Мы новый мир построим

Утро выдалось солнечным. Лучи били в открытые окна, окрашивая занавески в теплый, золотистый цвет. Весна началась. Феликс спросонья по привычке потянулся к телефону. Но, не обнаружив его на расстоянии вытянутой руки, понял, что находился в Кремлевской квартире. Открыв глаза, он внимательно и долго глядел на лежащего рядом и мирно сопящего Троцкого, завернутого в плед. Прошедшие часы были как на ладони. И все-таки раскаяния или боле того отвращения Дзержинский не испытывал. Рассматривая спокойное, бледное лицо, он ощущал, как в груди становилось теплее. Меньше месяца назад он был в открытой конфронтации с этим человеком, а сейчас? Любовь? Что?! Какая любовь. Смешно думать. Приступ всеобщего безумия бросил их в объятия друг друга по ошибке, по стечению обстоятельств. Кто угодно мог оказаться на месте Феликса. Даже Коба. Исходя из этого, произошедшее можно было считать лишь случайностью. А рука сама собой потянулась к щеке Льва. Пальцы осторожно погладили кожу, очертили линию подбородка. В ответ на ласку Троцкий во сне улыбнулся и что-то неразборчиво пробормотал. Голова его шевельнулась, прижимаясь к протянутой ладони. - Лев? – тихо-тихо сказал Дзержинский. – Лев… - Феликс… Эта тихая, милая интонация произвела на Дзержинского эффект разорвавшейся бомбы. Впоследствии он предполагал, что виной всему были проклятые гормоны. Или что-то еще. Либо нечто совсем другое. Разницы для него не стало – нещадно придавив Троцкого к матрасу, он принялся его целовать. Первые секунды ему казалось, что теплые пухлые губы отвечали ему. Что Лев покорно позволял ему одерживать над собою верх. Но когда за всеми приятностями неожиданно последовал крепкий тумак, иллюзия растаяла. Перевернувшись, чекист упал на подушки. - Что вы…?! – прошипел он, потирая скулу. - Не что я, а что вы. В рамочках себя держите, дорогой мой Феликс Эдмундович, - злобно и сонно пропыхтел Лев. – Мало того, что я проснулся в вашей кровати, так еще здесь вы, лезущий целоваться! Я уповаю, мы вчера не обвенчались? - Где вы видели церкви, в коих венчают двух большевиков? Вы помните хоть что-то? – спросил Феликс. - Да. Помню. От начала до конца, - мрачно отозвался Троцкий. – Хотя, признаться, это не лучшие воспоминания. Счастья от ночи с председателем ВЧК я не испытываю. - Омерзение? Лев уставился в зеленые серьезные глаза. - Нет, - и губы его дернулись, будто он хотел сказать что-то еще, но передумал. - Так что же? Вы будете меня проклинать и никогда больше не заговорите? - Скорее я должен сказать вам спасибо. Именно его. Премного благодарен вам, Феликс Эдмундович, что спасли меня от необдуманных поступков и случайных партнеров, - с сардонической улыбкой заметил трибун. – Тем более это было весьма приятно. Ночи же со Сталиным я бы точно не пережил. - Пусть только попробует подойти… - сквозь зубы сказал Дзержинский, - я его… Бровь Льва взметнулась от удивления: - Вы мою честь и достоинство защищать собираетесь? Я, будучи мужчиной, как-то сам справлюсь. Ударить его и сам могу. Вы уже убедились. - Не сомневаюсь. Теперь. - Все-таки, должен я у вас прощения попросить. Я не нарочно. Когда просыпаешься от того, что тебя жадно целует товарищ по партии, первым делом хочется зарядить ему в глаз. У вас такого не бывает? Хотя собственно мне пора. Да, уже, наверное, часов десять, я бы хотел заглянуть к Ленину, - и, развернув плед, Лев, в чем мать родила, встал с кровати и огляделся вокруг. - Хотите чаю? – невозмутимо поинтересовался чекист. - Дома напьюсь, - махнул рукою Троцкий. – Времени, говорю же, нет. - Ленин уехал из Кремля. У него митинг на одном из заводов. Так что придется вам, Лев Давидович, дожидаться его. - Правда? - удивленно переспросил трибун. – Тогда надо хотя бы сходить к себе. Наташа очень волнуется… - Вы же сами говорили, что пока не хотите возвращаться домой. - Я имел в виду во вчерашнем моем состоянии, а оно, хвала Марксу, кончилось. В те странные утренние минуты мысли Льва впервые трезво вернулись к факту, перевернувшему его мироздание. Он был омегой. Только сейчас он понял это. Твердо. С ужасающей прямотой. И все, что свершилось вчера на заседании ЦК, заставляло волосы вставать дыбом. Позор. Люди, все товарищи, бывшие там, видели его состояние. Он чувствовал себя опущенным в грязь. Ничтожеством. Опозоренным навеки. Как, как он мог вновь выйти на ту же сцену, взглянуть на толпу, которая хотела над ним надругаться. Каждый теперь сможет плюнуть ему в лицо.…Все, к чему стремился он многие годы, было стерто одним вечером. Уважение, страх всей партии были размазаны каблуком по асфальту. От раздумий ему стало трудно дышать. Увидев, как побледнел Троцкий, Феликс вскочил с кровати и едва успел удержать его за плечи. - Вам худо? - Проклятый Вирус, - с истерическими нотками вскричал Лев. – Он меня уничтожил.…Уничтожил. - Что вы говорите, как вы можете…Лев, - чекист аккуратно усадил трясущегося Троцкого на постель, - Матка Боска, перестаньте! Вы не принизили себя. И ничего не потеряли. - Не успокаивайте меня! Не смейте.…Уйдите, оставьте меня здесь, оставьте в покое! Мне ваше сочувствие не нужно! - Лев… И не договорив, Феликс прижал к себе трибуна, неловко целуя. Лев фыркнул и попытался вырваться, однако его никуда не пустили. Мало-помалу чекист чувствовал, как сдается его товарищ, как движение рта становятся плавными, почти нежными. Его язык медленно скользнул по чужим губам, а следом толкнулся вглубь. Оторваться ото Льва позднее было задачей почти невыносимой. И все-таки, когда воздуха стало не хватать, он осторожно отстранился и посмотрел в голубые глаза. - Молодец, нашли выход из моей трагедии. Более всего меня волнует то, что я не чувствую к этому омерзения. Превосходно, - безысходность исчезла, сменившись извечным сарказмом. – Наплевать на позор?! Развестись с женой? Съехаться с вами?! Объявить, что мы радостно сожительствуем, став примером множеству педерастов?! Феликс, это лучше, что могло быть придумано. - Я ничего пока не высказывал. - Слышно. - Хорошо, я больше не стану целовать вас, - хмыкнул Феликс. - Это была лишь минутная слабость… Он осекся, увидев хитрую улыбку оратора и будущего наркома по военным делам. - Я чувствую, что за пределами этой квартиры меня ждут стыд и яд, капающий с каждого слова моих противников. Но вы правы. Не будь я Лев Троцкий, если не сумею вывернуться из этого! Я плюну в харю каждому, кто попробует напомнить мне об этом. А вы … - рука трибуна опустилась на грудь Дзержинского, - не оправдывайтесь. Помрачение рассудка, по-моему, не так плохо, как кажется. Если я никуда не спешу, у нас есть еще несколько часов, дабы насладиться этим вновь… - Вот как. И отчего вы решили так резко поменять свое мнение? - хмыкнул Дзержинский. – Или это очередной приступ остроумия? - Как с вами, чекистами, тяжело, - покачал головой Лев. – Ничему не верите. И с этими словами он притянул Феликса ближе. А дальше…Дальше, мой уважаемый читатель, Лев Давидович покинул кремлевскую квартиру Дзержинского ближе к обеду. С собой он уносил повысившееся настроение и легкий флер какой-то мечтательности. Откуда она взялась, объяснить и сам он не мог. А более всего он не мог объяснить, что заставило его броситься в объятия Дзержинского. Откуда с таким трудом он почти заставил себя уйти. « Нам не стоило сближаться до этой проклятой ночи. Если бы не наши чертовы задушевные посиделки, эти разговоры, взгляды глаза в глаза, то ничего бы не случилось! Но у меня нет причин для паники. Хороший акт никому не помешает. Было и было. Сейчас есть дела поважней!» И только он поставил эту импровизированную точку, как оказался у стола ленинского секретаря Фотиевой. На вопрос вернулся ли Владимир Ильич, он получил квадратные глаза женщины и ответ, что товарищ Ленин никуда не уезжал с утра, находясь у себя в кабинете. Губы Льва дрогнули в улыбке. Поляк, шельма, был хитрее его самого! Тем временем в том же Кремле, но далеко не в спальне, а на кухне за одним столом сидели два других партийца и не сводили глаз друг с друга. Чай давно остыл, масло на бутербродах растаяло, но загадочное молчание продолжалось и продолжалось. Григорий Зиновьев сосредоточенно кусал щеку изнутри. Мозги его лихорадочно работали. Проснуться в очередной раз с Каменевым в обнимку было, несомненно, славно и тепло, однако наводило на некоторого рода мысли, первой из которых была: что стоило делать дальше? Забыть и продолжать вести политическую работу, вернуться в Петроград? Действительно, к черту какие-то чувства, которые преследовали его вот уже некоторое время, к черту! Разве можно думать о том, чтобы любить Левушку?! Ахинея…! Примерно тот же арсенал находился в размышлениях Каменева. Это было мучительно, обидно, но был ли выбор у них, большевиков, высших партийных деятелей? Наконец, Лев взял кружку с остывшим чаем и шумно отхлебнул. - У меня есть только одна идея, - начал он безрадостно. – Если это и вправду что-то большое и серьезное, это не кончится через две недели или месяц. Надо взять, как выражаются англичане, timeout. Поглядеть, сможем ли мы быть не вместе. - Хорошо. Тогда сегодня же я уеду в Петроград. За мой вынужденный отпуск накопилось слишком много дел, - ответил Зиновьев, поднимаясь со стула. Завтрак остался нетронутым. - Ты уходишь? – спросил Лев беспокойно. – Ты обижен на меня? - Я согласен с тобою. Вот и все. Ибо в первую очередь надо прислушиваться к голосу разума. Может это побочный эффект Вируса, кто знает. - Любовь – побочный эффект? - Звучит отменно. Если бы я писал рассказы или романы, то вставил бы. Оно как раз подходит для теории Шурочки Коллонтай. Есть голая похоть, а все остальное лишь довесок. - Мне это не нравится. Я в любовь верю. - Посмотрим. Всех благ, товарищ Каменев! И не пожав руки другу, Григорий быстро ретировался из квартиры. Он сам не понимал, за что взъелся на Леву, однако мысли о разлуке были тошнотворны и печальны. Он только начал привыкать, как все дало зримую, кровоточащую трещину. Уезжать не хотелось. Да, Зиновьев думал о Петрограде, думал о делах, но делал это скорее для отвлечения. А сейчас оставшись наедине со своим одиночеством, он был расстроен до предела. Застыв посреди коридора, он тяжело вздохнул и решил пойти к Радеку. Напиться. Срочно напиться! Да, этого как раз и не хватало. Карлуша встретил его перегаром и идентичным мрачным настроем. От него ушла жена. Внезапно и бесповоротно. Причин, как ни бился, Радек не смог услышать. - Ты не можешь себе представить, как это подло, в такой час взять и бросить мужа. Этот Вирус, - сжал он кулаки, - как я его ненавижу! Если он преподнесет сюрприз как у Троцкого, я пойду и застрелюсь, честное слово, Гриша! Смешно думать, что я буду жить так.…А прости, ты же живешь. Что я болтаю? Давай выпьем! Они чокнулись очередной порцией спиртного. - Троцкий…Бедняга Лева! Мне так его жаль. Он такой самолюбец! А Роза стерва.…Вот! Он же думает, что все! Позор, клеймо! Педераст! А вчера товарищи, да и я тоже, только жалели его. С его вкусами и привычками…такое! Печально! А он думает, что это конец жизни. Нет, я, конечно, сужу со своей колокольни, однако думает! Точно думает. Если пережил ночь, и никто к нему не подвязался, то, как ему тяжело… - Феликс с ним был…Ик! - Нет, что ты, Гришенька. Наш шляхтич Яцек не такой. Он аскет. Альфа не альфа, кто его знает, но если да, то не тронет. Член галифе протрет, но не тронет. - К черту Троцкого! - Правильно, давай выпьем! – звякнул бутылкой Карл. - А вообще я ее любил,… - после очередной рюмки заявил Радек. - Любил! Изменял, но любил! А она…Стерва! Сволочь последняя! Пусть только явится на пороге, я ее отправлю гулять! Восвояси! Обратно! Он уронил голову в ладони. - Как же так, Гриша. Вот есть, есть, и вдруг нет! А я как баба вою.… Добилась. Видела бы, смеялась бы до упаду. Больно. Хорошо жили. Дожились. Как я теперь без нее? - Именно, - горько и пьяно шептал Зиновьев в ответ. – Как?