Мы новый мир построим

«Где ты была эти дни и недели, куда указала лоза? Кто согревал твое в камень замерзшее сердце? Я знаю, во время великого плача остались сухими глаза, У тех, кто звонил нам домой и сулил нам бессмертье» Сплин «Небо в алмазах»

Дивно пахли лилии, цветущие на клумбах в садах. В предместьях Варшавы было тихо. Умиротворение спустилось на мирную деревушку, куда не доносились отголоски мировых потрясений, здесь никто не говорил о социализме, революции в России и тем более о Вирусе. Наверное, это было одно из самых счастливых мест на земле, ибо мало кто претерпел изменения, и жизнь продолжала идти своим чередом. Готовились снимать урожай, собирали клубнику с зеленевших грядок. Солнце было в зените, когда, поправив сползшую набекрень широкополую шляпу, Феликс разогнулся, оторвавшись от мотыги. Вот уже почти два месяца он жил здесь, сбежав прочь из России. Полол сорняки в огороде, набирал полные миски малины, стриг траву перед крыльцом. Он вернулся домой, к жене и маленькому худому как щепка сыну. Идиллия окружала его. Допросы, расстрелы, дискуссии, революция…за прошедшие дни все казалось лишь сном. Жизнь, настоящая жизнь была вокруг него – в каждом кусте в садике, в каждой срезанной травинке, в стрижах, летавших над каштанами, что подпирали небосклон. Здесь, на лоне природы он чувствовал себя снова юным, полным надежд. Казалось, сейчас отворится калитка в сад, и, широко шагая, войдет Эдмунд Дзержинский, его отец, живой, невредимый. Он опустится рядом на сухую от солнца скамью и, положив руку на плечо, скажет: - Фелек, я горжусь тобою… Нет! Дзержинский резко бросил шляпу на клубничные кустики у самых ног. Ничего не могло быть вечным, даже жизнь. Ибо она не могла заменить ему пламя борьбы. «Отец никогда бы не сказал этого, зная, как я оступился. И я тоже не прощу себя. Пока не вернусь назад и не исправлю все ошибки. Прошло почти два месяца, однако никаких вестей из России нет. Нужен ли я снова? Неужто промахнувшись, я обрек себя на вечный позор?! Нет, Ленин верил мне! Он не мог так просто отказаться, похоронить меня для революции и партии. Если в ближайшие дни никто не объявится, я сяду на первый поезд и отправлюсь в Москву». Издалека он видел, как на крыльцо вышла Софья и, выплеснув воду из кувшина на розовые кусты, вернулась обратно в дом. Она постарела за эти годы. Безжалостно время забирало у нее красоту, оставляя лишь усталые, грустные глаза на посеревшем лице. Но даже не глядя на метаморфозу, не замечая всего, оглядываясь в прошлое, где темнел ее гибкий стан, он чувствовал, как сердце билось ровно. Будто ее совсем не было. Будто он не любил ее. От мыслей его отвлек доносившийся со стороны улицы звонок велосипеда. Приближался почтальон. Когда Феликс дошел до ящика, след разносчика простыл. Лишь заслонка была оттопырена от свернутой в трубку варшавской газеты. Наверное, снова восхваления Пилсудскому, повышения налогов и борьба с «красной заразой». Но к удивлению помимо прессы в почтовом ящике лежал небольшой лист бумаги. Телеграмма! Короткая, в одно предложение, с адресом его дома, а отправитель… «Общество любителей звезд». « Астроному стоит вновь взглянуть на звезды»* Дзержинский застыл. Смысл послания был кристально ясен ему. Лучи солнца играли на серых, спокойных волнах Невы. С другого берега в шуме улиц доносился звук колокола. - Если подумать, то Петроград - коварное место. Сюда захотят ударить белогвардейцы, путь открыт через Пулково, - рассуждал Лев Каменев, медленно бредя с Григорием вдоль по Невскому проспекту. – С залива тоже есть возможность. - Да, да, я знаю, Лева, - отмахивался Зиновьев. - Однако мы не последние дураки, чтобы не обезопасить себя. Тем более время есть – удар нанесен по югу. Казань полыхает. - Свияжск оказался проверкой для нашей армии… - И для ее военмора, - усмехнулся Гриша. Лев в ответ скромно пожал плечами. - Не можешь не комментировать? Завидуешь Льву Давидовичу? Лицо Зиновьева скривилось: он оттянул ворот рубашки - было достаточно жарко. - Не смеши меня, Лев Борисович. Завидовать бравому наркому, который, почти как исчезнувший Феликс, железный? Непотопляемый? Пули его не берут, враги боятся, солдаты любят? Нет. - Я тебе верю. Какие могут быть сомнения! – усмехнулся Каменев. – Но признаю, что Троцкий великолепный организатор. Григорий порешил ничего не говорить. Они завернули на одну из улочек, и перед глазами промелькнула неприметная вывеска. Председатель Петросовета дернул друга за рукав. - Помнится, я предлагал тебе брудершафт, - произнес он, кивая на низенькую дверь. - Если не торопишься, можно отобедать здесь. Хорошее местечко. - Я ничуть не против, - согласился Лев. И вот они уже сидели в отдельном кабинете ресторана, с аппетитом поедая свежую форель. Блюдо было отменным, каждый кусочек таял во рту. Восторг был настолько велик, что Григорий поминутно рассыпался в благодарностях повару (благо, тот не слышал). Из общего зала долетела музыка, легкие эстрадные мелодии настраивали на игривый лад. Расслабленный, чуть выпивший, Зиновьев отстукивал знакомый ритм и травил разные истории. Оратор он был прекрасный, но байки давались ему как-то хуже. Лева улыбался в ответ, но не находил ничего забавного в том, что у кого-то из графьев на квартире были найдены украденные драгоценности из дворца или что одна из дочек некоего барона теперь трудится шлюхой в притоне. В этом, собственно, не было ничего удивительного и умопомрачительного. Глотнув мадеры, Каменев чувствовал, что алкоголь слегка туманит разум. Обшитые дубовыми панелями стены качнулись, словно желая приступить к танцу под музыку, лившуюся из зала. Партиец затряс головой, пытаясь отбросить наваждение. - ..Самое время было уезжать из города, бежать через границу и спасаться, а этот безмозглый возомнил, что справится с нашей ЧК! В одиночку! Урицкий, когда рассказывал, валялся на полу от смеха! И Белославский решил залечь у себя на квартире и ожидать. К нему, конечно же, пришли, а он через дверь отстреливался пулеметом! Это же хохма! - Да… - Лева, ты уже ни в одном глазу, я вижу, - съязвил Григорий. – Весь плывешь. - Как стены… - отозвался Каменев. – Сейчас потолок упадет. - Не надо, не надо. Давай, я вызову машину, и она отвезет тебя в гостиницу? - Нет. Все нор…мально, - он приподнялся со стула и внезапно схватил Зиновьева за руку, что спокойно лежала на столе. Думая, что другу поплохело, председатель Петросовета поспешно подался вперед, обхватив Льва за плечи. - Взрослый же человек, а не знаешь меры, - ласково прошептал он. – Пойдем, горе, я вызову шофера. - Не поеду, - замотал головою Каменев, сильнее вцепляясь в ладонь Гриши. – Никуда не поезду... Без тебя! Партиец аккуратно вывел его из-за стола и легонько толкнул в сторону двери. - Куда ж я денусь? С тобою поеду… - но договорить он не успел, ибо Лев резко развернулся и прижал его к той самой «танцующей» стене. Изумленный напором друга, Григорий лишь хлопал глазами как кролик, смотревший на удава. Каменев тем временем, будто совсем и не захмелевший, крепко прижал к груди его руку. Судьба загнала его в угол: больше молчать он не мог. - Я устал, Гришенька, устал от этой кутерьмы, – грустно произнес большевик. – Ты знаешь, что я за человек. Спокойный, даже робкий временами. И все превращения вовсе не делают из меня какого-то иного. Только на мгновения. Но совершив кое-что, я так и не могу забыть…и мне стыдно, что я такой малодушный! Что не могу пересилить себя и просто подойти, сказать тебе…! - Думаешь, я более дерзок, чем ты? Думаешь?! – прорезался голос у Григория. – Я как дурак полгода метался, не зная, как принять это для себя и как преподнести тебе! Мы давали друг другу месяцы, дни, строили комбинации, проверяли что-то! Лева! - вскричал он, обхватив друга руками. – Мы настоящие идиоты! Почему когда любовь перед тобою, нужно обязательно пытаться проверять ее?! - Я знаю! – с отчаянием воскликнул Лев. – Но кто оценит это, кроме нас? Нас затравят! - К чертям собачим! А Троцкий и Феликс?! - Феликс уехал и вернется ли, неизвестно! Думаешь, Лев простит ему это?! - Причем здесь эти двое! Дело в нас двоих, Левушка! – почти закричал Зиновьев. - Я люблю тебя… Каменев ошарашено и с тем же счастливо потупил взгляд. - Любишь? - пролепетал он. - Я тоже люблю. Кажется, всегда любил тебя… Гриша с нежностью заключил друга в объятия. - Наплевать на всех. Думаешь, мы одни такие? Не одни…Вот и справимся. Будем огрызаться. Будем бороться. Люди привыкают, мир же изменился. Новый он, и нам его строить… привыкнем. Что ты? Ну, что? – улыбаясь, спрашивал он, глядя в заблестевшие глаза Левы. – Я сейчас сам растрогаюсь! Будет тебе… - Какие мы дураки! Столько времени слоняться вокруг да около! – говорил Каменев, обнимая Зиновьева. – Я сейчас, ей-Марксу, разрыдаюсь. Они медленно вернулись к столу и, сев на соседние стулья, еще раз поглядели друг на друга. Долго, радостно, поистине ликующе. Григорий нарушил это безоблачное молчание: - Рыдать собрался, - засмеялся он, вновь прижимая Леву к себе. - Никто не поверит, что ты у меня альфа! - Соня, - донеслось от порога. Женщина обернулась, оторвавшись от посуды. В дверях кухни стоял ее муж, высокий, с коротким ежиком волос, обросших с июля. В руках его были лилии – темно-алые, с чернеющими бархатными тычинками, источавшие головокружительный аромат. - Феликс.…Это мне? Какая дивная красота! - Тебе, кому же еще. - Истинно, что за аромат! – воскликнула Софья, приникая лицом к бордовым лепесткам. – Благодарю тебя. Очень приятно. Он не дарил ей цветов многие годы. Да и не виделись они примерно столько же. Тюрьма, ссылки, революции - все это разлучило их. И вряд ли два месяца были тем сроком, что мог наверстать упущенное. - Ты дарил кому-то цветы в России? – внезапно спросила Мушкат. Она не была ревнива. Тем более за прошедшее время любовь, пылкость безвозвратно исчезли. Ее согревало одно его присутствие, задумчивый взгляд зеленых глаз, силуэт на фоне окна. Скорее она находила в нем больше друга, чем мужа, несмотря на близость. Радовало Софью еще то, что Вирус не коснулся ее. Прошло достаточно времени, дабы изменения проявили себя, однако ничего не последовало. - Нет, отчего ты спросила? - Захотелось. И… - тут она слегка сконфузилась, - новая болезнь. Пандемия. Тебя она затронула? Можно было солгать, только стоило ли? - Да, - ответил Феликс, подцепляя двумя пальцами малину. - Я альфа, как окрестили это специалисты. Самец, как бы вульгарно не прозвучало. - Ясно… - кивнула она. – Значит, у тебя были связи? Это женщина? Или мужчина? Щеки его заалели. - Мужчина… - Я знаю его? Или кто-то из твоих подчиненных? - Соня! – вскричал он вдруг почти с отчаянием. – Зачем это вспоминать?! Кому нужны воспоминания! Глупая ничего не значащая связь из-за безумия! Болезни! Софья почти испуганно отступила от стола. - Прости меня. Я больше не спрошу о нем. - Все в прошлом, - тяжело вздохнул он. – И как ни жаль, идиллии нашей, - обвел рукою кухню, озаренную лучами солнца, - конец. Лицо ее потемнело, губы сжались. За долгие годы Мушкат научилась понимать любые знаки, которые он подавал ей. Ибо слов здесь не требовалось. - Когда? – только спросила она. - Завтра. Мне пришла телеграмма, - ответил Дзержинский. - Я понимаю. Надолго? - Ты сама знаешь, что спрашивать глупо. Поэтому тебе стоит поехать со мною. - Оставить дом? – почти испугалась она. – Но на кого же? - Мы больше сюда не вернемся, не все ли равно? За эти годы ты слишком долго оставалась без партийной работы. Ты почти, должно быть, забыла, что это такое… - Нет! Что ты! Я ничего не забыла. - Собирайся, - коротко сказал Феликс. - Пойду, скажу Яну, что мы уезжаем. Уже на вокзале в Варшаве он нервно теребил билет, глядя, как залезали в вагон оба члена его семьи. Он не мог не увезти их обоих из Польши. Они все, что у него осталось. Кроме революции. Кроме… Он сжал костлявые пальцы в кулак, пытаясь сохранять спокойствие. Контролер пробил на картонке дырки и пожелал хорошего пути. Гремя чемоданами, он плелся впереди по узкому коридору к своему купе. Разместив семью и оставив Яна у окна глядеть на отправление поезда, он зашел в туалетную комнату в конце вагона. Феликс плеснул водой в лицо. Оно все горело. Он волновался. Но не возвращение в Москву тревожило его сердце. Новость и телеграмму он воспринял ровно, стойко, потому что верил, что это случится. «Кажется, все налаживается. У меня достаточно сведений о положении в Польше и Варшаве. Я виделся с нашими товарищами здесь, знаю обстановку и волнения. Это будет нужным для разведки и ВЧК. Я снова чувствую, как ноздри трепещут, как меня наполняет сила, что я готов не спать ночами и искать мерзавцев и врагов. Допрашивать их. Карать их. Я снова на страже. Никаких болей в груди, ни признаков туберкулеза. Я окрылен. Я готов быть вновь мечом революции. Больше вокруг меня не будет ни одного предателя, я буду прожигать каждую душу, каждое сердце, я буду бороться, не жалея себя! Я сгорю сам, но сделаю все возможное, дабы уберечь партию и революцию, уберечь страну! В этом мое предназначение…» Но предвидеть другого не сумел. Одна мысль преследовала его все два месяца. Один человек. Даже легкий вопрос Сони вчера выбил его колеи. Позабыть Льва, выкинуть его из жизни оказалось невозможным. И это снедало до боли. По приезде в Москву Феликс незамедлительно явился в Кремль, прямиком к Ленину. Владимир Ильич, слегка сонный, но как всегда сочащийся энергией, сердечно пожал ему руку и пригласил сесть. - Здравствуйте-здравствуйте, товарищ. Вы вовремя. Только вчера отстучали, и вы уже здесь. Что нового в стране? В правительстве? С этим вы ознакомитесь чуть позже. Скажу только одно: в нашей партийной верхушке радость. Лев Борисович и Григорий Евсеевич теперь официально вместе. Нашли друг друга, два одиночества. В пятницу небольшая пирушка, думаю, все там увидимся, - говорил Ленин с улыбкой. – Вирус социализируется. Ничего не поделаешь. Тем более они не первые в ЦК. Ну а вы? Семью привезли? Похвально! Архизамечательно, батенька. Теперь вы никуда не денетесь. Дзержинский нахмурился. - Что вы подразумеваете? - Что вы вновь председатель ВЧК, - ответил Владимир. - Хватит греться на солнышке, пора за работу. Никаких подозрений больше нет. Ничего на партию вы не бросите! С эсерами покончено, с Блюмкиным разобрались. Факта мятежа и вашего промаха больше нет! Если еще остались какие-то сомнения у вас самого, взяться за дела лучшее средство, дабы избавиться от них. Докажите, что вы не теряли хватки. Без вас ведомство хоть и работает, но над всем нужен железный человек. Петерс талантлив, но вы незаменимы, Феликс Эдмундович. Рад, что вы здесь. Губы дрогнули. Судорожный вздох вырвался из них. - Благодарю вас, Владимир Ильич. Я тотчас же поеду на Лубянку. А вечером перешлю вам подробный отчет о переговорах с нашими польскими товарищами. - А вы не теряли время! – усмехнулся Ильич. – Архилюбопытно. Я жду. - Доброго дня. И, повернувшись к двери, Феликс увидел, как в кабинет вождя без стука зашел Лев Троцкий. По паркету заскрипели высокие лакированные сапоги. Лев будто чуточку изменился за два месяца – лицо стало суровей, сдержанней. Одет он был по-военному: галифе, френч, шинель. И венчала все это фуражка. Непривычно было видеть его таким после извечных кокетливых, изящных костюмов, шляп и других европеизированных вещей. И особенно трудно было смотреть ему в глаза. - Ба! - воскликнул Ленин. - Лев Давидович, батенька, вы только с вокзала? Надо же! День приездов какой-то. Вот, Феликс Эдмундович, - кивнул он на застывшего Дзержинского, - тоже пожаловал. Троцкий искоса поглядел на чекиста. Смерил каким-то ледяным, незнакомым взглядом и протянул руку. - Здравствуйте, - сказал Лев, коротко пожав ладонь, - снова пост ВЧК? - Да, спасибо товарищу Ленину, - кивнул Дзержинский. – А вы уже были на фронте? - Как видите, только что из-под Свияжска. Ситуация переломилась в нашу пользу! - Великолепно, - Феликс медлил, что-то не давало ему переступить за порог. – Когда снова отбываете? - Через два дня, - бодро ответил Троцкий. И тут чекист осознал, что обращались к нему со знакомой презрительной интонацией, с коей Лев всегда говорил с большинством людей. Он совсем позабыл ее, зная совсем другой оттенок в речи оратора. Совсем иные нотки. - До свидания, товарищи, - побледнев, сказал Феликс и вышел вон. Но прикрыв тяжелые двери, он не решился уйти. Отпершись на перила галереи, стал терпеливо ждать, пока Ленин закончит переговоры со Львом. На что он надеялся? Что хотел получить от грядущего разговора? Как по-младенчески наивно думать, что разорвав всяческие отношения, он мог вновь запросто заговорить с Троцким! Зачем-зачем Феликс не уходил? Прошло пятнадцать, двадцать минут, но ничего не изменилось. Гнетущее ожидание давило на него. И вот, наконец, дверь приоткрылась, выпуская из недр кабинета военмора. Не заметив стоящего Дзержинского, нарком быстрым шагом двинулся к лестнице. В руках его были какие-то бумаги. Неудачно Феликс дернул его за рукав, желая остановить. Далеко неудачно. Испуганный, Троцкий весь содрогнулся и, нелепо взмахнув руками, поднял целый фонтан из листов. Зрелище было красивым, ничего не скажешь: бумага, как огромные снежинки, плавно оседала на белый мрамор лестницы. Но обладателю этих самых документов было не до созерцания. Озлобленный, он развернулся к Феликсу и, смерив его уничтожающим взглядом, закричал: - Мои поздравления, товарищ Дзержинский! Если вас не научили, как здороваться с людьми, то это прискорбно, особенно в вашем возрасте! Потрясающая шутка. Кто теперь это все соберет?! - Мы уже здоровались с вами, - сквозь зубы ответил Феликс. - А если так, то зачем вы вообще полезли?! Забывчивость – это заболевание! Только появились, уже проблем не оберешься. - Простите, я вам помогу, - он нагнулся, чтобы подобрать несколько листов, но Троцкий вырвал их из рук. - Мне от ваших извинений не легче. Не лезьте, ради Маркса! - рявкнул Лев. – Всего хорошего. Дзержинский выпрямился: в зеленых глазах его было смятение. - Я знаю, мои поступки были не приятны вам, однако, поймите, я не мог поступить по-другому! Я… - Хватит болтовни, - оборвал его Лев, ползая по лестнице. - У вас это выходит хуже, чем у Зиновьева! Я уже говорил: извинений мне не надо, - он вскинул голову и с ненавистью глянул на Феликса. – Вы уже все мне сказали в своем письме! Все сказали! И мне хватило. Кто-то поет вам дифирамбы, какой вы честный и благородный, но я этим сказочкам не поверю. Вы вытерли об меня ноги! И я никогда, никогда не прощу вам это! Документы были собраны, и, не сказав больше ни единого слова, не обращая внимания на Дзержинского, Лев сошел и исчез за поворотом коридора. * Намек на одну из партийных кличек Феликса