от точки соединения. Он вошел глубже, и я почувствовал каждую прожилку, каждый изгиб, будто мое нутро вдруг обрело новые нервы. Из моих уст вырвались глубокие стоны, которые я не в силах был сдерживать. Это не было похоже на тот первый раз, когда он прижал меня в агонии насилия, войдя с жестокой поспешностью. Тогда боль рвала на части, а унижение горело. Сейчас же он начал двигаться неспешно, ритмично. Каждый толчок вытеснял боль, заменяя ее нарастающим напряжением. Его пальцы нашли мою грудь, сжимая сосок до сладкой боли. Я выгнулся, чувствуя, как где-то внутри зажигается искра, разгораясь в пожар. Его губы коснулись позвоночника, целуя каждый позвонок, пока рука скользила вниз, обхватывая член. Двойная стимуляция заставила мир поплыть, я уже не понимал, откуда исходит удовольствие: от его движений внутри, от ладони снаружи или от зубов, впившихся в плечо. Он заставил меня перевернуться на спину, устроившись между моих ног. Я видел, как стекают горячие капли пота, заставляя выбившие пряди прилипать ко лбу. Переплетая руки вокруг его шеи, он ускорился, и волны удовольствия стали ближе, жарче. Я чувствовал, как его живот прилипает к моему, как его дыхание срывается на каждом толчке. — Тебе хорошо? — неровным дыханием произнес он, покусывая мою шею. — Да… — зажмуривая глаза, я отчаянно глотал горячий воздух. — Я больше не могу сдерживаться… Мне никогда не суждено его понять. Прозвучал глухой стон из его рта – звук грубый, животный, ничего общего с тем холодным Себастьяном, что правил мной днем. А после я почувствовал облегчение в заднем проходе, заметив, что он остановился. — Открой глаза, — приказал он, и я повиновался, увидев его над собой — волосы растрепаны, губы припухли от поцелуев. Я увидел его в ином, интимном свете, и теперь жаждал видеть его только таким. Он приподнял мою ногу, сгибая в колене, и вошел снова после небольшой паузы, теперь лицом к лицу. Новый угол изменил все: давление сменилось глубокой, почти невыносимой наполненностью. Я впился пальцами в его плечи, чувствуя, как мышцы играют под кожей при каждом движении. Наши тела стали ощутимо горячее, а кожа пропиталась смесью пота и возбуждения. — Не отрывайся от меня, — его ладонь легла на мою щеку, заставляя удерживать взгляд. Я не мог отвести глаз, а его зрачки расширились, поглощая коричневую радужку. Каждый толчок теперь отдавался не только внизу живота, но и в груди, будто он проникал глубже физического. — Да… — его губы мягко коснулись моих. — Ты прекрасен в своем падении. Он ускорился, теряя контроль. Я чувствовал, как его тело напрягается, как прерывается дыхание. Его рука вновь легла на мой орган, но уже с большей силой, желая заполучить мою эрекцию. Когда волна экстаза подошла к пику, вырвав немой крик, он выдохнул в ответ, вжимаясь в меня до предела. Струйки спермы заполняли меня, стекали где-то глубоко внутри, ощущаясь как теплый мед. Я же излился себе на живот. Мы замерли, сплетенные в судороге удовольствия. Он рухнул сверху, но не давил весом, лишь прижал лоб к моему плечу, и я услышал, как его сердце колотится в такт моему. Он не отстранялся сразу, как тогда, и его пальцы переплелись с моими, а губы шептали что-то на незнакомом языке, пока мир медленно собирался из осколков. Его губы все еще продолжали нежно покрывать мое тело поцелуями. Тогда, в моей комнате, я плакал от стыда и боли. Сейчас же слезы текли сами от переизбытка чувств, которые не мог назвать по имени. — Я люблю… тебя… — охрипло вырвалось из последних остатков сил. Он замер на мгновение. Тело, прижатое к моему, стало каменным. Потом медленно приподнялся, опираясь на локоть. — Что? Любишь? — палец скользнул по моей щеке, смахивая слезу. Движение было нежным, но голос холоднее зимней Темзы. — Ты не любишь меня. Ты не знаешь, что это такое. Я попытался отстраниться, но его рука впилась мне в плечо. — Ты любишь, как меняется мое дыхание, когда я внутри тебя. Любишь боль, которую я дарю вместо нежностей. Любишь иллюзию власти, когда я позволяю тебе цепляться за меня. Но это не любовь. Это зависимость. Его ладонь легла мне на грудь, чуть левее сердца. — Здесь пусто, Сирил. Ты пытаешься заполнить пустоту мной, как пьяница бутылкой. — Он поднялся, оставив на простыне пятно тепла там, где только что лежал. Провел рукой по волосам – жест усталости, который я никогда раньше не видел. — Учись различать. — Но ты же сам сказал, что я принадлежу тебе! — выпалил я, ощущая, как сердце заполняется знакомой горечью. Его холодные слова зажгли во мне что-то опасное. Себастьян остановился у двери ванной, не оборачиваясь. Плечи напряглись, пока он натягивал на себя шелковый халат. — Принадлежность не равно любовь, — он произнес это медленно, как диктуя глупому ученику. — Я владею твоим телом, как владею своим домом. Но ты же не говоришь, что любишь стены? Я вскочил, простыня соскользнула на пол. — Но ведь я люблю тебя! — голос сорвался на крик. — Ты не должен говорить за меня про мои чувства! Он медленно повернулся. — Ты ждешь ответных слов, ведь так? — бровь изогнулась в насмешке. — «Милый Сирил, я тоже тебя люблю»? Или, может, стихи станцуешь под луной? Он шагнул вперед, заставляя меня отступить до кровати. — Любовь – это не чувство. Это договор. Ты даешь мне право получать тебя, а я даю иллюзию, что это твой выбор. Вот и все. Его рука скользнула по моей щеке – парадоксально нежное действие после таких слов. — Не требуй от меня сказок. Мы оба монстры, притворяющиеся людьми. Я не сдержал порыв злости – моя ладонь хлестнула его по щеке с глухим хлопком. Голова его дернулась вбок, прядь волос упала на покрасневшую кожу. Но когда он медленно повернулся обратно, в глазах не было ни гнева, ни боли, а только ледяное спокойствие. — Не говори так, — голос мой дрожал, — Будто все, что между нами было – это ничто! Он невинно провел языком по внутренней стороне щеки, где, видимо, прикусил кожу от удара. Капля крови выступила в уголке губ. — Я и не говорю, что это ничто, — он произнес это тихо, почти нежно, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Я испытываю к тебе... чувства. Но не такие, о которых можно подумать. — Холодные пальцы коснулись моей дрожащей руки. — Знай меру. Он поднял мою ладонь к своим губам и поцеловал точно там, где от удара краснела кожа. Затем повернулся и скрылся за ванной комнатой, оставив дверь приоткрытой. Я стоял, глядя на свою ладонь, место его поцелуя горело, как клеймо. Потом я заметил его перчатку на полу, одну из пары, что он всегда носил. На внутренней стороне, у запястья, была вышита кривая буква «С», которую я когда-то принял за вензель. Я стоял голый посреди комнаты, повторяя про себя: «Мы оба монстры». Но в его глазах, когда он это говорил, читалось что-то вроде сожаления. Или мне просто так хотелось верить? — Тебе тоже нужно помыться. Заходи, — прозвучало из ванны.⊹──⊱✠⊰──⊹
Ложка звонко упала в суповую тарелку. Я вздрогнул, вынырнув из памяти. Перед глазами еще стоял тот поцелуй на ладони, но реальность настойчиво напоминала о себе: — Сирил, дорогой, ты не слушаешь! — выпалила мать. Жемчужное ожерелье дрогнуло на ее шее. — Ты же посетишь церковь с нами в воскресенье? Давно службы пропускать начал? — Да, да… — пробормотал я отстраненно, хватаясь за бокал с вином. Церковь. Себастьян, сидевший напротив, едва заметно усмехнулся. Его нож скользнул по кости с мягким хрустом. Он аккуратно разрезал мясо фазана, даже не глядя в мою сторону. Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. По столу тянулись вереницы хрустальных бокалов, отражая свет люстры. После внезапного «побега» тети Анджели из нашего поместья, и без того темная атмосфера лишь усугубилась. Это напряжение невозможно было не чувствовать, что-то изменилось в каждом из нас. — Мальчики, Себастьян, — отец отложил нож, его перстень с фамильным гербом глухо стукнул о фарфор. — После десерта составьте мне компанию в бильярдной. Привезли новый бренди с Ямайки – темнее ночи и крепче греха. Сиэль положил приборы параллельно тарелке – идеальный солдат, отрапортовавший о завершении миссии. — Благодарю, отец, но я слишком устал. Я, наверное, раньше лягу отдыхать, — его взгляд скользнул по моему траурному галстуку. — На завтрашний день у меня плотный график, требует сил. Себастьян провел пальцем по краю бокала, заставив хрусталь заныть тонким звуком. — Деловые люди теряют вкус к удовольствиям, — произнес он, обращаясь к серебряному подносу с фруктами. — Как жаль. Я незаметно приподнял уголки губ, не удержавшись от мысли, как Сиэль стал отражением меня в прошлом. Раньше я так же сбегал с ужина, как можно раньше. Он встал, отбрасывая тень на мать, все еще теребящую жемчужную нить. После десерта, прежде чем направиться в бильярдную, я остановил Себастьяна в уборной. Дверь захлопнулась, отрезав нас от мира хрустальных бокалов и притворных улыбок. Я щелкнул замком, прежде чем повернуться к Себастьяну, прислонившемуся к мраморной раковине с видом человека, ожидающего пустякового вопроса. — Это же ты взял вещи с коробки? — спросил я, наблюдая, как его расслабленная поза мгновенно сменилась напряженной готовностью. Он выпрямился так резко, что с грохотом опрокинул стоящую вазу рядом с собой. — Ты позволил себе... — он впился пальцами в край раковины, суставы побелели. — Ты оставил их без защиты? Где ты их прятал, не пойму, они пропали? — В-вчера, — мой голос напрягся в панике от его реакции. — Я заметил, что дверца комода, который всегда был заперт, приоткрыта и… Коробка оказалась пуста. Я подумал, что ты взял их! У тебя же был тот кинжал! Себастьян ударил кулаком по раковине, разбив костяшки пальцев. Я отпрянул от неожиданности, а мое сердце забилось быстрее. Паника нарастала. — Идиот. Безмозглый, наивный... Как я вообще мог доверить это, такому дураку, как ты? — он тяжело дышал, поправляя манжеты дрожащими руками. Вдруг замер, закрыв глаза. Когда веки поднялись, в них горел уже не гнев, а ледяная ясность. — Слушай внимательно. Если те фотографии попали в чужие руки… Себастьян провел ладонью по лицу, стирая маску гнева. В зеркале отражалось его настоящее лицо – древнее, усталое, не принадлежащее этому веку. Как бы грубо он со мной не обращался, но я впервые застал его таким огорченным и злым. Я отступил к двери, спиной нащупывая холодную латунную ручку. Под ребрами заныло знакомое предвестие приступа. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через горло. Я ощущал, как страх и стыд поднимается по позвоночнику, сковывая дыхание. Пальцы онемели, а в ушах загудел нарастающий шум, словно тысячи жуков шелестели крыльями. — Я... я не думал... — голос сорвался на хрип — Не думал? — Его шепот был страшнее крика. Пальцы впились мне в плечи сквозь ткань пиджака. — Эти фотографии – не просто компромат, Сирил. Я же доверил тебе их, а ты даже не удосужился спрятать в более надежное место! Так и знал, что нужно было забрать все. — Кто... кто мог взять? — выдохнул я, чувствуя, как под коленями подкашиваются — Если эта сука Анджела… Я ее найду и прикончу, — взревел мужчина, отворачиваясь к зеркалу. Себастьян открыл кран и умыл лицо, а после глубоко выдохнул, приводя себя в порядок. — Приди в себя, — внезапно приказал Себастьян, прикладывая ладонь к моей груди. Его прикосновение обожгло, заставив сердце бешено застучать. — Если ты потеряешь сознание сейчас, я оставлю тебя здесь гнить. Я вдохнул резкий запах цитрусового одеколона, смешанный с его собственной темной аурой – запахом ладана и мокрой земли. Теперь я мог понять то, что от него чувствовалось все это время. Глаза застилали черные точки, но я удержался на ногах. — Хорошо, — он одобрительно кивнул, как дрессировщик послушному псу. — Теперь слушай. Сейчас мы спокойно идем к Винсенту. Ты понял? Успокойся, мы решим эту проблему. — Да, — уверенно кивнул я, держась за его слова, как за последнюю соломинку, не дающую упасть в бездну.
