Мы новый мир построим

Через неделю состоялось заседание ЦК. Принимались окончательные постановления о положении в стране. 18 марта количество зараженных достигло четырех миллионов в Петрограде и его окрестностях, а в Москве и прилежащих территориях дотянуло до пяти. Что говорить о сотнях сообщений из других городов и населенных пунктов. Из двухсот миллионного населения бывшей Российской Империи более ста пятидесяти были поражены Вирусом. Это был крах борьбы. Профессор Хаусель только начинал свои эксперименты. И куда двигаться, что искать он понятия не имел. Где-то в глубине души медик рассчитывал на то, что люди в свое время привыкнут, поиск вакцины сам собой отпадет, и он сможет вернуться к обычным обязанностям. Утренние часы явились Льву Давидовичу вместе с недомоганием. Кружилась голова, тошнило, вставать совсем не хотелось. Списав это на общее утомление после напряженных дней, он все-таки поднялся с кровати. Натальи не было – за несколько дней до описываемых событий у нее случилось то, чего Лев совсем не ожидал. Хотя не ожидал больше всего он собственной реакции, точнее ее отсутствия. Жена оказалось омегой, а он ничего не чувствовал. Это стало для него поводом для опасения и разочарования. Для предприимчивого самоуверенного мужчины сей факт был не радостен - Лев не стал альфой. Успокаивал он себя лишь тем, что, вероятно, Вирус еще не добрался до него. Время придет, оно покажет. Поэтому на деликатные вопросы любопытствующих товарищей он неизменно отвечал одно и то же. Ибо кто мог бы проверить? Утро утопало в делах, суете и беготне. Ленин не показывался из своего кабинета. Увидели его все лишь на открытии заседания ЦК. Зал рукоплескал вождям большевистской партии. Облитые лучами прожекторов, они стояли на сцене, победно глядя вокруг. Пусть за стенами бушевал страшный Вирус, пусть безумие захватило бразды правления в стране. Но здесь, здесь, пока ничего не было потеряно. Начиналось обсуждение. Ближе к середине слово взял Троцкий. Члены ЦК затаились – трибун революции был красноречив как никогда. Десятки ярчайших фраз обрушивались на публику, искрометные, полные сарказма фразы и жестокая целесообразность – все это сочеталось в речи бывшего наркоминдела. - …Пусть империалисты, поджав хвосты, прячутся по подвалам! Они думают, там их зараза не достанет! Увы, как тяжки их заблуждения. Мы единственные, кто встречает эту опасность один на один, грудью защищая подступы. Противник непобедим. Пока. На первый взгляд, с ним невозможно тягаться. Но наши специалисты проводят дни и ночи в трудах и изысканиях! Они делают прорывы, шаг за шагом приближаясь к разгадке!... Если со стороны все было прекрасно, маленькие ладони трибуна били воображаемого противника в неистовой жестикуляции, голос его звенел в тишине вдохновленного зала, про себя Лев медленно и уверенно начинал паниковать. Дурнота достигла передела. Но она не была единственной, что докучало ему. Перед ним стояла кафедра, которая закрывала выше пояса. Это было неплохо, однако нараставшая эрекция, вызванная…Вызванная абсолютно ничем, несколько стесняла. Сначала он списал это на сидевшую в первом ряду Шуру Коллонтай, но слово за слово, минута за минутой, возбуждение не проходило. Наоборот, оно мучило его все яростней и сильнее. На щеках появились пятна румянца. Руки сжали дерево кафедры. В мыслях возник Зиновьев: «…Сначала плохо, будто отравление. Голова кружится несколько часов подряд. А потом начинается. Взбудораженность нарастает. Ни онанизм, ни минет от хорошенькой стенографистки, ничего не помогает. Просто с ума сходишь. Тронешь что-то, и взрыв внутри…Мрак.…На стену готов лезть. В конце даже застрелиться хочется» Небо! Кто угодно! Лев на мгновение зажмурился. Нет, нет, нет! Не то.…Быть того не может! Чтобы он…стал омегой?! Только не это! Почему он? Почему?! Троцкий попытался абстрагироваться от наваждения. Сорвавшись на фальцет, он гневно клеймил капиталистические страны, обвиняя их в аморфности перед лицом Вируса. Так продолжалось недолго, пока он не рискнул глянуть в лица своей публике. Внутренне содрогнувшись, трибун узрел напряженные взгляды товарищей - пронизывающие, вызывающие, терпеть их было трудно. Такими глазами смотрят собаки на проходящую мимо течную породистую сучку. Хотя от данного сравнения Льву стало тошно. Паника начала охватывать его. - … Мы видим, как на улицах насилуют женщин и мужчин. Мы видим акты бесчинств и вандализма. Болезнь уничтожает законы цивилизации и общества. Но с тем же наблюдаем каждый день и час, что капиталистические оковы ханжества и чванства рушатся. Мы вступаем в новую эру. Нам с этим жить! И сейчас вопрос стоит только один: как управлять вирусом, как сгладить последствия заражения… - Хватит! Шум нарастал. Лев запнулся: больше он не мог выговорить и слова – голос предательски ломался и дрожал. - Замолчите! – взревел вдруг Бубнов, срываясь с места. – Насилуют мужчин, говорите!? Что ж ты выперся, блядина, на сцену, раз сам течешь?! Не могу! Еще минута этого, и я, поступившись дисциплиной, на него кинусь! Обещаю, я сам тебя трахну, если сейчас же отсюда не уберешься! - Давайте его коллективно приватизируем? - горячо воскликнула из первого ряда Шура Коллонтай. – Товарищи, наш друг сам себя предлагает тем самым! Отличный пример свободной любви! - Он мой, камрады! Я его давно хотел… - донеслось откуда-то с балкона. - Отойдите все! Зал, словно море, начало штормить. Некоторые вскакивали с мест и, отталкивая друг друга, шли прямо к сцене. За них цеплялись – кое-где стихийно возникали драки. Сердце, и без того трепыхающееся в груди Левушки, ёкнуло. Трясясь, он вцепился в бортики кафедры изо всех сил. - Такой видный красавец, - крепкий неизвестный Троцкому большевик вырос перед сценой: один Бог ведал, что его удерживало от прыжка. – Спускайся, птичка… - вперед вытянулась рука с явным намерением сдернуть оратора со сцены. От одного запаха приблизившегося альфы у трибуна подкашивались ноги. Обливаясь потом, умирая от ненависти, страха и желания, Лев был готов схватить кафедру и ударить партийца ею по голове. Но его в очередной раз спасло провидение. Владимир Ильич, ставший и сам белее бумаги, вскочил со стула. Он отлично понимал, что все кончится большой кровью и вертепом в прямом смысле этого слова. Кроме того трясущийся Троцкий рисковал упасть в эпилептическом припадке от переизбытка чувств. - ВЫ! – заорал он на весь зал. Все замерли и вынуждены были взглянуть на Ленина: кого же он имел в виду? Вождь вышел из-за стола и направился к кафедре, к которой намертво прилип Троцкий. Встав рядом, он стиснул плечо большевика и яростно воскликнул: -Това’ищи! Вы не обалдели ли часом?! П’ев’ащаете заседание в х’ен знает что! И еще пытаетесь называться людьми?! Да вы как сво’а кобелей. П’ыгаете, зубами лязгаете! Бубнов, - ткнул он в партийца пальцем, - считаете, что Лев Давидович обнаглел? ‘азве он виноват в том, что стал таким?! Это вы с цепи со’вались. Вы называете себя п’иличным большевиком, интеллигентным человеком, а о’ете как клошар! Т’удно сде’жать свое либидо, - издевательски усмехнулся он. – Что вы так на женщин в п’ошлом не б’осались-то? Това’ищ Коллонтай, приватизи’овать будете собственного г’ажданского мужа, - он оглянулся и сделал знак напряженному Дзержинскому подойти. – Закончили дебаты! Феликс, - Ильич тихо сказал чекисту, - отведите това’ища Т’оцкого на ква’тиру. Ему нужен покой. - Нет.…Только не домой, - прохрипел Лев. – Меня…Я не хочу, чтобы кто-то меня видел … - Вас видел весь ЦК. Сами ‘азберетесь по до’оге. И отступив, дав бледному как мел Феликсу осторожно придержать за плечи Льва, он продолжил почти матом успокаивать взбесившейся зал. Кто-то из партийцев даже кинулся вслед за Дзержинским, но верные долгу и физиологии солдаты отбросили их от дверей. Искушение ушло, запах исчезал. Судорожно вздохнув, Александра села на место и усмехнулась: - С ума сойти! А еще альфой себя считал и хвастался. Выйдя за спасительные двери в пустынный коридор Кремля, Троцкий дрожащей рукой смахнул капли пота со лба. Опасность коллективного надругательства миновала. Теперь осталось лишь разобраться с остальным… Шатаясь, он шагнул к банкетке и тяжело упал на нее. Ноги его больше не держали. Рядом, возвышался Феликс в длинной, застегнутой на все пуговицы мешковатой шинели. - Вам сильно плохо? Мне надо отвести вас… - Куда угодно, только не домой! - сквозь зубы выговорил Лев. – Не хочу, чтобы дети или Наташа увидели…Она омега, это уже известно. Она мне не поможет. - Куда тогда? – безразлично спросил Дзержинский. - Не знаю…ради…ради Маркса, черт возьми, ради кого угодно! Чекист не глядел в сторону партийца: он просто протянул ему руку. - Идемте ко мне. Я предоставлю вам свою квартиру. Сам переночую у… Дверь зала скрипнула, и в приглушенном свете коридора возникла коренастая фигура наркома по делам национальностей. - Добрый вечер, - Сталин пристально вперил глаза в Троцкого. - Коба, что вам не сидится? – нетерпеливо процедил Феликс. - Видите, мы уходим… - Стойте. Иосиф медленно наклонился ко Льву и провел рукой вниз по торсу, по промокшей от пота рубашке, пока не дотянулся до вздыбленного гульфика. От касания Троцкий выгнулся дугой. Лицо нечеловечески исказилось, а изо рта вырвался надрывный стон. - Пошел вон от меня…- прошептал он одними губами. - Видите? – плотоядно ухмыльнулся Сталин, обращаясь к Дзержинскому. – Ему не отдых нужен. Ему нужен хороший… С хрустом сломанной челюсти он тотчас отлетел обратно к дверям. Взбешенный, Феликс погрозил ему. - Приблизишься к нему еще раз, - ноздри его раздувались, - я тебе шею сверну. Пошли! – рявкнул он Льву. - Не могу…Ноги не держат… Весь на нервах, забыв про поверженного Сталина, Дзержинский потянулся к сидящему и с усилием оторвал его от банкетки, подхватив на руки. Троцкий не был грузным и высоким, однако вес у него все равно был не маленький. Тащить его явилось не легким трудом во всех смыслах. Стоит ли говорить о том, что Феликс был альфой. Все и так очевидно. С самого утра, покуда шла подготовка к заседанию ЦК, его преследовал запах Льва. Сначала легкий, едва уловимый, но раз за разом он нарастал, приводя председателя ЧК в трепет. Провожая взором его спину в черном пиджаке, в мыслях Феликс видел надменную улыбку на чувственных губах, обращенную к нему одному. Видения, возникавшие в голове поначалу, были невинными, романтическими, однако они упорно преследовали. Когда он же встретился с Троцким перед самым заседанием, пришлось стиснуть зубы. Лев будоражил теперь совсем по-другому. Милая улыбка сменилась горячим ртом на члене. Феликс буквально чувствовал под пальцами жесткие завитки черных волос. Он стискивал их, заставляя двигаться быстрее, он толкался в глотку глубже, глубже…Ему показалось, что он сейчас не просто кончит, а собьет Льва с ног и здесь же на глазах десятков партийцев докажет заносчивому большевику, что есть революционная любовь. Знай Троцкий его мысли, он бы точно Дзержинского застрелил на месте. И сейчас Феликс скрипел зубами: все было пыткой. Жесточайшей, гадкой пыткой. Руки ходили ходуном – удивительно, как он не уронил Льва по дороге. Чертыхающийся, неразборчиво шипящий что-то в шею, Лев казался самим Дьяволом во плоти. Он не искушал – он просто принуждал. Весь мир сузился до человека в его объятиях. А дело всей жизни, цели, смыслы, всё превратилось в одно: владеть этим человеком. Немедленно. Перехватив трибуна революции поудобней, он распахнул дверь в собственную квартиру и почти бегом залетел внутрь, захлопнув ее за собой. Положить уже безостановочно стонущего Льва на широкую двуспальную кровать дело двух секунд, а после надо бежать, бежать, куда глаза глядят, прочь из Кремля. Срочно! Быстро! Матка боска! Он уже шел к дверям, когда Троцкий, тяжело дыша, окликнул его: - Феликс… Это звучало невероятно возбуждающе. Но Дзержинский, глубоко вздохнув, шагнул за порог комнаты. Он не мог. Нет, не мог! Он выше этого! Он не воспользуется положением, не унизит Льва. Ведь если он даже осмелился бы, то назавтра его бы ждала ненависть партийца. Троцкий бы никогда ему это не простил. - Феликс…Я прошу! - Что?! – взревел он, вцепляясь зубами в собственный кулак. - Не уходите.…Не оставляйте меня … - Я должен идти. Мне надо ехать на Лубянку! - Останьтесь! Я… - ЧТО?! Содрогаясь, Феликс вихрем ворвался в спальню: зеленые глаза его горели. - Вы не понимаете! – заорал он благим матом. - Вы ничего не слышите, да?! Не видите?! Что я чувствую то же, то же, что и те в зале! Бубнов, Сталин, Коллонтай! Я вас хочу! Вы не можете представить, что для меня сдерживать это желание…Я целый день вижу перед глазами, как… - он отступил назад. Весь в испарине, Лев приподнялся на локтях: - Как, что? - выдохнул он. - Ничего.… Прощайте. Cтрашным усилием воли Дзержинский заставил себя развернуться и выскочил из квартиры. Он провел двенадцать лет в тюрьмах и лагерях, выдержал пытки, болезни, голод, вшей и прочие мерзости, что даже умопомешательство не смогло его сломить. Внутри он выл в голос от такого исхода, однако знал, что сделал верно. Уши он заткнул, ибо вслед летело лишь одно: громкое, срывающееся в визг, волнующее до страсти. - Феликс…! Зайдя в кабинет на Лубянке, чекист тотчас же услышал, как разрывается трелью телефон. - Яцек, куда вы его дели? – в трубке слышался голос Ленина. – Наталья Ивановна весь номер мой обо’вала. - Он у меня. Но не надо к нему идти! У него…этот чертов симптом. - Думаете, я не догадался по ‘еакции зала и по вашему лицу? – язвительно поинтересовался Владимир. – Но п’изнаюсь, считал, что вы к нему не ‘авнодушны. - На что вы намекаете? – сглотнул Дзержинский. - Может я сделал и нек’асивый жест по отношению ко Льву Давидовичу, однако ваше п’исутствие ‘ядом с ним должно было все облегчить. Почему же вы уехали? Или закончили? - Прошу не вмешиваться в наши отношения! У меня жена в Польше с сыном, у него семья здесь, такая великолепная супруга, а мы не гомосексуалисты! По-вашему, Владимир Ильич, я должен был изнасиловать его и заслужить презрение?! - А я п’едложил вам сожительствовать с това’ищем Т’оцким? Я забочусь, че’т возьми, о своих това’ищах, и если они все с ума посходят, с кем я буду ‘оссией управлять?! На носу Г’ажданская война, а’мия нужна, а кто к’оме Т’оцкого массы подымет?! Где же будущий б’авый на’ком по военным делам? Где? Валяется у вас в ква’тире, изнемогая от возбуждения! - Я не поеду обратно и трахать его не буду! – прошипел Феликс. – Вы себя слышите? Это звучит как ахинея, как бред! Это омерзительно! Пригласите Александру Ивановну – ей, наверное, понравится. По мне, пусть хоть подохнет. Другие таланты есть. Извините, у меня срочные дела И чекист бросил трубку. На другом конце провода Ленин уронил лицо в ладони. - Ду’дом… - простонал он яростно. – Ду’дом…Хорошо Ма’тову. Поливай цветы себе, читай газетки. А я это ‘асхлебывай!Мать вашу. - Альфа! Альфа! Ха ха ха ! - умирал со смеху Григорий. – Ты представить себе не можешь! Тот, кто хвастался едва ли не всему Кремлю, что он здесь самец и женщины у его ног. Вот это позор! Половина зала мечтала кинуться на него! Замечательный позор! О, Маркс! – перевел, наконец, он дух. – Нет, это лучший день в моей жизни. Троцкий повержен, оплеван, осмеян! Главное, у всех на виду! Мрак… Идущий рядом Лев Каменев не был столь же весел, как его визави. Хоть отношения их после инцидента в гостинице, казалось, пришли в то же русло, его не покидало ощущение натянутости, подделки. Что улыбались они теперь, потому что так было принято много лет назад. Дружба не выдержала помутнения рассудка – в них обоих что-то треснуло. Заметив, что Лев давно уже молчит, Зиновьев остановился и тронул его за рукав пиджака. - Что ты? Он же заслужил это! Архипрелестно, как сказал бы Ильич, - оскалился во все тридцать два зуба Гриша. – Посмотрим, какие слухи поползут по Москве. А если об этом прознают западные журналисты.…О, ты не знаешь – Рид еще в России? У меня есть для него великолепная новость. «Times» и «The Manchester Guardian» подерутся ради того, чтобы напечатать это на первой полосе, - он вскинул руку и изобразил в воздухе заголовок, - « Великий Троцкий потерпел главное поражение!» Или нет, нет! Лучше так… - Замолчи, - поморщился Каменев. – Как ты груб, Григорий Евсеевич. Если бы такое же произошло с тобою? На глазах у полного зала? - Думаешь, Троцкий бы посочувствовал мне? Ха! «Григорий Евсеевич, - насупился он, изображая трибуна, - как же вы осмелитесь остаться в правительстве после такого? Крах! Вы должны освободить место более компетентному товарищу, который не будет зависеть от чего-либо». И это без сарказма, дорогой Лева! Он бы весь яд бы растратил на свои «комплименты». - Все равно не повод для глумления. У него жена тоже омега. Кто же ему поможет справиться с этим? Зиновьев хрустнул костяшками пальцев. - Что тогда стоишь и лясы точишь со мной, м? – высокомерно спросил он. – Беги, помогай Льву Давидовичу! Он это оценит! А потом сгноит, наизнанку вывернется, чтобы отомстить. - А ты? – разгорячился Каменев. – Ты будто меня простил после всего?! - Мы с тобою друзья, понимаем, что случилось. Ильич же тебя понял, когда мы ему рассказали. И я тоже. - Врешь! – Лев сорвался с места и быстро пошел вперед. Григорий нагнал его у самого входа на лестницу. - Лева, помилуй! Мы с тобой из-за Троцкого еще не ссорились! - Не в Троцком дело! – обернулся к нему Каменев: глаза этого спокойного человека метали молнии. – А в тебе, в нас! Нет у нас дружбы больше! Я на тебя спокойно смотреть не могу - перед глазами эта чертова ночь.… Все развалилось! Зиновьев был ошарашен: таким он не видел Каменева никогда. - Что же нам делать? – расстроено вымолвил он. – Я не хочу…Лева, милый, я не хочу этого! Мы с тобой так общались прекрасно, мне с тобою легко, просто, весело! Ты меня поддерживал всегда.…Как же? Они смотрели друг другу в глаза. В галерее никого не было. Кремль молчал. Их поцелуй, жадный, топящий все разногласия, тоже был безмолвен.