Мы новый мир построим

"Ты писем не будешь писать и стихов Про ревность и грусть, Не станешь моих дожидаться шагов, И я не вернусь" Fleur "Когда ты грустишь"

Минули три месяца. Давно на столицу бывшей Российской Империи спустилась жара, и жители ее, изменившись уже все до единого, тяжко переживали духоту июня. Отцвели яблони, и на смену им пришли яркие, чувственно пахнущие гроздья сирени. В буйстве сладких ароматов в сердцах и умах люда происходила собственная революция сознания. Люди медленно, с отвращением и опаской привыкали к новой жизни. Весна, пора любви и непонятных перверсий, осталась за поворотом, сменившись тревожными днями. Во многих уголках страны возникали волнения, белогвардейцы, справившись с собственными мутациями, выходили на тропу большой войны. Гражданская была явственна как никогда. Громом в чистом небе грянуло убийство графа Мирбаха… Жара поразила не только столицу, но и прохладные кулуары старого особняка, где помещалось издательство «Правды». Тем знойным утром Николай Бухарин, в отчаянии пытавшийся собрать последние остатки разума, дабы увенчать первую полосу газеты какой-нибудь сверхъестественной новостью, нервно ходил из угла в угол своего кабинета. По счастью, не испытавший никаких безумств на себе лично, Коля был озадачен выбором между монументальной статьей Троцкого о создании РККА, пестрящей тонной пропаганды и великолепных словес, и очерком Сталина, поднимающего голову вновь с национальным вопросом. Отдать предпочтение было тяжело.. Последняя имела не меньшую ценность в такую опасную пору, чем первая. Но отказаться от произведения товарища Бронштейна было подобно самоубийству. Троцкий, без видимых биометаморфоз, стал еще язвительней и жестче. Любой неправильный взгляд, слово, дело встречали в его лице жесткую критику, после коей хотелось удавиться. Особенно когда это происходило на глазах всего ЦК. Собственный же его позор на мартовском заседании был благополучно предан забвению, ибо ничего в сущности и не поменялось в наркоме. Рожать он не собирался. С мужчинами не жил. Не разводился, как сделали некоторые партийцы. Любовниц новых не завел. «Неинтересно!» - надули губы кремлевские сплетники. Из издательства его вырвал телефонный звонок. В трубке неразборчиво пробормотали про срочное присутствие на одном из митингов. Решив, что последнее было увлекательней, чем выбор, который он решил оставить на потом, Николай отбросил статьи и, приказав, удержать номер на пару часов, спустился вниз. Бухарин только собирался сесть в машину, как около крыльца затормозил «Бенц», из которого почти на ходу выпрыгнул как всегда элегантный Алексей Рыков. Ноздри большевика подрагивали от волнения. - Коленька, назад! – взревел он на всю улицу. Бухарчик, остолбенев, в тот момент понял, что значило для многих его камрадов-омег влияние альф. Поистине оглушающее и сногсшибательно. Алексей, быстрым шагом дойдя до друга, схватил его за руку и без лишних слов потянул обратно в недра особняка. Только на лестнице Николай смог выдавить из себя: - Что…да что, наконец, случилось, Алеша?! - Что-что! Просыпайся! Я только что оттуда. Немедленно на первую полосу! Сейчас же! Мирбаха убили! Редактор вызрился на большевика: - Как «убили»?! Кто посмел? - Черт ногу сломит в этом! Заговор против нас, Коля, - помрачнел Рыков. – К нему заявились двое, предъявив мандаты ВЧК с личной подписью Дзержинского! А потом бросили бомбу. Сами исчезли. Никого не нашли пока. Бухарин побледнел: - Ленин в курсе? Где он!? - Ленин в Кремле, и ему уже доложили. Наша же задача донести случившееся до людей! - Но подпись.…Неужели Яцек…предал нас?! - Вряд ли. Заговор, говорю же. Ставлю, - кинул он шляпу на стол в типографии, - рубль, что это эсеры. - Эсеры? Левые? - Прямые, - язвительно отозвался Алексей. – Думаем над статьей. Газету надо выпустить немедленно! - Но меня…меня на Михельсоне хотели видеть. - Подождут! Когда такое дело, подождет все на свете. Провокация! Мерзейшая! Взорвался трелью типографский телефон. Только ответив, телефонистка попросила подойти Бухарина. Коля в сомнениях, держа в руках блокнот и чиркая первые строки статьи, прижал к плечу черную, блестящую трубку. Звонили из Кремля. И говорили уже четко и отрывисто. Свердлов был явно взволнован. - Николай Иванович, восстали левые эсеры! - воскликнул он. - Нам срочно нужна поддержка «Правды». Нам нужно осветить это с правильной стороны! Рыков у вас?! - Да, у меня, - обернулся Бухарчик к Алеше, который немедленно встал у него за спиной в надежде услышать разговор. - Архипрекрасно. Вместе вы быстро справитесь с этой работой. Срочно, товарищи! Пока войска ВЧК будут вести с ними бой, вы должны подготовить умы народа, дабы он не переметнулся на их сторону! - Но кто будет читать во время восстания?! - Найдутся. Быстрее, что вы разглагольствуете! – с этими словами Яков яростно бросил трубку. - Что там? – вспылил Алексей, едва Николай вернул телефон на место. Он в волнении застучал пальцами по крышке стола. Весь вид его говорил о крайней степени сосредоточенности. Бухарин аккуратно оторвал лист блокнота и, скомкав, кинул в корзину для бумаг. - Восстание левых эсеров, - сказал он лаконично. - Ты выиграл рубль, Алеша. Однако придется нам поднапрячься. Григорий буквально влетел в кабинет Каменева. Он стремглав приехал из Петрограда, едва прослышав о волнениях в столице. С Левой он не виделся практически со дня расставания: мелочью были телефонные звонки, телеграммы с сугубо правительственными текстами. Немало усилий и нервов он тратил на удержание спокойствия в городе на Неве. Все, что было раньше, казалось сном, дымкой, что заволокла взор на мгновение. - Восстание?! Что, каков исход?! - вскричал он, опершись руками о спинку стула. – Столько внезапности, столько… - Подавлено, к счастью. ВЧК постаралось. - Феликс! Это правда, что его подозревают?! - В чем? – удивился Лев. - В связях с эсерами, в соучастии в убийстве графа Мирбаха. Его заместитель Александрович оказался предателем, но он сам? - Сколько слухов ты успел собрать, едва приехав. Дзержинский фигурирует в деле об убийстве как свидетель, но не больше. Чтобы он, благородный, пламенный большевик… - Оставь эпитеты для толпы и статеек. Мы не можем слепо доверять друг другу. - Но мы партия! Мы должны быть едины. - Единство, общность не подразумевают доверия. Можно найти более сильные причины для сплоченности. - И какие же? – хмыкнул Каменев: на самом-то деле возможность спорить с Григорием была ему по сердцу. - Желание добиться своего. А еще страх. - На страхе не удержаться ничему. Это будет лишь стадо, испуганно сжавшееся в углу. Партия это доверие, это общие цели, это предельная откровенность. - Как хочешь, - хрустнул суставами ладоней Гриша. – Но я с тобою не соглашусь. Я не считаю Дзержинского предателем или провокатором на службе эсеров. Однако прямо утверждать о его невиновности бы поостерегся. Зиновьев заходил по кабинету, рассматривая несколько висящих полотен: одно из них изображало Красную площадь на закате. Как расплавленный металл, свет, казалось, расплескивался по брусчатке, заливая ее багровым оттенком. Если долго присматриваться к этой картине, создавалось гадкое впечатление залившей все крови. От осенившей его идеи Григорий поежился. - Ты скучал? – ударило ему в спину внезапно. Пораженный, Григорий еле как повернулся ко Льву. Его самодовольное лицо исказилось. Сдерживаться стало вдруг так трудно. - Скучал? Отчего? – хоть голос еще не предал, оставшись твердым и невозмутимым. - По мне. Помнишь, мы договорились с тобою… - осторожно начал Каменев. - Ты мой друг, да, скучал, - бросил Зиновьев. – Как же без твоих умильных, неторопливых рассказов! - А если серьезно? Партиец оторвался от стула и зашел за тяжелый дубовый стол, за коим сидел Лева. С высоты роста Каменев казался безобидным интеллигентом, который был до ужаса тих. Но сам Гриша помнил, как мог быть обманчив этот образ. Как в глубине голубых глаз загорался огонь, как движения становились энергичными, резкими, как во всем облике Льва проявлялся именно зверь, а не человек. Головокружительное несоответствие. В данном омуте водились излишне опасные черти. От одного воспоминания которых Зиновьев сжимался изнутри. И сейчас, любуясь другом свысока, он незаметно сжал за спиною кулак, до боли впившись ногтями в ладонь. Не дать себе спуску. Не дать. Пусть он провел эти месяцы, мучаясь, невыразимо скучая по Леве, даже не признаваясь в этом себе. Однако все прошло не зря. Он смог побороть эту дурацкую привязанность. И чтобы сейчас просто разрушить так бережно возводимую баррикаду? Он не потерпел бы такого! - Мы с тобою друзья, Левушка. Ты мне нужен дабы общаться, говорить на тему политики, ситуаций в стране и в мире. Или хотя бы об искусстве. Вместе пить. Проводить время. Как насчет маленького брудершафта сегодня? Губы в обрамлении аккуратно подстриженных усов и бороды сжались в тонкую линию. Каменев снял пенсне и протер его платком. - Не получится, Гриша, - сдержанно ответил он. – Есть кое-какие обязанности. - В другой раз тогда. - В другой, - и глядя в спину уходящему Григорию, ему казалось, что не было никаких двух месяцев расставания. Все осталось также. Горько и мучительно. Тот же самый разговор, та же отсрочка, та же дружба. Снова спина в темном пиджаке, к которой хотелось прижаться лицом. Он попробовал сделать еще один шаг. Честно. Он попытался, потому что сделать его в открытую было бы настоящим безумством. И вновь ничего не вышло. Может, так и надо? Может, если судьба яростно отбрасывает людей друг друга, стоит смириться? К счастью, тишина. Посетители, лавиною пребывавшие в кабинет, иссякли. Можно было вздохнуть полной грудью. С этими мыслями Владимир Ильич откинул салфетку с тарелки, где с утра ожидали сырные бутерброды и с наслаждением надкусил один. Суматохи хватало. А сейчас стоило расслабиться. Поверженный мятеж тряхнул их. Тряхнул так, что они едва смогли устоять на ногах. Внезапность и энергия эсеров обезоруживали. Не подготовленные, ошарашенные, большевики едва справлялись с подступавшей опасностью. Перед ними явилась грозная сила. Сила, что хотела побороться уже не за места в Совнаркоме или ЦК, а за полную власть в государстве. Все было кончено. Еще одна проверка на крепость увенчалась успехом. Еще одна грязная провокация была уничтожена, размозжена о брусчатку столицы. В дверь постучались. Прожевав остаток бутерброда, Ленин громко пригласил гостя. Расстраиваться или сетовать уже не было времени. Оставалось лишь держать ухо востро. Вошел Феликс Дзержинский. Плотно прикрыв за собою створку, он быстрым шагом в грязных сапогах прошествовал к столу. Достаточно испытаний опустилось на плечи чекисту. И главным его промахом были его собственные подчиненные. - Товарищ Ленин, здравствуйте. Я пришел просить отставки. Это внезапное, странное начало ошеломило Владимира. Хмуря брови, он указал Феликсу на стул. - Что, п’остите? Какая такая отставка? - Я хочу снять себя полномочия председателя ВЧК. Я совершил слишком много непростительных ошибок, - ответил Дзержинский. – За такое полагается заключение или даже расстрел… - Полноте, Феликс! - Вот именно! – гневно воскликнул чекист. – Именно, я ничего не сделал. Я сротозейничал! Я оступился. У меня под носом мои же подчиненные плели гнусный заговор, а я был слеп. Мне докладывали о некоторых странностях, но я закрывал глаза! Это моя вина, Владимир Ильич. - Я знаю, какой вы фанатик своего дела, однако даже если вы действительно отнеслись легкомысленно, я не могу снять вас с поста. Кто к’оме вас? - Петерс. Отличная кандидатура. Он не подведет вас. - Да и вы тоже…Я не могу! – сказал Ленин. – Не могу. У вас исте’ика, идите, успокойтесь. - Я спокоен и совершенно серьезен. Прошу удовлетворить мою просьбу. Тем более вся эта ситуация накалила обстановку. Меня обвиняют в халатности. Если вы сами не обвините меня в ней, то я предложу вам, дабы я исчез на некоторое время. Пусть все уляжется. Так будет лучше для нашей партии. Владимир задумался: в рассуждениях Феликса было здравое зерно. Оставлять Дзержинского было неразумно. Его облик претерпел метаморфозы, как раз таки в худшую сторону. Оставить его – бросить тень на партию. Но и обезглавить ВЧК было бы неразумно. Зная неустойчивый характер Петерса, Ленин меньше всего хотел ставить этого человека у руля главнейшей организации республики. Тем более Феликсу были известны весьма завуалированные факты… - Ладно, - вздохнул Ильич, - я освобожу вас от поста. Испа'яйтесь. Там дальше, я думаю, мы сможем изменить это положение. - Я уеду в Польшу, - наклонил голову Феликс. - К жене и сыну? - Верно, я не видел их слишком долго, - равнодушно добавил он. Ленин сдвинул брови: в душу его, что, вероятней всего, существовала, закрались смутные подозрения. - Удачной поездки, - сказал он вопреки всему и увидел, как медленно повернулся чекист к двери. И тут Феликс дернулся, вспомнив о важном: опустил руку в карман галифе и протянул Ленину сложенный вчетверо лист бумаги. – Не затруднит вас передать это товарищу Троцкому? Внимательный взгляд карих глаз уперся в лицо Дзержинского. - Быть может, вы испа’яетесь и по другой причине? И как я могу быть уве'ен, что вы не исчезнете навсегда? - Да, я заслужил недоверие. Вы вправе подозревать меня, - твердо вымолвил Феликс. – Однако я буду на виду наших агентов и не подумаю даже о лишнем движении. Что касается письма, в этом нет причин. Я еще не настолько слаб, дабы удирать из-за безумия. - И вы сбегаете втихомолку, надеясь объяснить все запиской? - Владимир Ильич, кажется, еще два месяца назад, после заседания ЦК в нашем разговоре я расставил все точки над i. Между нами, как бы ни придумывали кремлевские сплетники, ничего нет. Поэтому-то tete-a-tete не уместен. - И все же вы написали письмо. Что ж, - положил Владимир бумагу около чернильницы, - не мне вас угова’ивать. Я пе’едам, не беспокойтесь. - Всего хорошего, - пожали они друг другу руки. И так же стремительно как появился, Феликс исчез из Кремля на два месяца. Ленин рассеянно повертел в руках записку. Кто бы мог подумать, что проявление Вируса, над спасением от коего продолжал трудиться профессор Хаусель, положит начало чему-то большему, чем просто сумасбродство? В глубине души ему отчасти хотелось заглянуть в содержимое записки, однако эти мысли он тотчас отогнал. Личные дела Троцкого и Дзержинского точно не касались его. Что бы ни придумывали. Что бы ни говорили. Спустя полчаса без стука дверь распахнулась, впуская в кабинет Льва Троцкого. - Взгляните, Владимир Ильич, - кинул он на стол пачку листов, - наркомат в развале! Я обязан привлечь военных специалистов, бывших царских офицеров. Иначе все пойдет прахом. Нынешних не хватает! Либо они полные кретины. Председатель Совнаркома устало пожал плечами в ответ: - Поступайте, как знаете. Я не буду вмешиваться в дела военного ведомства. - То есть вы полностью развязываете мне руки? – усмехнулся Лев. - Когда я их связал? – хмыкнул Ленин, косясь в сторону кипы бумаг, принесенной Троцким. – Вы как птица можете лететь и вить новую а'мию, как и когда угодно. Я могу даже выдать вам документ, в коем одарю вас ч'езвычайными полномочиями, - и, видя, как заблестели голубые глаза еврея, решил тотчас оборвать этот праздник самодовольства. – Ба! Так у меня для вас ко''еспонденция есть. Недовольный переходом от насущного к ничтожному, Лев присел без приглашения на краешек кресла и, закинув ногу на ногу, стал усиленно ею качать. - От кого же? - нетерпеливо спросил он. – Неужто жалобы на меня? - От Феликса Эдмундовича. Бледное лицо оратора слегка побагровело. - Жало…Вы…Спасибо, - встав, он взял он записку в руки и повернулся всем корпусом к двери. – И, пожалуй, я пойду, раз уж вы дали мне добро на все. - Идите. Доброго вам дня. - Вам тоже. Едва закрыв за собою тяжелые двери, Троцкий огляделся вокруг, дабы убедиться, что коридор пуст, и нервно вперил взгляд в корявый почерк. Письмо было в меру прозаичным. « Лев! К тому моменту, как ты прочтешь это, Кремль, да и вся Москва распространят слухи, что я был посвящен в планы эсеров через Александровича. Что это грубейшая, гадкая ложь, ты знаешь прекрасно. Но оставаться мне в Москве нельзя. Такой поступок бы усугубил мое положение, отразясь на партийной верхушке в первую очередь. Что за правительство будет держать во главе охранного аппарата сомнительную личность? Именно по данной зацепке пойдет большинство. Подставлять вас всех я не могу. Поэтому сложил с себя полномочия и уезжаю. Уезжаю в Польшу, к Софье. Прости, но наше «помутнение» продлилось слишком долго для просто не обременяющей связи. Мы не предложим друг другу большее. Так зачем стеснять дольше? Я все еще люблю свою жену, люблю сына и отказаться от семьи не смогу. То же сделаешь и ты. Пусть само время толкает нас в объятия друг к другу, пусть вирус позволяет мужчинам жить словно супруги, однако я не могу сделать этого. Я поддаюсь своим слабостям. Чаще и чаще. Сначала что тронул тебя, что не смог отказаться после, и, наконец, эта мерзкая история с мятежом и убийством немецкого посла. Я будто теряю хватку. А если это так, то места мне больше нет. Я бесполезен. Я негоден для революции и ее плодов. И первым шагом, дабы разрушить эту ужасную дилемму, я изберу разрыв с тобою. Все равно ты воспримешь это как потерю лишь физической близости, не больше. Прощай, Левушка. Надеюсь, я вернусь в Москву, чтобы искупить свои промахи» Едва письмо оборвалось, как захрустела бумага под холеными пальцами, безжалостно мнущими ее. Кровь бросилась в лицо Льву. Впервые он чувствовал словно пощечину, нанесенную наотмашь, грубо и предательски. Сжав зубы, он смог еле-еле прошептать: - Феликс, я тебя ненавижу!