Мы новый мир построим

«Невозможно оправдаться, когда тебе не хотят верить» Франц Кафка

- Ты скажешь ему? - после достаточно долгой паузы спросил Ленин. Лев скривил губы: - Чтобы я еще унижался … - Унижение? Оно здесь п’ичем? - Ты сам передал мне записку два месяца назад перед его отъездом. Там Дзержинский ясно мне дал понять, что не намерен больше якшаться со мною. Подумать только! – он со злостью хрустнул суставами пальцев. – Я был для него подстилкой! Увлечением! Он радостно провел со мною почти три месяца, а потом сослался, что это не даст большего…Большего! Аскет Феликс хотел большего, а я не мог ему это дать! - Ты влюблен в него, - улыбаясь, покачал головой Ильич. – Никакой бы мужчина в зд’авом ‘ассудке не стал так пе’еживать после обычных сношений. Тем более у вас обоих семьи… - Наташа уехала к Цюрупе. Разводиться мы не будем пока, однако ты понимаешь, что все кончено, - вздохнул партиец. – А я еще и…Черт! - Не волнуйся, тебе нельзя волноваться, - заботливо сказал Владимир, подкладывая ему под спину подушку, на что Лев угрюмо ответил: - Плевать. Осточертело! Я не собираюсь и сил прикладывать, дабы сохранить это отродье. Оно мне не нужно, Кулигин после возращения с фронта сделает операцию и удалит его прочь - Он твой, Лева. Не чужой, не от любовницы или случайной женщины. Успокойся и обдумай это… - Мой, твой! – с омерзением выплюнул Троцкий. – Он Феликса! Пусть и заберет его себе. А я обойдусь! Угробить жизнь, лишиться всего, дабы быть осмеянным и оплеванным после еще одного позора! Ребенок… Я велю простерилизовать каждого бойца в армии, и никто, слышишь, никто больше не посмеет заразиться этой дрянью! Тон Льва был настолько злобен и непререкаем, что Ленину пришлось отстать от него. Все равно еврейчик был сейчас не в состоянии трезво оценивать положение. Может через пару дней полегчает. Главное, чтоб глупостей не наделал! Тем временем за дверью Феликс медленно сползал вниз по стене. Многого он не услышал. Свалившаяся новость была словно обухом по голове, а значит, если сейчас ничего не предпринять, он остался бы здесь дожидаться Ленина с Троцким прямо на полу. С трудом подняв себя на ноги, он двинулся в кухню и, не найдя там никого, залпом опрокинул в себя графин с водою. После освежения стало чуть лучше -по крайней мере, разум стал более-менее работать. Присев на табурет, Дзержинский закурил. Мысли путались и едва ли не орали благим матом. « Итак, что мы имеем.…Имеем. Абсурд. Катастрофу…невероятно! Вирус, чертов Вирус! Почему я раньше не думал об этом? Ведь все могло случиться. Все! Ах.…О чем я?! Так же я мог предполагать мятеж эсеров и предательство Александровича. Но не предложил. Начнем по порядку. Лев считает себя оскорбленным, считает, что я грубо отверг его. И просить прощения у этого гордеца я буду еще уйму времени. И то неизвестно, соблаговолит ли он принять извинения.…И венчает это факт его беременности. От меня. Небо, небо! Я упоминаю тебя слишком часто, однако что могу поделать, если бытность стала столь безумна, столь…реальна! Я не привык бросаться из огня да в полымя, однако сейчас…Я даже не могу представить, что делать. Повидать столько в жизни, пройти через ад, ссылки, тюрьмы, боль и пытки, но совершенно не знать, как действовать в подобной ситуации. Кто-то точно смеется над всеми нами, сотворив этот Вирус. А я не вижу ничего забавного…». Он положил окурок на стоящее одинокое блюдце и вдруг услышал шаги по коридору. Навострив уши, Феликс понял, что идут не к нему – звук ботинок и разговор удалялись. Выглянув из-за двери, он заметил, как мелькнули за поворотом сапоги Троцкого. Они уходили! Маркс знает, какая сила тогда заставила чекиста броситься следом. Последнее время он замечал, что в ровный отточенный ряд поступков стали вклиниваться абсолютно хаотичные, и это, признаться, совсем не радовало. Только дать Льву уйти сейчас, а завтра и уехать на фронт было бы самой огромной ошибкой. Но, к счастью, Троцкий и Ленин не покинули квартиры сразу. Вернувшись в зал уже без опаски, они направились к стульям, где Ильич оставил Надежду Константиновну вместе с еще парой большевичек. - Наденька, создалось дельце безотлагательное, и я должен уйти со Львом Давидовичем. А ты оставайся, веселись! – сообщил Владимир, пытаясь перекричать шум посиделок. Крупская изобразила на лице удивление: - Дельце? Володя, отдохни хоть сегодня! Ведь ты же виновник торжества… Хмыкнув про себя, поминая «языкастого» Зиновьева, Ленин со вздохом развел руками: - Я пе’вое лицо ст’аны, и на моих плечах колоссальный груз. Завт’а това’ищ Т’оцкий отбывает на ф’онт – мы обсудим последние шт’ихи в условиях войны. - А телеграф на что? – не унималась Надежда, будто что-то заподозрив. – Эх, не бережешь ты себя! Спорить с женой было трудно, однако наплевать на Льва было бы совсем по-скотски. Судя по тому, как заходили желваки по его лицу, он держался из последних сил, дабы не взорваться истерикой. - В д’угой ‘аз, Наденька. В д’угой, - демонстративно развернувшись, сожалея, что причиняет ей беспокойство, Владимир хотел взять Леву и ретироваться восвояси, как все планы нарушил Дзержинский. Появившийся словно из-под земли, Феликс протолкнулся через группу товарищей и, тяжело дыша, замер перед Троцким, возвышаясь почти на голову. Нарком дернулся в сторону. Но чекист повторил его движение, перекрывая пути к отступлению. - Что вам надо, товарищ Яцек? – как можно равнодушнее, спокойнее протянул Троцкий. – Я ухожу, не видно разве? - Нам надо поговорить! - коротко отчеканил Дзержинский. - Я не могу, спешу домой прощаться с сыновьями – завтра на фронт, как я уже упоминал. Всего доброго! И тут чекист сделал то, что скорее было бы уместно у него на Лубянке, чем с товарищами – крепко ухватил Льва за предплечье и развернул к себе. От вопиющей наглости момента нарком уничтожающе уставился на визави. - Какого черта вы меня держите? Уберите руки! – взвился он. - Уделите мне десять минут! Ваши сыновья уже не такие маленькие, чтобы ложиться спать в одиннадцать. - Они.…Да что я…! - с досадой произнес партиец и попытался вывернуть руку из железного объятия. Если бы Лев окончательно стал параноиком, то мог бы и заподозрить, что Феликсу все известно, однако пока ему казалось одно: чекист решил окончательно надоесть ему! - Поговорим? – лаконично предложил Феликс. - Пошли к черту! Освободите меня! Здесь вам не Лубянка! Энергичные дрегоналии и бодрая ругань не могли ни привлечь внимания. За пару мгновений их обступили остальные камрады. - Что здесь происходит? – протиснулся сквозь сгрудившуюся толпу Зиновьев. – Что…? - Феликс, зачем вы взбеленились так? – тихо спросил Ильич. – А вы, Лев Давидович, без скандала не можете! Уходите оба быст’о, чтобы не было поводов для глупостей! - Я с ним никуда не пойду! - яростно прошипел Троцкий. – Вы же обещали мне! Володя, - почти беззвучно продолжил он, - я с ним и минуты не выдержу! - Выде’жишь, если не хочешь быть ославленным на весь К’емль! С этими словами он встрял между двоих большевиков и с улыбочкой попытался отлепить руку Дзержинского. - Неужто вы желаете ом’ачить этот светлый, д’ужный вечер, Феликс? Ведь сегодня у нас в па’тии еще одно счастливое событие, - Ильич провальсировал к стоящим Каменеву и Зиновьеву. - Наши до’огие кам’ады – Г’иго’ий Евсеевич и Лев Бо’исович - наконец-то, от’инув бу’жуазную мо’аль и п’иняв последствия Ви’уса, ‘ешили,…Что бы вы думали! Быть вместе. Давайте же все позд’авим их! К тому моменту большая часть товарищей еще не догадывалась о настоящей причине посиделок. Поэтому громкое объявление Ленина, заглушившее даже игравшую музыку, довершило картину. На двух партийцев уставились почти пятьдесят пар глаз. Даже те, кто уже слышал, яростно выразили общее изумление. Понимая, что молчание лишь усугубит положение, Гриша горделиво выпрямился и, тряхнув гривой кудрей, залихватски воскликнул: - Да! Я люблю своего чудесного друга, товарищи. Сколько бы ни шокировали симптомы, сколько бы проблем ни возникало, я счастлив, что мировое бедствие расставило все по местам. Что я нашел камрада, - он потрепал Льва по плечу, - с которым можно провести жизнь! Каменев зарделся. В ту пору, да славен Маркс, фикрайтеров не существовало, и о слэше было ни слухом, ни духом, но после признания многим молодым большевичкам захотелось растаять от умиления. А другим от зависти. Речь подействовала и на отчаянных противников отношений подобного толка - через мгновения зазвучали дружные аплодисменты, крики и предложение выпить. - Ну, вот, - довольно сказал Ленин, - я гений дипломатии, батеньки. А вы вон отсюда, оба! - и достаточно грубо вытолкал Дзержинского и Троцкого из зала. Не успев понять, что к чему, партийцы оказались в пустом темном коридоре – лишь бра горели по стенам – и дверь в шумное сборище захлопнулась. Они остались наедине друг с другом. Владимир Ильич порешил, что это станет лучшим способом помирить чертову парочку. Ибо, признаться, от одного осознания всей ситуации его начинало уже мутить. Зловеще мерцал свет в искусно выполненных плафонах. Из-за закрытых дверей донесся голос скрипки, тревожно зазвучавший в наступившей тишине. - Я хотел поговорить, - прочистил горло Дзержинский. – Простите, если был чрезвычайно груб с вами… - Ваши извинения приняты. А я, правда, спешу! – Лев демонстративно развернулся и, двинувшись, был снова схвачен в плен. Жилистые руки председателя ВЧК развернули наркома к себе. - Хватит этого спектакля, - произнес Феликс взволнованно. - Неужели вы не видите, что я страдаю из-за этого чертового письма, что был…не прав! Что ненароком нанес вам оскорбление! Я не думал, что все обернется так! Что я… - лицо его исказилось, будто слова давались почти неимоверным усилием, - я… - Вы? – переспросил Троцкий с ухмылкой. - Я думаю о вас… Всегда. Постоянно. - Поздравляю, - саркастически бросил Лев. – Всякое в жизни случается. - Вы не верите мне, - убито заключил Дзержинский. – Что же заставит вас изменить свое мнение? - А как сами думаете? Пораскиньте мозгами, благо они у вас на радость умные. Если человек не хочет верить, ничто не заставит его сделать по-другому. От усмешки на пухлых губах оратора чекисту захотелось взвыть во весь голос: - Вы надумали себе! – сжав кулак, воскликнул он. - Вы уперты! Вы невыносимы! Сколько я должен сломать стен, сколько должен еще ходить за вами, чтобы вы поняли, наконец?! Я люблю вас, самовлюбленный гордец! Люблю! А вам наплевать.…Но мне не все равно, что станется с моим сыном! Внутри Льва все сжалось. Щеки побледнели, хотя этого и было не заметно в слабом освещении коридора. - Сын? Вы о Яне? А что с ним? – пытаясь свести к шутке, спросил он, чувствуя, как предает его голос. Руки, стискивающие плечи, разжались. - Я слышал… Вы скажете, что я подлец, но, ей-богу, вышло случайно… -главный чекист страны был…смущен?! - Я готов принять на себя всю ответственность. Это мой ребенок, я буду… - Вы остолоп! - отступил от него Троцкий: зубы его выстукивали дробь. – Вы..ВЫ… Идите к черту! Убирайтесь! Я не намерен говорить с вами, видеть вас…Вы мне противны! Ненавижу! И не успел Феликс вновь протянуть руку, как Лев бросился по коридору к выходу из квартиры. Створка захлопнулась перед лицом Дзержинского так, что едва не выбила ему зубы. С яростью толкнув ее, он вылетел в пустой холл Кремля. Величественное здание ответило тишиной. Ни один звук не нарушал ее, словно Троцкий испарился. - Лева! – крикнул чекист. – Лева, вернись! Если и нарком слышал его вопль, то вряд ли бы откликнулся. Оглянувшись по сторонам, по светлым мраморным стенам и высоким потолкам с остатками лепнины, Феликс решил не возвращаться в квартиру Каменева. Сердце его болело, и единственным способом заглушить все - было отправиться на Лубянку. - Папа, ты…почему ты такой взволнованный? – спросил Сережа, натянув одеяло почти до самых глаз. Лев подоткнул уголок пледа и рассеянно погладил россыпь темных, мягких волос мальчика. - Все нормально. Завтра я уезжаю - вероятно, поэтому. - Ты будешь стрелять? – продолжал допытываться сын. – Там же опасно…Ты должен защищаться. - Буду, куда я денусь. - Когда ты вернешься? - взял эстафету у младшего Лева. – Ты приедешь на день рождения? - Не знаю. Как будут дела на фронте. Лицо старшего мальчика слегка скривилось. - Ты думаешь не о том, - сказал он тихо, будто немного побаиваясь. – Ты чем-то занят в голове… - Конечно, занят, Лева! – внезапно рявкнул Троцкий. – Если есть дела, то думаешь о них в первую очередь. Вырастешь, поймешь, - продолжал он, чуть сменив тон. – Ладно, спите. Выедите к матери через пару дней. А сейчас спокойной ночи. Я буду писать вам. Он подошел к выключателю и нажал на кнопку. Комната почернела. - Спокойной ночи, счастливого пути, папа! – нестройно, но хором ответили мальчики. Он прикрыл за собою дверь и пошел в собственную спальню. Поезд отъезжал в шесть часов утра. У него было, по меньшей мере, пять часов, чтобы хорошенько выспаться. Хотя укладываться и не хотелось. Сон совершенно не шел. Мысленно сожалея о том, что накричал на сына, он опустился на краешек кровати и лег набок. В ушах все еще стояли собственные крики… «Ненавижу!... Вы остолоп… Убирайтесь! Не хочу видеть вас! Никогда…» - Феликс… Ты любишь меня. Дурак. Честный польский дурак, - едва слышно прошептал он. И медленно, с опаской опустил руку на живот. - А ты… Кто бы ты ни был там, ты живой. Живой… И Кулигин тебя вытащит, потому что ты некстати появился во мне. Очень некстати. Если бы не война, если бы не шаткое положение нашей власти, если бы не тысячи тех самых «если», то может быть я бы оставил тебя. Мальчик… Конечно, мальчик. Наверное, я бы назвал тебя Александром. Хорошее имя. Природа, вероятно, отдыхает на детях гениальных людей, но тебя бы я отправил в военное училище. Вышел бы прекрасный стратег, краском или разведчик. Вот так, - улыбнулся Лев. – Слышишь меня, отродье польско-еврейских кровей? У тебя точно были бы зеленые глаза, как у твоего железного папаши, остальным же пошел бы в меня. Ты бы вырос красивым мужчиной. Но, увы… Он вновь сел на заправленной покрывалом кровати. Все существо его было взвинчено до предела. Почти первый раз в жизни Лев чувствовал, что совершает какую-то ужасную, непоправимую ошибку. Гениальный разум давно просчитал все минусы и плюсы ситуации, постановив, что никаких раздумий быть не может. Его не поймут в партии. Его не поймут в стране и в мире. Он станет посмешищем. Не для такого финала он всю жизнь стремился к славе, к всемирной трибуне и своему месту в истории. Но что-то другое, прогрессивное, мудрое с легкой усмешкой шипело внутри: « Ты победил свой первый позор, ты вынес себя из грязи и более того укрепил свои позиции пуще прежнего. Разве ты не в состоянии справиться еще раз? Справиться и показать всем, что ты лучше, умней, величественней любого в этой чертовой партии, даже будучи…омегой. Вирус тряхнул мир, начав сущее светопреставление. Изменились позиции полов, упроченные тысячелетиями. Изменились взгляды на извечное продолжение рода. Но разве…разве перевернулась сущность человеческая? Разве человек перестал быть тем, кем он был? Пережив столько метаморфоз, столько катастроф, войн, угрызений, инноваций, разве эта живучая дрянь не привыкнет к новому укладу? Привыкнет. Сто раз подряд. И подгребет ситуацию под себя, чтобы каждому стало жить лучше. Человек, что бы ни происходило и ни вызвало полного уничтожения его как вида, всегда будет бороться и подстраиваться под новые условия жизни. Недаром генетики выделяют такое понятие как «изменчивость». Он изменится и выйдет на уже иной уровень, явив иные открытия, явив иной мир. Ибо человек творец. Не всесильный, но всеталантливый. Так что ты, Левушка, не всегда прав, полагаясь на свою логику. Временами стоит доверять и сердцу, и душе, в которую ты не веришь, а более того своей природе. В ней-то и заложены все столпы…» Лев очнулся от резкого звука с прикроватного столика. Стрелки будильника показывали пять часов ровно. Поднявшись, удивляясь, когда он успел заснуть, Троцкий ошалело посмотрел в окно: уже светало. Заглянув к мальчикам в последний раз, ласково потрепав их, спящих, по волосам, он привел себя в порядок, взяв кое-какие вещи, и спустился вниз, где у крыльца стоял готовый, разогретый автомобиль, готовый отвезти его на вокзал. Еще поздно ночью у профессора Хауселя была работа. Ну…как работа. Извечные, ставшие ночным кошмаром поиски вакцины или черт знает чего. Признаться, все чаще он приходил к выводам, что мировая медицина еще никогда не была настолько бездарна и так глупо не теряла время на бесполезные изыскания. За прошедшие полгода напрашивался единственный вывод: жить дальше. Спасения нет. Либо оно придет позже. Конечно, человеку, столь яростному искателю и победителю недугов, был неприятен такой плевок в душу, однако приходилось лишь развести руками. Когда же в полпервого в дверь постучали, медик встал и открыл посетителю. На пороге стоял человек, с коим Хаусель не был знаком лично, однако отлично знал о его существовании из газет, как и собственно его гость о профессоре. - Доброй ночи, товарищ Дзержинский. Мы не представлены друг другу… - Это лишнее, товарищ Хаусель, ибо я спешу и прошу меня извинить. Мы еще успеем познакомиться. - Да? – удивленный ученый отошел, пропуская главного чекиста. – Чем могу быть полезен? Феликс озирался на шкафы, заполненные документацией, на горы пробирок, микроскопов и прочей исследовательской техники. Он пытался собраться и сформулировать четко. - Вы…- помедлил он, - вы поставили товарищу Троцкому диагноз. Я хочу знать все подробности. - Диагноз? – прикинулся агнцем профессор. – Какой? Он чувствовал себя не слишком хорошо, но могу поклясться это простой ревматизм и переутомление! - Не лгите, - серьезно сказал Феликс. – Я знаю обо всем. Я бы не пришел сюда, если бы у меня не было на то веских причин. Он хочет убить ребенка, он договорился с Кулигиным. Вы можете ему помешать? Хаусель был поражен. - Ах…Да, я знаю о назначенном аборте, но это целиком решение товарища наркома. Я ничем не мог помешать ему. Данный факт есть выбор пациента. Он распоряжается плодом как частью своего тела. И почему вас интересует это? - Я отец этого ребенка, и я хочу видеть мою будущую дочь живой! – ответил Дзержинский. Бронепоезд предреввоенсовета, стоящий под парами, завораживал. Расписанный броскими лозунгами, обшитый листами железа, он выглядел поистине устрашающе мощно и величаво. На вокзале стоял аврал – делали последние приготовления. Погружали технику, оружие, грузили ящики с патронами, канистры с бензином для автомобилей, размещенных в отдельном вагоне. Набивали разными мелочами специальный отсек, созданный для хранения подарков красноармейцам: портсигары, шоколад, пистолеты. У грозного паровоза товарища наркома ждал начальник поезда. Козырнув, он пожал ему руку и доложил, что через двадцать минут они смогут отъезжать. Довольный, Лев стоял в окружении личной охраны на перроне, никак не желая зайти внутрь личного литерного вагона. Он будто ждал чего-то. Проснувшись в пять утра, он думал о том, чтобы поехать на Лубянку. Но тотчас отмел эту идею, ибо на нее совершенно не было времени. Задерживаться он не мог. Даже ради председателя ЧК. Наконец, чувствуя, как начало припекать утреннее августовское солнце, он оставил охрану и пошел к вагону. Руки крепко впились в поручни и подтянули тело на первую ступеньку. Позади, почти к самому входу на вокзал подъехал автомобиль. Из-за шума Лев ничего не слышал. Медленно он поднялся почти на саму площадку и в задумчивости оглянулся назад, чтобы полюбоваться Курским вокзалом перед отъездом… И то, что он увидел, выбило у него почву из-под ног в самом прямом смысле. - Лев! Лев! От звука этого голоса и одного вида бегущего Дзержинского, Льву почудилось, что ступени вагона исчезают. Неуклюже переступив с ноги на ногу, он ощутил, как сапог заскользил на металлической решетке, и сам он, всесильный нарком, падал куда-то на платформу. Высота была больше метра. Последствия для него были ясны. Он уже видел серый камень перрона и представил, как ударится корпусом об него со всего размаху, так что жизнь, которая зарождалась внутри него, обязательно и неминуемо погибнет. Но… Но… Две жилистые руки с неимоверным усилием вцепились в него, удержав от падения. Прямо перед глазами Лев узрел напряженное, мокрое от пота лицо Феликса. - Вы в порядке? – задыхаясь, спросил чекист, опуская наркома на платформу. Около них столпилась охрана. - Все…нормально, - сглотнул Троцкий. – Пойдемте в вагон, побеседуем. И теперь уже вместе, под неустанным контролем и страховкой Дзержинского, они забрались по железной лестнице и зашли в приемную салона. Тихо закрыв створку, Лев посмотрел на слегка ссутуленную спину председателя ЧК в темной шинели. - Вы меня…поймали. Спасибо, - сказал он, опустив взор. – Если бы не вы, я бы рискнул разбить себе лицо о камни. - Не только, - помрачнел Феликс. – Вы бы потеряли ребенка. Кровь бросилась в лицо Льву, однако кричать и снова повторять те же обидные слова, которые бросал в лицо чекисту этой ночью, он уже не мог. - Кто вам сказал? Или вы подслушали? – спросил он устало. - Я услышал, когда шел по коридору в квартире Каменева. Вы говорили с товарищем Лениным. И я был у Хауселя. Он рассказал мне все. Ведь это мой ребенок… - шагнул чекист Троцкому навстречу. – Моя маленькая девочка… Пожалуйста, Лев, я хочу, чтобы вы поняли меня до конца. Мое письмо и бегство были необдуманны и глупы, я дико испугался провалов июля, я не мог больше терпеть и поэтому решил исчезнуть. Да, мой камрад, я струсил. Струсил как последний дурак, поэтому решил разорвать с вами всякие отношения. Но забыть вас не в состоянии. И мне все равно, что скажут окружающие. Я приму любые обязательства, любую ответственность на свои плечи. Я останусь навсегда, - он осторожно коснулся щеки Льва кончиками пальцев, - я уже не могу уйти… - Это из-за ребенка? Чувствуете себе виноватым? – ушел от прикосновения Троцкий. - Чувствую, что люблю вас, - мягко ответил Феликс. – Люблю всем сердцем, насколько бы невыносимым и взбалмошным вы ни были. Лев глядел на него в упор: сложно было ответить, что именно за чувство плясало в голубых глазах наркома. - Я устал убегать и вынуждать себя любить из-за приличий, из-за долга. Может, это и самая огромная ошибка в моей жизни, ну и пусть. По крайней мере, я буду счастлив, - продолжал Дзержинский. – И глубоко плевать, что будут думать другие. Мне с вами жить, а не с кем-то иным, - он повторил попытку и аккуратно взял Льва за кончик всклоченной бородки. – Любить вас, вздорного, кричащего, злобного, талантливого, безумного, красивого. Если бы я не чувствовал к вам ничего, то никогда бы не провел с вами первых трех месяцев. Не касался бы вас, - рука его скользнула по груди оратора, - не целовал бы, - он перехватил холеную маленькую ладонь и запечатлел на ней поцелуй, - не желал бы столь отчаянно… Они, сами того не замечая, оказались у самой стены вагона. Феликс легонько надавил на плечи Льва, пришпиливая его к темным дубовым панелям. Но Троцкий не сопротивлялся. - Я поверю вам, - произнес он одними губами. – Нет, что вы, просто верю… Мне уже, кажется, некуда деться. Не спастись от этого всепоглощающего чувства, - он насмешливо и с тем же искренне всмотрелся в лицо чекиста. – Я вас полюбил, Феликс Эдмундович, как бы это абсурдно ни звучало. Подсознательно с тех самых посиделок за чаем. И не смогу вас отпустить… - откуда-то донесся пронзительный гудок, - во всех смыслах, мой камрад, ибо поезд отправляется, и вы сойдете на следующей станции в Калуге. - Что ж, я согласен, - улыбнулся Дзержинский. – С вами хоть на край света. - Любите вы красивые фразы, - прыснул Троцкий в ответ. – Но все-таки… - Что? - С чего вы взяли, что это девочка? Это будет мальчик, и я назову его Александр. - Когда родится, узнаем. Но если девочка, то Ирина. - Хорошо, будь, по-вашему, - Лев задрал голову, дабы чуть сократить их разницу в росте. – Феликс…Феликс… Скажи мне кто о сегодняшних перипетиях год назад, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Ибо все так сумбурно… Не говоря ни слова, Дзержинский осторожно обнял Льва и уткнулся лицом в черные, жесткие волосы оратора. Троцкий прерывисто вздохнул и обхватил чекиста руками. - Феликс, почему же я так люблю повторять твое имя? Оно у меня на устах почти полгода подряд. Чертов Яцек, и с чего ты такой особенный? – шептал он, ухмыляясь. – С чего такой умопомрачительный, что затмил всех женщин и мужчин мира? Может, от того, что мир уже другой?... - Мир меняется, мы тоже меняемся. И в этой борьбе я выберу простой ход: все или ничего, - почти невпопад отвечал Феликс. - И, по-моему, я получил все, о чем мечтал.